Глава 19. Горький дым в трактире Хлым (2/2)
Как поняла Ирина Геннадьевна, эту самодеятельную артистку здесь знали все, потому что мужики и бабы из зала стали выкриками просить, чтобы она исполнила две песни: «Дочкин плач» и «Бусинки». Примерно такие названия, если перевести на русский. Ни одну из песен Иванникова, разумеется, не знала. Подыграть женщине вызвались сразу двое мужиков с длинными дудочками.
- Барыня-госпожа, можно я покушаю? – попросил Оллар, моляще глядя на Ирину Геннадьевну и ее изобилие на столе. – С работы только, не успел домой забежать! Мне хоть немножечко!
- Конечно, кушай, что ты спрашиваешь, дурачок! – спохватилась Иванникова. – Бери вот мяска тебе, и кашки… И не немножечко, а сколько хочешь!
- Благодарствую, госпожа-матушка! – Паренек тот же принялся с аппетитом поглощать предложенную пищу, а Иванникова с умилением смотрела на него, подкладывая куски получше из своей тарелки и поглаживая его по голове.
- Кушай, ангелочек мой! Совсем изголодал?
- Чего еще изволите, госпожа? – Рядом с Иванниковой как из-под земли вырос мулат-официант, который, неодобрительно глядя на Оллара, начал убирать использованную посуду.
- На-ка, братец, тебе на чай! – Иванникова покровительственным жестом вложила парню в карман купюру. – А то совсем я вас загоняла! Скажи, молоко у вас есть?
- Благодарствую, госпожа-барыня, спаси вас Бог! Простите, не понял? Молока изволите?
- Да, обыкновенного молока? Олли еще мальчик, у него еще организм формируется. Олли, ты молоко пьешь? – Иванникова вспомнила, как у Стеллы была непереносимость лактозы, и ей было чрезвычайно стыдно, что этот «мальчик-подросток» вызывает у нее, взрослой бабы, отнюдь не материнские чувства.
- Пью, барыня! – Олли с первой космической скоростью поглощал то, что положила ему Ирина Геннадьевна.
- Молока у нас не бывало, но, коли надо, найдем! Простите, барыня-госпожа, а молока ВАШЕГО, белого, или НАШЕГО желаете?
- А любого! Наше по сравнению с вашим диетическое будет!
- Сию минуту!
Прислужник исчез со скоростью ракеты, а Иванникова, уперев подбородок в кулак, поневоле заслушалась пением Атэ. Та пронзительным голосом, со слезками на щеках, пела о страшной судьбе маленькой девочки, которую продали в другое имение, насильно оторвав от матери. И вот она пела, как она сидит на телеге и роняет слезки, а матушка бежит за ней, зовет ее, простирая к ней руки. Похоже, что женщина знала, о чем пела, и выступившие у нее на глазах были совсем не наигранными.
Иванникова вдруг со страшной силой ощутила тоску и сочувствие к героине песни, будто это происходило с ней. Песня тронула ее до такой степени, что Иванниковой больше всего на свете захотелось по волшебству очутиться на месте описываемой драмы, да не с голыми руками, а хотя бы с плазматом Никонова или, ладно уж, с легким ПП «Кипарис». Ох, она бы там устроила Крампус-на-Майне!
Иванникова доселе и представить себе не могла, что обыкновенная акустическая песня, набор, казалось бы, примитивных звуков, и совсем немудреные слова, могут пробудить такие эмоции. И эти примитивные, буквально выструганные из деревящек, музыкальные инструменты будто плетут звуковые кружева вокруг слов песни, ровно столько, сколько надо. Безо всяких усилителей, без сложной аппаратуры, без нейроизлучателей сильный, пронзительный голос женщины, не профессиональной певицы даже, вынимает душу, разрывает ее на атомы. Вот оно, искусство-то!
А ведь на Земле 24 века эмоциональность уже давно была признаком слабости, индикатором невротических заболеваний, а сильные отрицательные эмоции – печаль, горе, переживания о горькой судьбине или о неразделенной сильной любви, - остались, по сути, в прошлом. Даже смерть родных и близких людей не была больше убийственным горем, которое человек переживал наедине. Десятки психологических служб поддержки немедленно выходили с осиротевшим человеком на связь для оказания помощи и поддержки, звонили друзья и совсем незнакомые люди со словами утешения, в соцсетях организовывались группы поддержки… В особо тяжелых случаях социальная служба организовывала курсы реабилитации для человека, со сменой работы и места жительства. Так было с Татьяной, когда погибла Моане, - соцслужбы буквально бились об упрямство Тани, которая почему-то не шла им навстречу, а пряталась от них, будто в раковину. Утрата любви тоже не была трагедией, - найти нового партнера, для отношений любой продолжительности, было не проблемой, хоть в тот же день. Всемирная Система Управления и Контроля Федерации считала, что излишняя эмоциональность вредит и человеку, и машине, поэтому сделала все, чтобы негативные эмоции люди испытывали по минимуму.
На Земле все потребности людей были удовлетворены с лихвой. Исчезли голод, нищета, печаль одиночества и неразделенной любви, практически была уничтожена преступность. Младенческая смертность на всех континентах была сведена к нулю, смерти по неестественным причинам на всех континентах не превышали пары десятков в год. У среднестатистического землянина за всю жизнь и поводов для печали-то было не так много. И большая часть землян вообще едва бы поняли, какую беду, какое горе переживает маленькая девочка, героиня печальной песни.
Или нет?! Вон как затихла публика! Подгулявшие мужики-селяне смолкли, сжали кулаки, бабы-крестьянки и молодые девушки утирают слезки. Многие здесь не понаслышке знают, помнят еще, что такое тяжелая рабская доля… Но стихли и земляне! Вон кусает кулачок Эльза Майснер, вон насупилась Ромуланская…она-то что здесь делает? Вон сжали кулаки ребята с машиностроительного завода… Да и у нее, у Иванниковой, глаза на мокром месте! Ох как способны понять земляне чужую боль! Вот только привыкли земные юноши и девушки не печалиться и нести свою беду сквозь жизнь на вытянутых руках, а, взяв в руки оружие и инструменты, своротить источник горя и зла под гору. В отличие от гуриассийцев, у землян был богатейший опыт свержения, сбрасывания со своей шеи всяких хозяев, господ, олигархов, миллиардеров, фюреров и гангстеров. То, что у гуриассийцев пробуждает печаль, скорбь и набожность, у землян рождает гнев и желание взять винтовку в руки.
И тут Иванникову пронзила догадка. А ведь человеку необходима печаль, так же как и радость! В небольших дозах, как лекарство, но необходима! Печаль рождает сострадание, эмпатию, а скорбь заставляет переосмысливать свою жизнь, критически оценивать ее. Да и в конце концов, учит ценить, беречь хрупкое счастье. На совещании Чуйков задал вопрос, - что ищут земляне, дети высокотехнологичного межзвездного мира в гуриассийском секторе? А, может, и ищут они как раз не баб и не выпивки, и не возможности подраться, а ПЕЧАЛИ? Печали, скорби, чтобы попереживать, всколыхнуть душу, чистых, неразбавленных человеческих эмоций, страстей, если угодно?! И потому так популярны у людей до сих пор старая музыка, классическая литература, восстановленные копии старых фильмов, где можно плакать и ненавидеть, а не современный описательный реализм и производственные драмы, которые и драмами уже не назовешь. Не хочет человечество расставаться со своими эмоциями, не хочет превращаться в бесчувственные механизмы! И не потому ли высшие машины, та же Лилия 651Х такое значение придает человеческим эмоциям? Может потому что эмоции, душевные страсти, неудовлетворенность – и есть корень творчества, корень всех инноваций, начало творческих поисков, метаний, путь к новым открытиям и изобретениям?
- Олли, милый… И ты тоже знаешь, что такое неволя и нарушение личных прав? – с тревогой спросила Иванникова у молодого хилликийца.
- Как же, знаю, барыня-госпожа! Матушку однажды чуть до смерти не засек барин! – невесело ответил Олли. – А уж плетью по спине, так это как хлеб к обеду, каждый день! Я думал, я в клетке на морозе не выживу, когда нас на улицу выставили. До сих пор помню, как меня маменька согревала, а сама коченеет, дрожит и плачет…
- Никогда больше такого не будет! –воскликнула Иванникова. – Не допущу! Руки повырываю с корнем! Иди ко мне!
- Спасибо вам, госпожа-барыня! – искренне поблагодарил Олли «барыню», которая обняла его, прижала к себе и нежно гладила по голове. – Ей-богу, умереть бы так хотел, в ваших объятиях, ровно в раю! Покамест не разгневались за какой-нибудь грех.
- Я тебе умру, дурак! – рассердилась Иванникова, дергая своего кавалера за ухо. – Ты молоденький, тебе еще жить да жить!
- Не поймете вы, барыня! – немного укоризненно сказал молодой землепашец. – Вы-то госпожа богатая, а мы, простой люд, живем по воле Божьей, да по воле барской. Захоти Господь, да барин, им достаточно пальцем щелкнуть, и нет тебя! Сколько мне прожить? Лет сорок, дай Бог, да только умереть по-разному можно! Батюшку моего, считайте, насмерть запороли, нас с матушкой чуть не уморозили ради потехи! Потому и смотрю я на вас, как на богиню, со страхом да молитвою!
- А вот теперь представь, дурачок, что никакая я не богиня! – поднапряглась Иванникова. – А простая баба, которой никак в жизни не везло! Первый муж меня с ребенком бросил, второй бросил… Жизнью я рисковала в «горячей точке», меня чуть не убили несколько раз! Мужика любила, так у него сердце встало, второй в бою погиб, третий, пока жил со мной, все о другой грезил… И вот осталась я одна, да двое дочек взрослых уже, одна замужем… Один ты у меня остался! И так хочется… по-бабски, чтобы хоть в чье-нибудь плечо уткнуться да разреветься! Тебе хорошо, ты молодой красавец, за тобой девки бегать будут! А я кому нужна, старуха?! Вот такая я барыня! Хоть ты меня утешь немножко, поделись со мной своей молодостью, пока я жива еще… А то настолько тошно, что застрелиться иной раз хочется!
Олли смотрел на нее, казалось, абсолютно тупым, отстраненным взглядом. Но, похоже, мальчишка понял ее, потому что в следующий миг сорвал с себя простенькую вязанную безрукавку и водрузил на плечи Иванниковой:
- Дозволь, барыня, поухаживать за тобой по-мужицки! Тут, вишь, дует, а вы в легкой одежонке-то! А на улице зима еще! Ты прости за дерзость, барыня-госпожа, но вот так, с голыми ногами сейчас ходить нельзя, попростужаете себе все! Так матушка моя говорит!
- Ну, поухаживай! – приятно удивилась Иванникова, запахиваясь в крестьянскую одежонку. Пожалуй ты прав… такая она теплая!
- А вы, барыня, ее так и забирайте, коль не побрезгуете простой одежей! – расхрабрился молодой мужичок.
- Что-то замерзла я… Прав ты… - Иванникова, глядя тоскливыми глазами побитой собаки на сильного молодого парня, наклонилась назад, спиной в руки к кавалеру, напрашиваясь на ласку. Оллар барыню понял – раскинул руки, будто ангел крылья, и обнял, прижал к себе земную женщину, коснувшись кончиком носа ее щеки. А потом, как бы невзначай положив ладонь ей на грудь, коснулся ее губ поцелуем, как делают куалийцы. Иванникову дважды просить было не надо, - она тут же ответила на поцелуй, прижав его сильную ладонь к своей груди.
- Только сильно не сжимай! Аккуратно, нежно, будто воздушное пирожное трогаешь… Ну, хватит, а то люди вон смотрят!
- Барыня…И-ра! – Олли, распробовав главное «блюдо», тяжело дышал. – Дозвольте вам еще угодить! Уж больно вы сладкая!
- Нравлюсь? – улыбнулась Ирина, пальцем поглаживая молодого кавалера по ушку. – Подожди, сладенький мой, я сейчас! Отойду на секундочку!
- Как изволите, барыня!
Так как Ирина выпила много вина, она просто не могла не посетить туалетную комнату. Выйдя оттуда, она была в ярости и направилась к трактирщику:
- Стой! Смирно! Вот кого я сейчас убивать буду! Ты в дамское давно заходил?
- А на что мне в дамское заходить, я же не дама! Почто гневаться изволишь, госпожа? – Бывший псарь, стоя перед недовольной Ириной, стал потихоньку втягивать голову в плечи, как черепаха в панцирь.
- Да как, что такое? – кипятилась Ирина. – Это же элементарная гигиена! Хорошо, я с собой стерильные салфетки ношу! Это же полная грязь и антисанитария! Кухня-то у тебя хорошая, а вот сортир – грязнее некуда! Ладно мужики втроем в одно ведро поссать могут, а мы, женщины, - мы же приседаем на эту грязь, дурья твоя башка! А там не то, что присесть, - стульчаки, похоже, той же тряпкой моют, что и полы, на отъебись! Ты знаешь, сколько там бактерий?!
- Госпожа-доктор, не гневайся ты на меня! – заморгал глазами-семафорами Зелро. – Я трактирщик, мое дело готовить! А на сортиры уборщица есть!
- Нет, братец! Ты за все заведение ответственен! И за чистоту в отхожих местах тоже! – Иванникова протянула хозяину несколько запакованных капсул. – Скажешь своей уборщице, чтобы отдельное ведро на унитазы готовила, разводила это средство и им мыла! И проверишь за ней! Если что, я ей выскажу все, как женщина и как главный врач! В другой раз приду, увижу такую грязь – не обижайся, своей властью главного врача запрещу куалийцам твое заведение посещать и сама больше не приду! И это я еще в мужское не ходила! Схожу, - держись тогда за свои кастрюли!
- А … может Олли что не так сделал? – жалобно спросил Зелро.
- А вот это еще поглядим! – ухмыльнулась Ирина. – Я у тебя третий номер не сегодня занимаю! И чтоб там все белым-бело сияло, чтобы я простыню увидела и русский снег вспомнила! Гляди мне! И вина туда подай с закусками!
Пригрозив трактирщику, Ирина с легким сердцем направилась к своему столику. Зал шумел, гремела плясовая музыка, мужики и бабы в пляс пустились, а земляне почему-то заразительно смеялись, показывая пальцем на сцену. А на сцене играл импровизированный оркестр народные хилликийские часту… Так, стоп, а хилликийские ли? И скрипки у них есть? Точнее, гитара-скрипка? У землян переняли? И музыку переняли? Мотив песни подозрительно напоминал одну старую земную песню, которую Ирина слышала последние несколько лет своей жизни довольно часто…
- Да ладно? – удивилась Иванникова. – Твою же мать! Это же «Хава нагила!» И этот питерский упырь здесь?!
На сцене рядом с оркестром, к величайшему ужасу Иванниковой, с виртуальной гитарой наперевес, как какая-то рок-звезда, отжигал сам Дэвид Иоффе с лицом, как у кота, нализавшегося сметаны с валерьянкой вперемешку. Бывший муж Стеллы Жю Сет и Ирины Иванниковой в нарядных темно-синих брюках, атласной изумрудной рубашке с галстуке в бриллиантах, задавал тон всему оркестру, а его ноги выписывали кренделя, как у лидера класса на школьной дискотеке. А хилликийским пейзанам задорная, веселая еврейская песенка пришлась по вкусу. Ишь как отплясывают!
- Хава нагила… Хава нагила… Хава нагила вэ нисмеха! – горланил довольный Иоффе.
- Вот гнида! Еще и радуется! Двум бабам жизнь сломал, и хоть бы *** по деревне! – вытаращила глаза Иванникова.
Вдоволь порадовавшись жизни, веселенький Иоффе под всеобщие овации спустился со сцены и с довольным жалом продефилировал мимо Иванниковой к столику, где его ждали две восхищенные крестьяночки, ровесницы Олли.
- Добрый вечер, Ирина Геннадьевна! И вы поближе к трудовому народу решили? А как новый командующий спрашивал, такие невинные глаза делали?
Иоффе снял небесно-голубой пиджак со стула, облачился в него, в то время, как одна девушка с влюбленными глазами поднесла ему стопочку, а вторая уже держала наготове ложечку с местным салатом. Похоже, Иоффе, как настоящий стратег, решил брать крепости оптом.
- Ай да молодец, барин! – восхищались крестьяночки, курчавенькие, фигуристые полногрудые девушки, каждая ростом едва до подбородка высокого петроградца. – Как молодой!
- А я и есть молодой! – Иоффе с торжествующим видом обнял обеих красавиц за талии и коснулся носом одной и второй. – Я, если надо будет, на вас на обеих женюсь!
- Ах ты ж гад ползучий! – зашипела взбешенная Иванникова. – Дэвид Аркадьевич, можно вас на секундочку?
- А шо такое? – издевательским тоном поинтересовался Иоффе.
- Ты что творишь? – Иванникова посмотрела на него, как на растлителя малолетних. Тебе вообще не совестно? Сколько этим соплюшкам лет?! Они же тебе в дочери годятся! Ты бы хоть Шинджу гостинец какой прислал, папаша херов.
- Мне стыдно?! – удивился Иоффе. – Я на них прямо в зале не лезу и языком не вылизываю, как ты своего школьника за занавесочкой! Вот где стыд-то! Не вам, Ирина Геннадьевна, мне мораль читать-то!
- А ты что, шпионишь?! Я женщина свободная, холостая и теперь, заметь, полностью гетеросексуальная! Что хочу, то и делаю! Понял?!
- Понял. Ко мне какие вопросы?! Такая же фигня! Ревнуешь, так и скажи!
- Я?! Ревную?! – Иванникова, демонстрируя свое изумленное возмущение, накренилась вперед, к бывшему мужу и потерла мизинцем бровь. – Ну, у вас и самомнение, товарищ Иоффе! Да я радуюсь, что с меня свалился камень в виде вас! И обнимайтесь, и целуйтесь с этими секушками сколько влезет! Бедные девушки, они не знают, с кем они связываются! Хотя… Они же, верно, за деньги?! Не ты им нужен, а деньги твои, Иоффе, вот они тебя и терпят!
- А твой пастушок, я погляжу, с тобой по любви большой, до гроба! – поставил руки на бока Иоффе. – Поэтому его надо деньгами и подарками заваливать, чтоб не сбежал к НОРМАЛЬНОЙ, молодой девушке? Типичная стареющая нимфоманка!
- Да уж поискреннее твоих фей! Он молодой трепетный мальчик, которого никогда не касалась женщина! – принялась заступаться за своего кавалера Иванникова. – А у твоих шлюшек на лице написано, что ты у них, наверняка, даже не тридцатый!
- Ничего! Старый конь борозды не портит!
- Да ради бога! Главное, чтобы старый конь с его-то сердечком на этих бороздах копыта-то не откинул!
- Ну что же! Не самая плохая смерть! А вы спешите к своему дошкольнику, пока он не остыл и не надрался!
- Да с удовольствием! Только бы вашей довольной морды не видать! Дон Жуан херов!
Злющая Иванникова, чуть не врезавшись в официанта, направилась к столику, где ждал ее Олли.
- Скотина! Тварь! Да нет, не ты! Муж мой бывший! Тоже здесь зависает, с какими-то шаламындрами! Зря время не теряет, хотя формально мы еще в браке!
- Он обидел вас, госпожа? — напрягся подвыпивший Оллар. — Хотите ради вас морду ему набью?!
- С ума сошел?! Не вздумай, не стоит он того! Пусть отвисает со своими девицами, раз совести у него нет, при живой… Олли! Повинуйся мне, мой красавец! Пойдем наверх уже! Сил нет, как хочу твоей молодой силы испить!..
21.03.2347 года, 4:20 утра. Сталинград-на-Болхиа, гуриассийский сектор, трактир ….
…Еще было темно, а Ирина Иванникова поднялась с гостиничной постели, - жутко мучила жажда. В рту было сухо и кисло от крестьянского вина, в голове мутно, на душе серо, на теле - ощущение налипшей грязи. В последние годы, Ирина Геннадьевна была больная до чистоты, и трактирной мебелью и посудой она откровенно брезговала, хотя ей очень нравилось здешняя атмосфера. Понятно, что на данном этапе развития гуриассийская цивилизация не знает, что такое настоящая стерильная чистота, от которой стали так зависимы земляне.
Но было и другое ощущение грязи. Липкой, душевной грязи… Было такое впечатление, будто ее изнасиловали, хотя она сама только что не лезла на своего молодого любовника. Было чувство стыда перед этим мальчиком, что она фактически поигралась с ним в любовь, употребив его, словно живую игрушку. Было стыдно… перед Иоффе, которого она все еще любила, хотя и терпеть не могла за … за многое. Именно поэтому, наверное, Иванникова, костеря Дэвида Аркадьевича на чем свет стоит при свидетелях, так до сих пор и не подтвердила их развод на сайте гражданского состояния, ссылаясь на забывчивость.
Она вспомнила прошлое… Их полузабытые, будто из другой жизни, встречи со Стеллой Жю Сет в самарской гостинице… Их сумасшедшую, страстную, обжигающую страсть. С ней она жила, с ней она чувствовала себя королевой по жизни. Когда это было? Была ли это она, Иванникова? А после сорокового года Иванникова будто бы умерла, а на ее место пересадили чужую личность.
Ирина надела местный халат, который тоже казался ей недостаточно чистым. Другого, однако, нет… Когда она придет домой, она наполнит ванну с дезинфицирующим раствором и будет отмокать в ней час, чтобы смыть это липкое, брезгливое ощущение нечистоты.
Рядом с ней на постели храпит, завернутый в вонючее гостиничное одеяло, молодой
любовник, мальчик на ночь, Оллар. Его лицо спокойно и расслаблено, от него пахнет алкоголем, русая челка спадает на лоб… Иванникова, улыбнувшись про себя, легонько касается пальцами его волос, убирает челку со лба… Почему, когда ей было двадцать ей не встретился такой вот мальчик-пастушок, - дубоватый, малограмотный, конечно, но открытый, бесхитростно-честный и наверняка способный на чистую, честную, непосредственную любовь?
Как бы помолодеть на тридцать пять лет?! Чтобы не было ни первого мужа, ни проклятой свекрови, ни даже Стеллы… Чтобы был просто вот такой вот мальчишка, без гроша в кармане, но с чистой душой. Интересно, есть ли у него девушка? Наверняка есть, какая-нибудь молоденькая девчушка-соплюшка! Нет, Иванникова, он с тобой из-за любви великой! Прав ведь Иоффе! Для Олли старая рыжая барыня-куалийка — всего лишь способ подзаработать и хорошо покушать за чужой счет! А барыня за это получит его молодую страсть. Проституция наоборот…
Вчерашняя ночь была, как наркотик, как пьяный угар… Ирина вчера познала бешенную, простую, как три копейки, плотскую сумасшедшую любовь неопытного, но пылкого молодого самца, который не меньше часа вдавливал ее в постель, долбил, как пневматический отбойный молоток, потом катал ее на себе, на своем «нефритовым стержне». Для него Иванникова была просто самкой, бабой... А Иванникова, пьяная и необузданная царапала его, кричала, стонала, материлась… а сейчас стоит и думает, - влюблена она в этого молодого альфонса, или он для нее просто мальчик для удовольствий? Очень хочется влюбиться, как дуре, потерять голову, чтобы потом уже совсем разочароваться в жизни… ради нескольких недель безудержной страсти.
А потом Иванникова снова вспомнила огромные, под вуалью страсти, глаза Стеллы Жю Сет. Вспомнила ласки молодой Тани… Вожделения она уже не испытывала, но сожаление по утраченной красоте и страсти — пожалуй… Даже сейчас Ирину все еще волновали женщины, - хотя, теперь уже наверное только эстетически. Врачи сделали свое дело, и в женщину, а уж тем паче в молодую девушку, она точно не влюбится. К Татьяне Иванникова теперь испытывала чувства сродни тетко-материнским.
Вчера был праздник, а сегодня близится похмелье, - горькое и беспощадное осознание того, что ты больше не лучезарная красавица, не сексуальная госпожа Ирен, а стареющая тетка и без пяти минут бабка. Дети-то уже взрослые, скоро и они ребеночка сотворят!
Одной из старых привычек Ирины было ночное курение во время межсонных бдений. Она потянулась за сигаретами…, но не стала курить в номере. Травить спящего молодого пастушка — это уже преступление! В коридоре есть урна для курения, где портят воздух все, кому не лень.
Иванникова притворила дверь в номер, укутавшись в банный мужской халат, и, раскинув по плечам еще влажные волосы, пошла по гостиничному коридору, по грязному, смятому фиолетовому ковру-дорожке к окну, за которым горели несколько фонарей. Отсюда можно было увидеть, как небо-силовой купол срастается с землей. А за куполом, конечно же, все та же мерзость запустения, - занесенная снежком полупустыня с зарослями марсианского баранца и сухие рощи местного борщевика.
Окно прибрано темно-красными «господскими» гардинами, на которые и мухи, наверное, брезгуют садиться. Одна из створок открыта, с улицы веет сыростью… Стекла загажены до полупрозрачного состояния. На подоконнике банка из-под пива, заменяющая пепельницу.
Слава богу, все спали… Вчера, когда они занимались сексом с Олли, Иванникова поняла, что она не единственная исполнительница стонов и криков в этом ансамбле грешниц — акустика в здании была потрясающая! Ирина снова вспомнила, как гостила у Стеллы, как они занимались любовью втроем с ее служанкой-блондиночкой, и как стыдно было смотреть в глаза служанке Рамле, которая оказалась настоящей матерью Стеллы и которая прекрасно слышала, как и в каких позах трахали ее доченьку. Иванникова знала, что на данный момент ни негритянки Рамлы, ни блондиночки-служаночки Ули уже нет в живых. Весь привычный мир рухнул с клинической смертью Стеллы.
Интересно, а поганец Иоффе вчера тоже согрешил со своими крестьянками? Их голоса тоже были в этом бордельном хоре? А вот и он, собственной персоной, черт возьми! Вспомнишь солнышко, вот и оно! Караулил он ее что ли?! Только его не хватало!
- Здравия желаю, товарищ подполковник медицинской службы! — поприветствовал бывшую жену подошедший Иоффе, в таком же банном халате, что и Ирина. — Разрешите присутствовать?
- Я бы отказала, но это все равно, что ребенка в ливень из-под зонтика выгнать… Пожалуйста, товарищ начальник штаба! Как врач должна заявить, что курением вы уничтожаете легкие только что проснувшегося организма! — ледяным голосом сказаала Иванникова. — Да и ваше сердечко, видимо, подорвано, вчерашними ночными скачками! Неужели вы сразу двоих одолели? И как, ничего не подвело? Ни силы, ни совесть?
- Давайте про совесть-то не будем, Ирина Геннадьевна? — ответил Иоффе голосом человека, у которого болит зуб. — Я же про вашу совесть не спрашиваю! Скажем так, я был джентльменом, - оказал внимание обеим, но по очереди.
- И почем они с вас взяли?
- Не думаю, что дороже, чем стоила любовь вашего юнца! - парировал Иоффе. — Ирина Геннадьевна, вы ничем от меня не отличаетесь, не надо меня стыдить. Я вышел, чтобы не причинять вред легким женщин доиндустриальной планеты.
- Мне нет никакого дела до ваших мотивов! — категорически заявила Иванникова. — Хотя за такие деньги могли бы и потерпеть. А стыдить вас действительно дело безнадежное! Вы в принципе не знаете, что такое стыд!
- Да бог с вами, я рядом с вами — дитя малое! — в тон Ирине отвечал Иоффе мягким, невозмутимым тоном, который всегда так бесил вспыльчивую Иванникову. — Мне до вашего послужного списка-то…
- А вы не останавливайтесь, всегда отвечайте ударом на удар! — вспыхнула Иванникова. — Даже с женщиной! Нормальный бы мужчина промолчал хоть раз, а вы любите вступать с женщиной в полемику! Иоффе, неужели мужское вам до такой степени чуждо?!
- Как сторонник равенства и равноправия мужчины и женщины хочу сказать, что меня абсолютно не трогают ваши сексистские выпады. А также устаревшие рассуждения про слабый и сильный пол, и про то, что мужчина всегда должен. Дрессировать извольте своего малолетнего любовника! — Иоффе пытался сохранить невозмутимость. - Ирина Геннадьевна! Мы уже почти полгода как свободные друг от друга люди. А я у вас как будто конфету украл, вы себя ведете, как школьница! Ну, оставьте уже меня в покое, избавьте меня от вашего показательного презрения! Я к вам, возможно, испытываю такие же нежные чувства, но я же об этом не трепещу на всех углах! И, кстати, при всей вашей показательной неприязни, кликните уже подтверждение о нашем разводе, иначе я это сделаю через суд!
- Господи, как же вы меня достали! — всплеснула руками Ирина. — Вот все время забываю! Сегодня же, обязательно! И идите вы… К чертовой матери!
- Что, опять к вам? — ухмыльнулся Иоффе. — Ир, скажи ты мне начистоту, просто на будущее, - что я сделал не так? Почему ты не можешь расстаться спокойно?
- Потому что я ненавижу тебя, Дэвид! — вспыхнула Иванникова. — Ты еще спрашиваешь?! Наглости хватает?! Ты мою жизнь испортил окончательно и бесповоротно!
- А ты - мою? В рай превратила? Да еще и делала вид, что все так и надо!
- Я делала вид?! Когда заставала тебя с твоими молодыми любовницами?
- У меня не было любовниц! Это были мои студентки! Не имею привычки гадить на работе!
- Зато гадишь дома! — прошипела Иванникова. — Ты же всегда ЕЕ любил! Я же для тебя была, как запасной аэродром после Стеллы!
- А ты кого любила?! — вдруг резко прервал ее побагровевший Иоффе. - Или ты ко мне по принуждению бегала, пока Стелла в отлете была?!
- Было, не спорю! — махнула рукой Иванникова. — Мразь я! И поделом мне! Но Дэвид, гнида ты прилизанная, скажи мне, ПОЧЕМУ, КОГДА МЫ СОШЛИСЬ, ТЫ ВДРУГ СТАЛ СОБСТВЕННОЙ ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬЮ?!
- Потому, почему и ты, дура! — рассердился Дэвид Аркадьевич. - Потому что мы с тобой, по хорошему счету, оба иуды! А осознание собственной ничтожности, знаешь ли, не добавляет самооценки. Хотя я со Стеллой и так планировал развестись, и сказал ей об этом в тот же проклятый день, когда завертелась вся эта чехарда с ее дочерью!
- Я бы ее убила, тварь такую! — сжала кулаки Иванникова. — Такого на мать наговорила! Да если бы не Стелла… Дэвид, ты вообще понимаешь?! Ты хотел разойтись со Стеллой, просто искал повод! А я в тебя влюбилась, как сумасшедшая! Как же я завидовала Стелле, дура я мразотная! Ты ведь мне еще при Вершинине нравился, но я тогда со Стеллой фактически жила… А когда ты у нее руки просил, мне аж застрелиться хотелось! Я и ее лишилась, и тебя! И когда Стеллы не стало, - я остановиться уже не могла! Я башку потеряла, хотела тебя любой ценой заполучить, даже в память о Стелле! Я тебя из синей ямы вытащила! Я тебе нянькой была, между тобой и коматозной Стеллой металась! Ужас, одной рукой ее спасала, и сама же хотела, чтобы она… Я не знала, что я способна стать такой мразью!
- Да никто не мразь! Что еще способен делать человек, когда ему говорят, что ваша жена с вероятностью пятидесяти процентов умрет в течение года, а если выживет, то с вероятностью девяносто процентов станет физическим и умственным инвалидом! — возмутился Иоффе. — Закон о браке в таких случаях разводит автоматически! Мы с тобой сошлись, хотели сохранить о ней память, а в итоге стали иудами! Кто же знал, что Жю Сет поставят на ноги?!
- Да ладно тебе! — отмахнулась Иванникова от бывшего мужа, как от комара. — Ты ее убил фактически! И я, еще до этого гребаного восьмого ноября! От тебя потеряла голову, решила влюбиться в последний раз… Переступила через себя, через лучшую подругу, через свои принципы, через человечность, в какой-то степени! Думала даже спасти тебя ради Нее... А ты оказался обычным мужланом! Ты же жил со мной, а думал о ней! А потом назло мне открыто начал гулять. Ты будто бы за что-то презирал меня... Наверное, за то, что я передала Стеллу, хотя ты сам не предал почище меня!
- У тебя комплексы, - сказал, потемнев, Иоффе. — Явные комплексы! Или я не пытался говорить с тобой? Ты отмахивалась, все, мол, нормально, или скандал начинала! Другие люди борются со своими комплексами, а ты ими наслаждалась, насыщалась ими! Я пытался спасти наши отношения!
- От кого спасти? От Стеллы?! — Ирина посмотрела на Дэвида, как на ненормального. - Да не надо было их вообще начинать! Было бы намного лучше! Но ты правильно говоришь — я уже насыщаюсь своей дурью, как едой! Вся моя жизнь!.. Человек реально глуп по природе своей, и он очень часто попадает в те ситуации, в которые он мог бы не попадать. Но нет, так не бывает! Человечек послушает, взвесит все «за» и «против», и один *** сделает именно тот выбор который ему делать не надо было ни в коем случае! А когда в итоге всё становится хуево. он начинает думать что же помешало ему ?! Конечно же обстоятельства, другие люди, кто же признает, что сам себе враг?! Хоть красный запрещающий, сука, знак перед ним повесь и открытым текстом скажи: «Не делай глупостей, мудила!» Похуй, даже еще быстрее полезет под лучи! Самый первородный инстинкт человека - это не умение ходить говорить или спасаться от опасности, нет… Это желание творить глупости и портить себе и другим жизнь! И хуй ты с этим инстинктом что сделаешь!
- Короче, я правильно понял, что не оправдал твоих надежд?
- Правильно, если хочешь… Я думала, что ты со мной будешь таким же, как и с НЕЙ. А получилось…
- А, может, нам еще раз попробовать? — вдруг как-то робко, невзначай, проронил Иоффе.
- Чего?! — вытаращила глаза Иванникова. — Дэвид, ты совсем, что ли, без ума?! Я только что от тебя на свободу вырвалась, а ты мне предлагаешь опять в то же болото, чтобы совсем там сгинуть?! Нет уж, теперь только от тебя подальше!
- То есть, единственное, что у тебя осталось от нашей жизни — это отвращение? — сморщился Дэвид Аркадьевич.
- Ну, считай, что так, - не моргнув глазом, соврала Ирина. — Давай только не будем дешевой демагогией заниматься и на весах взвешивать, что лучше, что хуже… Не начинай!
- Понятно… - насупился оскорбленный бывший супруг. — Тогда нам лучше больше не видеться вообще. И вообще — жениться надо на молодых. А тебе на будущее, - не окрашивай своих будущих в цвета твоих неудач! Иначе, все остальные будут такими же разочарованиями для тебя и ОТ ТЕБЯ.
- Вот только давай без советов, дорогой отставник, я их не просила! — возмутилась Иванникова. — Покурили, товарищ начальник штаба? До свидания! На молодых сил-то хватит? Или хотите из местных кого-то взять? Они невзыскательны, вы на их фоне королем будете, понимаю...
- Любую молодую, которая мне ребенка родит! — нанес жестокий удар Иоффе. — Это единственное, что имеет для меня значение. С моим опытом, я любую местную девушку перенесу, уж после вашего ГУЛАГа-то, мне любая будет ангелом казаться! До свидания, Ирина Геннадьевна! В этом отношении нам не по пути.
- Скатертью дорога, Дэвид Аркадьевич! — прошипела вслед ему Иванникова, которой из-за угасающего здоровья пути в молодые мамочки был заказан. — Ничего по дороге не растеряйте! Какая же ты гнида, Иоффе!
Последней фразы Дэвид Аркадьевич уже не слышал. Он, распрямившись во весь рост, напевая песенку, прошел по коридору и скрылся в своем номере. А Иванниковой было стыдно и мерзко, и от Иоффе, и от своих поганых слов. Вот теперь Дэвтд, надо полагать, потерян окончательно.
У Иванниковой сердце сжалось, - половина ее слов были едкими шпильками, чтобы позлить бывшего мужа, чтобы он просил у нее прощения и раскаивался. Тогда бы она ПОЗВОЛИЛА ЕМУ ВЕРНУТЬСЯ. Жаль вот только Иоффе был из довольно твердого материала и гнулся плохо. И ее отказ он воспринял однозначно.
- Жениться ему! — с горечью, глотая слезы, шептала Иванникова. — Ребенка ему! Да я еще сама рожу! Пройду курс лечения, найду донора и забеременею! Да хоть от Олли нагуляю, тебе назло! Сволочь питерская! Ненавижу тебя! Никого так еще никого не ненавидела, как тебя!
ПОЯСНЕНИЯ И РАСШИФРОВКИ - *
- Ево моје жене, моји другови! – Здесь моя жена, здесь мои друзья! (серб.)
;
urdur – хилликийский струнный музыкальный инструмент