— 7 — (2/2)

— Очередной юный мальчик, выйдя замуж по принуждению, за нелюбимого, захотел обернуть ситуацию в свою пользу и решил для начала стать как можно красивее, чтобы этой красотой покорить сердце навязанного благоверного. Старо как мир. Даром что юный мальчик, а не юная девочка.

По-прежнему не поднимая взгляда, Нэй чуть скривился — но не брезгливо, а страдальчески, словно от боли.

«Вселенная, дай мне сил. Если тебе безразлична моя судьба — дай мне сил хотя бы ради него».

— Да, меня выдали за нелюбимого, — тихо ответил кайлери. — Я не мог загодя полюбить того, кого я не знал. Но теперь всё иначе.

Лекарь цокнула языком.

— Хорошо играешь. Правдоподобно, — хмыкнула она. — Ну что ж... играй.

Она нырнула в глубь длинного помещения, в сгущающийся полумрак, сквозь который проглядывали едва различимые очертания проёма в стене — пустого, без двери. Затем, спустя пару минут, вернулась с двумя небольшими ёмкостями из почти непрозрачного тёмно-зелёного стекла.

— Благодарю, — сказал Нэй, осторожно забирая ёмкости из цепких морщинистых рук.

— Раз уж ты решил играть в эту игру, дам один совет, — усмехнулась карна. — Поверь, мальчик, стыдливость привлекла бы твоего мужа больше, чем волосы до пят. Стыдливость, робость, беззащитность. Испуганность. Нас это... притягивает. Вызывает мгновенный интерес и желание завладеть, сломить остатки сопротивления, подчинить окончательно. Это не всегда желание причинить физическую боль, но всегда — желание напомнить маленькой птичке, возомнившей себя коршуном, её настоящее место. Охотиться, преследовать, долго и с удовольствием играть с жертвой — это у нас в крови. Так же, как у тебя — прятаться и бежать. Ты — кайлери. Ты — маленькая птичка, любому карне не составит труда как следует ощипать твои тоненькие крылышки. Тебе никогда не быть охотником, но ты можешь стать самой желанной маленькой птичкой, лучшей в своём роде. Если ты ею станешь, карны будут сходить с ума от желания тобой обладать — и ты сможешь в некоторой мере влиять на любого из них. Смирись со своей ролью, прими её; тогда, возможно, у тебя в этой жизни что-нибудь и получится.

*

Когда юноша вернулся в свою спальню, он аккуратно поставил принесённые флаконы на столик возле зеркала, после чего обессиленно опустился на край застеленной постели.

Дрожащими руками он убрал с лица пряди волос, которые липли ко взмокшему лбу и к бледным худым щекам, — и наконец позволил себе крепко, до боли в пальцах и до побелевших костяшек, сжать кулаки. В горле стоял комок — душащий, давящий.

«Ты — кайлери».

В отрочестве Нэй часто с тоской и завистью смотрел со стороны — украдкой, издалека — на то, как его братья и Трайт тренируются, обучаясь искусству владения мечом. Однажды, поддавшись отчаянному желанию ощутить себя таким же, как они, он втайне взял в руки меч, оставленный братом без присмотра — и, не удержав тяжёлый клинок в слабых неподготовленных руках, сразу же выронил его, чудом не поранившись. На раздавшийся грохот незамедлительно обратили внимание — и настоящий владелец меча, и другие случайные свидетели. В многочисленных язвительных издёвках, последовавших за этой сценой, прослеживалась приблизительно та же идея — болезненная, мучительно стыдная, подавляющая своей бескомпромиссной, ультимативной жестокостью: «Ты — кайлери. Кайлери не может быть воином, он может быть лишь трофеем. Как и любой кайлери, ты — жертва, добыча, которую карны, поймав, либо беспощадно растерзают насмерть, либо, вдоволь наигравшись, из жалости бросят недобитой, других вариантов не дано».

Кайлери посмотрел на свои руки — уже более взрослые, чем тогда, но всё ещё чересчур слабые.

— Маленькая птичка, — повторил он задумчиво, медленно, по слогам.

«Их слишком много, и все они говорят одно и то же. С каждым днём всё больше боли и безысходности, всё больше отвращения к себе и к миру вокруг. Лучше сделать это сейчас, — подумал он. — Потом будет ещё сложнее».

*

Спальня Сайласа, как и в прошлый раз, оказалась не заперта. Вероятно, она действительно оставалась незапертой постоянно.

Нэй вошёл в покои нетвёрдым шагом, будто пьяный. Затем толкнул тяжёлую дверь уже с другой стороны, закрывая её за своей спиной. Он допускал, что муж может в этот момент находиться где-нибудь в другом месте и его придётся некоторое время ждать, но Сайлас был здесь — сидел за письменным столом, читая какие-то бумаги.

«Вот и хорошо», — пронеслась в голове мысль, полная обречённости и непривычной покорности. Впрочем, того невыносимого парализующего ужаса, который он чувствовал в день свадебной церемонии, больше не было. Не было, пожалуй, даже лёгкого страха. Вопреки всему, теперь уже он сам искренне хотел консумировать брак полностью, до конца, сам к этому стремился — пусть даже такая их близость будет означать, что он нарушил все страстные клятвы, некогда данные самому себе, и всё-таки в итоге — точно так же, как и другие кайлери — стал «трофеем» какого-то карны, «отдавшимся» и «взятым».

Он больше не боялся ощутить на обнажённой коже прикосновения супруга, не боялся почувствовать на себе вес его тела. Он больше не воспринимал тело своего мужа как что-то, что способно его «испачкать», «опорочить» и «обесчестить», — это тело, истощённое и ослабшее от постоянного голода, истерзанное болью от самостоятельно нанесённых ран, насильственно лишённое длинных волос, которые были так дороги его обладателю, теперь вызывало в кайлери только желание прижаться, обвить собой, согреть, исцелить. В целом окружающая реальность всё ещё казалась чудовищно неправильной и противоестественной, но теперь его мужем был не просто какой-то карна — это был особенный карна. Это был тот самый хрупкий призрак из «снов». Его прекрасный, любимый призрак. С тем же печальным, отрешённо-возвышенным, кротким и невинным, как у мученика, взглядом. С тем же чистым и нежным сердцем. Просто с другим лицом и с другим голосом.

— Нэй? — Увидев нежданного гостя, Сайлас прервал чтение и даже поднялся из-за стола. Он выглядел растерянным. — Что-то случилось?..

— Думаю, теперь я готов, — сказал Нэй, подходя ближе.

— Готов? К чему?..

Кайлери встал на цыпочки и осторожно дотронулся до его губ своими.

В первое мгновение Сайлас замер — не то непроизвольно, от неожиданности, не то умышленно, давая Нэю возможность самому решить, что последует за этим лёгким коротким поцелуем, самому выбрать, прервётся он или продлится. Некоторое время карна стоял как статуя, позволяя своему супругу продолжать несмелые, застенчивые, аккуратные прикосновения к чуть приоткрытым неподвижным губам; лишь когда стало очевидно, что кайлери не отпрянет, не передумает, — он, наконец, поверил.

Нэй почувствовал, как жёсткая, огрубевшая кожа широких ладоней коснулась его лица — бесконечно бережно, невесомо, почти неощутимо. Почувствовал, как сухие тонкие губы отвечают на его поцелуй. Но это не было похоже на обычный поцелуй, который Нэю порой невольно доводилось видеть со стороны. Карна как будто осознанно, целенаправленно ласкал его — губами и руками одновременно.

Невероятно мягко.

Невероятно нежно.

Переплавляя свою боль в любовь.

Переплавляя свою неуверенность в любовь.

Переплавляя своё одиночество в любовь.

На миг чуть отстранившись губами, однако не убирая рук, он посмотрел Нэю прямо в глаза.

— Ты очень храбрый, — произнёс Сайлас негромко, но крайне отчётливо. — Очень храбрый и очень сильный. Ты сильнее всех карн, которых я знаю.

От этих слов кайлери содрогнулся всем телом. Всей душой. Всем своим существом. Из его глаз беззвучно потекли слёзы.

— Ты очень красивый, — прошептал Нэй. — Ты красивее всех кайлери, которых я когда-либо видел.

И это было правдой. Возможно, не в прямом смысле, но это было правдой.

— Если для тебя важно быть сверху во время нашей близости — ты будешь сверху. Всегда только сверху, и никак иначе, — сказал Сайлас. — Клянусь, для меня это не имеет никакого значения. Для меня важно лишь то, что это будешь именно ты.

Это значило: «Я люблю тебя».

— Я попросил сестру отправить мне платья, которые подойдут тебе по размеру, — сказал Нэй. — И нашёл средство, которое поможет быстрее вернуть твои длинные волосы. И достал мазь, которая заживит твои раны.

Это значило: «Я тебя тоже».