Последняя исповедь (NC-17, Ангст, Себастьян Сэллоу/ОЖП) (1/2)
Моя дорогая Айла.
Уверяю тебя, нет на свете вещи, которую я хотел бы сильнее…
Челюсть парня сжимается, лицо становится напряжённым, агрессивным. Перо в руке едва не трещит от слишком крепкой хватки.
Сильнее, чем вернуть те десять лет, что ты у меня забрала. Ты понимаешь, какое это желание? Оно жжёт изнутри, растекается по венам, стучит в висках. Оно — это дрожь в пальцах, жажда ощутить твоё горло под моими руками, сжимать, сжимать до тех пор, пока последний уголёк жизни не угаснет в твоих глазах…
Он шумно вздыхает, наклоняется ближе, пробегает взглядом по строчкам. Губы кривятся в ухмылке.
Нет, нет. Не то.
Бумага хрустит, превращаясь в скомканный комок, и отлетает в угол. Перо вновь зашуршало по чистому листу и новые слова проступили на свет.
Моя дорогая Айла.
Прошло столько лет. Целых десять… Невероятно, правда? Я часто думаю, как ты изменилась? Как изменилась твоя жизнь? Что с тобой произошло? Но ты так и не написала. Никто не написал. Понимаю, у вас ведь с Оминисом новая жизнь. Полная свободы…
— Пока я гнию здесь, — тихо шепчет он сквозь сжатые зубы. — Ну ничего, осталось совсем недолго.
Не знаю, имею ли я право просить тебя о таком, но это важно для меня… Ты могла бы прийти? Всего на несколько минут.
Знаю, я писал тебе и раньше, уже просил — и ты ни разу не ответила. Но, может, в этот раз ты передумаешь… Айла, пожалуйста.
Если нет, то напиши мне хоть пару строчек.
Себастьян Сэллоу.
Айла шагала по оживлённой улице, кутаясь в шарф так, словно тот мог защитить её не только от холода, но и от шума окружающего веселья. Морозный воздух обжигал щёки, нос почти онемел, а в ушах звенел смех прохожих. Люди сновали туда-сюда, держа в руках дымящиеся стаканчики с глинтвейном, от которых веяло пряным ароматом корицы и гвоздики.
По обе стороны улицы сверкали гирлянды, витрины переливались разноцветными огнями, а с ближайшей площади доносились рождественские мелодии. Мир сиял теплом и радостью. Только Айла чувствовала себя чужой среди этого праздника.
Осталось всего несколько часов до Нового года, и пока весь город замер в предвкушении, она не ощущала ничего.
Ещё один год.
Пустой. Одинокий. Бесполезный.
Айла остановилась перед своим подъездом, подняла голову и посмотрела на окна квартиры на четвёртом этаже. Темно. Конечно. Там свет зажигает только она.
Её убежище.
Её тюрьма.
Она медленно опустилась на лавку, не сводя взгляда с окон. И вдруг внутри что-то сжалось — заныло глухо, протяжно, как старая рана, которая давно должна была затянуться, но всё ещё давала о себе знать фантомной болью.
Айла вздрогнула, сунула руку в карман и сжала письмо, которое таскала с собой уже две недели.
«Моя дорогая Айла… Ты могла бы прийти ко мне?»
Это безумие. Чистое безумие.
Как он может просить её об этом? Как он может хотеть этого… после того, что она сделала? Но главное — как она может прийти? Как смотреть ему в глаза?
Десять лет она живёт с этим. С тяжким, невыносимым грузом на душе. Это она забрала у него свободу. Она стала причиной его заточения. Когда-то это казалось справедливым, но теперь, спустя долгие годы, познав всю жестокость мира, Айла уже не была уверена. С каждым годом вина лишь тяжелей ложилась на плечи. Почти каждую ночь ей снился он.
Себастьян.
Всегда один, всегда в гостиной Слизерина. Такой молодой, свободный, с целой жизнью впереди. И каждый раз — с тем же немым вопросом в глазах:
«За что, Айла?»
Она шумно вдохнула, вновь подняла взгляд на окна — и вдруг поняла, что не хочет туда подниматься. Не хочет входить в пустую квартиру. Не хочет встречать эту ночь наедине с собственными мыслями.
Стоит ей остаться одной — и вина поглотит её целиком. Задушит. Оставит в темноте без воздуха.
Рядом раздался смех. Живой, звонкий.
Айла вздрогнула и обернулась.
Мимо прошла парочка: девушка прижималась к парню, смеясь, а он что-то увлечённо рассказывал, размахивая руками. Очередной взмах — и стаканчик выскользнул из его пальцев, упал почти у самых ног Айлы. Мужчина чертыхнулся, буркнул что-то о новом напитке и увёл спутницу дальше.
Айла посмотрела вниз.
Красная жидкость расплылась по затоптанной газете. Пряный запах корицы и вина щекотал ноздри, но она не обращала внимания. На первой полосе всё ещё можно было различить улыбающегося министра, прищурившего глаза от вспышек камер.
Но ей было всё равно.
На шумную парочку.
На пролитый глинтвейн.
На газету.
Она вдруг поняла, что не хочет подниматься. Сегодня — нет. Она не останется одна. Попытается присоединиться к празднику. Или хотя бы сделает вид.
Айла встала, запахнула пальто потуже и направилась в сторону центра города.
И это было её второе неправильное решение за день.
Если бы она только знала…
Если бы всего на секунду задержала взгляд на той газете…
Если бы прочитала заголовок.
Министерство сошло с ума или действует на благо общества?
Вчера министр магии, мистер Руфус Осберт, выступил с неожиданным заявлением:
“Уверен, это вызовет резонанс, но мы обязаны пересмотреть нашу систему заключения. Мы не можем держать узников в Азкабане вечно. Молодым нужно давать шанс на исправление.”
Как это отразится на волшебном сообщество? Приведёт ли к новым проблемам? Ответы — на странице 5.
Список первых помилованных:
• Аберти Флинт
• Вероника Максфорт
• Бетти Крауч
• Себастьян Сэллоу
Айла стояла в самом центре города, среди толпы, что с нетерпением ждала полуночи. Смех, тосты, поздравления — всё смешалось в гуле голосов. Воздух был пропитан запахом жареных каштанов и засахаренного арахиса, гирлянды отражались в стеклянных витринах, заливая улицы мягким светом.
Люди радовались, обнимались, улыбались друг другу — как будто в этот момент весь мир объединялся в едином порыве счастья.
Но не Айла.
Она чувствовала себя чужой, выброшенной на берег рыбой, которая судорожно пытается вдохнуть, но не знает, где её вода.
Взгляд скользнул по витринам, по карусели, украшенной золотыми огнями… и вдруг наткнулся на силуэты собора.
Чёрный, мрачный, чуждый празднику. Ни огней, ни гирлянд, ни тепла. Только холодный камень, застывший во тьме.
И почему-то именно туда её тянуло.
Ноги сами понесли её к массивным дверям. Она не знала, зачем идёт. Не знала, открыт ли собор в столь поздний час. Да что там — она вообще ничего не знала о церквях.
Но хорошо помнила слова бабушки-маглы: «Если на душе болит — иди в церковь.»
А сейчас её душа болела как никогда.
Ей нужен был знак. Напутствие.
Айла медленно толкнула тяжёлую дверь. Древесина заскрипела в тишине, будто нехотя впуская её внутрь.
В соборе было почти темно. Высокий сводчатый потолок терялся в полумраке, тени расползались по стенам. Ряды деревянных скамей стояли пустыми — безмолвными свидетелями чужих молитв.
Только слабый свет свечей дрожал в каменной тишине, освещая путь к алтарю. Слабый. Едва заметный. Но почему-то манящий.
Айла медленно шагнула вперёд. Шаги гулко отдавались под высокими сводами, нарушая тишину, густую, как застывший воск. Она двинулась дальше, ощущая, как холодное дыхание собора окутывает её, пробираясь под одежду, пробираясь внутрь.
Она не знала, как правильно молиться. Не знала, что нужно говорить. В памяти всплывал образ бабушки — та стояла на коленях, сложив руки, и шептала что-то тихо, почти беззвучно.
Айла прошла в самую глубь зала, к возвышению, где дрожали огоньки свечей, отбрасывая длинные тени на каменный пол. Возле них возвышалась мраморная статуя — строгий, безмолвный лик, чьё имя она не знала.
Опустившись на колени, она сцепила пальцы, как когда-то делала бабушка. Глубоко вдохнула.
«Я не знаю, к кому обращаюсь…Я даже не знаю, могу ли я обращаться к тебе, Прости…Но мне тяжко. Когда-то давно я сделала то, что казалось правильным, и из-за этого пострадал человек. Десять лет я живу с этим чувством вины и не знаю…»
Её молитву прервал скрип двери. Айла вздрогнула, открыла глаза, но тут же снова закрыла. Ещё одной душе не даёт покоя ночь, — подумала она.
“Я не знаю, правильно ли поступила… Я не знаю… Себастьян… Он ведь не такой плохой, чтобы провести всю жизнь в Азкабане… Он просит прийти, но как я могу посмотреть ему в глаза?”
Пол тихо заскрипел, предупреждая о приближении чужака, но Айла не обратила внимания. Она была слишком сосредоточена на своей молитве, на своей боли. Дрожащей рукой она стерла одинокую слезу, опустила руки и подняла голову, всматриваясь в холодное мраморное лицо статуи.
— Думаешь, он простит тебе твои грехи, Айла?
Голос разнесся по собору, и гулким эхом отразился от стен.
Себастьян.
Имя вспыхнуло в сознании, как удар грома. Айла не верила своим ушам. Она медленно повернула голову на звук.
Он был всего в нескольких шагах. Вытянувшийся, осунувшийся, другой. Лицо, которое она знала, но не узнавала. Острые скулы, запавшие глаза, резкие тени на коже. От прежнего Себастьяна не осталось ничего. Ни юношеской дерзости. Ни знакомой улыбки.
Только пустота.
Глубокая, злобная, звенящая, смертельно опасная.
Он здесь. Он пришёл за ней.
Всего на секунду ей стало страшно, ей было жаль парня, конечно жаль, и если бы она могла что-то изменить, то вернулась бы обратно во времени, и не предавала его, не сдавала бы в Азкабан. Но вот он на свободе, после десяти лет заточения, а этого Айла совсем не хотела, ведь отлично понимала, что он точно захочет отомстить.
Грудь сдавило так, будто вокруг не было воздуха. Айла не могла дышать. Мысли метались в хаосе. Бежать? Поздно. Пытаться заговорить? Глупо.
Она поняла, что разговоров больше не будет. Время ушло. Он пришёл не для того, чтобы слушать, не для того, чтобы оправдывать её, не для того, чтобы искать правду. Он пришёл мстить.
Палочка.
Пальцы едва дрогнули, словно вспоминали, где она – за поясом, всего в одном движении её руки. Ещё мгновение – и она достанет её, прижмёт ладонь к гладкому дереву, скажет первое, что придёт в голову… но он был слишком близко.
Секунда. Полсекунды.
Себастьян дернулся первым.
— О, нет, сучка, так легко не будет.
Резким движением он ударил ногой по её руке, и палочка вылетела из пальцев, скользнув по каменному полу.
Айла вскрикнула, когда удар по запястью заставил её руку болезненно вздрогнуть. Она попыталась быстро нагнуться, чтобы схватить палочку, но в тот момент почувствовала, как его рука крепко вцепилась в волосы, держа её на месте.
— Что случилось, не рада меня видеть? Думала, я до конца жизни буду гнить в Азкабане? — его голос был холодным, в нем проскальзывала та же злость, что и в его взгляде.
Силой он рванул её к себе, и их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. Айла почувствовала его дыхание, почти почувствовала темные мысли, исходившие от него. Она замерла, и теперь могла разглядеть его гораздо лучше. Лицо стало более жестким, с острыми, мужскими чертами. Легкая щетина, усталость, следы пережитых мучений. Всё это лишь усиливало чувство, что перед ней стоял тот же Себастьян, только теперь его взгляд был полон злобы.
Под слоем всего этого оставалась та же знакомая беззащитная картина — веснушки, небрежно раскиданные волосы, и эти глаза, карие и холодные, но в то же время, до боли знакомые.
— Прошу, Себастьян, — прошептала она, её голос чуть дрожал. Слёзы не слушались, скапливаясь в уголках глаз, но она сдерживалась. Она не знала, что делать. Её разум был в смятении, внутренний голос кричал: думай, думай, реши что-то!
Он наклонил голову, прислушиваясь к её словам, а потом холодно спросил:
— О чём же ты меня просишь?
— Прости, — выдавила она, едва различимый шёпот.
— Простить? — он резко закричал, и его голос, как лезвие, проник в самое сердце. — Простить тебе десять лет жизни?
Себастьян без предупреждения отбросил её, и Айла, не успев удержаться, упала на холодный каменный пол. Он рассмеялся, и как будто не замечая её начал ходить взад-вперёд, запустив руку в волосы, будто искал ответы, которых не было.
— Ты хоть знаешь, как это было? День за днём, в одиночестве, а вы даже не пришли! Ты и Оминис, ни разу не навестили! — его голос стал тише, но не менее яростным. Он остановился, смотря на неё с такой злобой, что Айла чувствовала, как её внутренности сводит от боли. Его слова кололи её, резали, проникали в сердце, вызывая невыносимую боль. Его взгляд — обвиняющий, несущий всю тяжесть пережитых лет.