От правды (1/2)

Это было нелепо. Гермиона вдруг испытала давящий стыд — вообще-то он и до этого был, просто сейчас… Как будто стало хуже. Вот она — с горящими щеками, с дыханием, которое все никак не может найти верную мелодию, сбиваясь то и дело, сидит на его коленях. Драко держит за талию трепетно, его пальцы скользят вверх, от ребер до лопаток.

Она сказала: не останавливайся. А сама замерла. Сидела и хлопала ресницами.

Драко не двинулся с места, не набросился, не сорвался в ту сторону, куда так удобно было сорваться. Он просто медленно втянул воздух сквозь сжатые зубы, будто бы борьба, которую он вел с собой до этого момента, требовала нового фронта. Сдержанный, как всегда, слишком взрослый, слишком уставший, чтобы снова что-то разрушать. Малфой не торопился и именно этим убивал. Кому-то точно потребуется смелость.

— Если ты хочешь продолжить, тогда… не замирай, — сказал он тихо, почти беззвучно, так, как озвучивают не просьбы, а заклинания.

И Гермиона шевельнулась. Доверилась. Позволила себе — нет, ему — немного больше.

Его ладони вернулись к женской спине, но на этот раз медленно, с мрачной, почти церемониальной бережностью. Каждый новый сантиметр будто проверяли: еще можно? Еще не поздно? А так? Малфой провел пальцами вдоль позвоночника — неуверенно в начале, как будто боялся, что Грейнджер исчезнет, если сделать это слишком резко, и смелее, когда она выгнула спину, прижимаясь к нему плотнее.

Драко тянул момент, будто растягивал время между их телами, между первым вдохом и следующим касанием. Пальцы его блуждали по лопаткам, по шее, соскальзывая обратно на поясницу. Он знал, что делает. Каждое прикосновение как предисловие, — и Гермиона поняла: Драко не торопится, не потому что хочет разрушить. Потому что хочет остаться.

Гермиона выдохнула. Долго, судорожно, почти со стоном. Пальцы у нее дрожали — не от страха, от ожидания. Слишком много напряжения в теле, которое давно мечтало расслабиться именно так — под чьей-то тяжестью, в чьей-то тишине. Не быть сильной. Не быть первой. Только быть. Здесь. На нем.

Теплый. Под ладонями не просто кожа, а живой пульс, мышцы, тишина между ударами сердца. Гермиона провела пальцами по его груди — скользя, как по тонкому льду, который вот-вот может треснуть. И Драко, казалось, задержал дыхание — как будто именно ее прикосновение оказалось тем самым. Тем, что сломает.

Малфой сидел спокойно. В нем не было ни грамма суеты — только напряжение, сдерживаемое силой, которая вызывала у нее дрожь. Не от страха, нет. От восхищения. Уважения. От притяжения такой силы, что отдает болью в груди. Она смотрела на него сверху вниз и впервые понимала, насколько он красив, когда не злится, не защищается, не отбивается от мира. Просто смотрит на нее. Без колкости. Без язв.

— Я думала, ты будешь другим, — прошептала Гермиона, касаясь его шеи губами, едва-едва.

Он усмехнулся — горько, как будто знал, о чем она говорит.

— Я тоже.

Драко тихонько усмехнулся, после чего оставил легкий поцелуй. Осторожно, в основание шеи, не целуя по-настоящему. Губы едва коснулись кожи, как будто и в этом он просил разрешения. А Грейнджер, дрогнув, выдохнула:

— Пожалуйста.

Драко двинулся. Руки его скользнули под ткань, не срывая, не разрывая, а раздевая — с тем достоинством, на которое способны только те, кто видел смерть и выбрал жизнь. Его ладони изучали, как будто он был уверен: другого шанса не будет. И именно это придавало каждому жесту вес — как будто это не просто ласка, а воспоминание, которое он хочет вложить в нее навсегда.

Он провел ладонью по бедру, крепко, до глухого стона сжимая внутреннюю часть бедра. Прикосновение было спокойным, почти невинным — если бы не то, как задержались пальцы под краем ее юбки. Как скользнули чуть выше, прочертив огонь под кожей. Малфой изучал ее, не торопясь — сдержанный, внимательный, жестокий в своей бережности. Потому что каждый его жест был обещанием: «Я могу больше». И Грейнджер чувствовала это.

Драко наклонился вперед, проводя языком по выступающей ключице, задержался в ямке у горла, а потом — резко, без предупреждения — прикусил кожу, оставляя едва заметный след. Гермиона всхлипнула — не от боли. От того, как ее тело отзывалось на него, будто только его и ждало. Годами.

Пальцы на бедре сжались крепче. А потом пошли выше. Медленно, почти мучительно. Он раздвигал границы не только физические — ментальные, эмоциональные, все, что Грейнджер хранила под замком. И она позволяла.

— Я хочу видеть тебя, — сказал он глухо, обхватив ладонями ее лицо. — Не прячься.

Грейнджер не пряталась, наоборот. Слегка отстранившись, она сняла с себя блузку — медленно, не спеша, не театрально, а как будто сбрасывала кожу, не одежду. Пару секунд — щелкнула застежка лифчика. Гермиона провела ладонью по плечам, стягивая лямки, позволяя прохладе архивов впиваться, становиться новыми шрамами.

Лифчик лег куда-то позади. Грейнджер не обращала на это внимание — сейчас, когда сидеть на коленях у Малфоя становилось физичеки больно, она смотрела только на него. Демонстрировала себя: вот, мол, Драко, посмотри! Прохлада больно щипала горячую кожу, грудь напряглась. Мурашки.

— Салазар, — прошептал он, качнувшись навстречу. Его пальцы скользнули от ключиц вниз, к напряженным соскам, и Грейнджер слегка приподнялась на бедрах. — Ты даже не представляешь, как давно я…

Он не договорил. Слишком многое в этом «я» и «давно».

Малфой целовал ее — не губы, а шею, плечи, грудь, каждый сантиметр, до которого мог дотянуться. Руки его держали ее за бедра, крепко, как будто боялся, что она исчезнет, если ослабит хватку. И она не исчезала. Она двигалась, медленно, в ритме его дыхания, в ритме той потребности, что становилась больше их обоих. Малфой приподнялся, совсем немного, но достаточно, чтобы прижать Грейнджер крепче, чтобы грудь к груди, живот к животу.

Это больше не было лаской. Не было просьбой. Не было «можно». Только «надо». Только «сейчас». Только «ты».

Малфой провел языком по ее раскрытым губам, прежде чем скользнул внутрь. Он шумно дышал, заставляя стонать Грейнджер сквозь каждый поцелуй, каждый укус, каждый внезапный, почти болезненный толчок бедрами навстречу. Малфой рвался к ней, и она к нему, бедра сжимались вокруг его талии, ногти впивались в плечи, в спину, в шею. Больше, больше — жестче, так, чтобы обзавестись шрамами.

— Грейнджер, — хрипло выдохнул он, прижимая лоб к ее ключице. — Что ты со мной делаешь?

Но ответа не ждал. Его пальцы уже добрались до груди, обнаженной, подрагивающей от напряжения. Он скользнул языком по шее, спустился ниже, ловил кожу губами, зубами, пока Гермиона не выгнулась дугой, не застонала — низко, глухо, в ухо, в грудь, в его разум. Она дрожала. Она больше не боялась.

Драко сорвал с нее колготки с такой жадностью, будто каждый их миллиметр мешал дышать. Материя треснула под пальцами — короткий, низкий звук, как предвестник катастрофы, как выстрел в тишине. Грейнджер дернулась, но не оттолкнула — наоборот, ее пальцы вцепились в белые пряди сильнее. Драко застонал, выдохнул ей в ухо — и это было не имя, не слово, простое «м-м», от которого у нее перехватило дыхание. Девичья ладонь скользнула между бедрами — Грейнджер вся тряслась, оставляя засосы на его шее. Неловкое движение вниз, — послышался тонкий звук расстегивающийся ширинки. Мерлин.

Мерлин!

Сердце колотилось в глотке. Это напоминало температурный сон, когда не знаешь, как подчинить себе тело. Грейнджер двигала бедрами безостановочно, скользила на нем, царапала, жаждала большего. Свободной рукой она ухватилась за край брюк и белья и, заставляя Драко приподняться, рванула вниз. На ладони осталась липкая капля и Гермиона, разорвав поцелуй, демонстративно слизала ее.

Дьявол. Ее всю колотило от возбуждения.

Юбка задралась вверх — Драко толкнул ее ладонью, грубо, без нежности, без позволения, — и все, что было в Грейнджер девичьего, хрупкого, дрожащего — сгорело за этот миг, превратилось в жар, в желание, в пульс, ударяющий в висок. Малфой смотрел на нее, как смотрят на добычу, которую наконец-то поймали, не отпустят, не пощадят, — и она не сопротивлялась. Она была напряженной струной на его коленях, горячей, влажной, ждущей, впитывающей каждое его движение, каждый выдох, каждый насмешливый, затаенный взгляд.

Пальцы скользнули между ее бедер.

— Твою мать… — Гермиона обмякла, упираясь лбом в изгиб плеча.

Круг, круг, второй — она слышала мокрые звуки, как сбивчиво его дыхание. Знала, что нужно целовать, кусать, облизывать, продолжать эту игру, — но единственное, на что оказалось способным ее тело, — громко и отчаянно стонать. Движения были быстрыми — вправо-влево, вправо-влево, и вскоре Грейнджер почувствовала легкое давление. Ее колотило. Она вцепилась зубами в предплечье, насаживаясь на пальцы.

— Вдохни, Грейнджер, — прошептал Малфой. Гермиона была в полубреду, когда он подогнул ее ноги и упер стопы себе в колени. Когда чуть приподнял, перенося ее вес. — Сделай глубокий вдох, умная девочка.

И она послушалась.

Просто толчок — как удар сердца, как выстрел, как схватка на грани боли. Гермиона вскрикнула, выгнулась, грудь прижалась к его обнаженной груди. Пальцы вцепились в его плечи, ногти оставили следы — теплые, розовеющие, как метки.

Малфой двигался сразу, не давая ей опомниться — рвано, мощно, с такой яростью, будто искупал в ней годы молчания, сдержанности, невозможности. И это не было жестокостью — это была жажда. Похоть, доведенная до одержимости. Драко держал ее за бедра, направляя, двигая вверх и вниз на себе, — и каждый толчок отзывался в ней жаром, вспышкой, проступающей потом по спине. Грейнджер качалась в этом ритме, дикая, раскрасневшаяся, с губами, прикушенными до крови, со стоном, что рвался наружу с каждым движением. Он стонал тоже — глухо, низко, в грудь, будто звук был слишком тяжелым, чтобы быть словом. Они сливались, как пламя, которое некому потушить — разгоралось, поедало, испепеляло.

— Еще, — прохрипела она.

И он послушался. Словно это тоже было заклинание. Словно только в этих словах была истина.

Малфой впился в ее рот — поцелуй был грязный, влажный, захватывающий, с прикусами, с шипением на вдохе. Она стонала в его рот, дрожала в коленях, качалась с безумием. Его пальцы оставляли синяки на бедрах, его движения становились быстрее, отчаяннее, как будто он хотел забыть все — все, кроме нее, кроме того, как Грейнджер чувствуется изнутри, как горит, как сжимается. Она была вокруг него — влажная, теплая, бешеная, и он сходил с ума.

Малфой схватил за волосы — оттянул голову, впился губами в горло, в ключицу, оставляя следы. Кусал, дразнил, врывался в нее все глубже. Ее грудь подрагивала в такт, — и Драко опустился, поймал сосок губами, сжал, втянул, заставляя ее дернуться, вскрикнуть, застонать так, как он больше не мог слышать без того, чтобы не сорваться.

Их тела хлопали друг о друга — влажно, звучно, развратно. Драко двигался быстрее — яростно, навязчиво, так, будто хотел оставить ее пустой после себя, выжженной. И когда Грейнджер задохнулась в его поцелуе, тело ее задрожало в руках, он понял — она готова.

— Кончи для меня, — прошептал Малфой в ухо. — Сейчас. На мне. В моих руках.

Гермиона рванулась вперед. Громкий стон сорвался с губ — хрипло, прерывисто, в судороге, в экстазе, в огне. Она терялась в нем, дрожала, а Драко продолжал двигаться — еще, глубже, сильнее, — пока сам не сжался. Он вошел в нее до предела и кончил с коротким выдохом, уткнувшись лицом в ее грудь.

А потом — тишина. Только тихие рыдания и слышно.

***

Утро наступило слишком быстро, безжалостно разрывая сначала бесконечно длинный день, а потом не менее долгую ночь, которая уже сама по себе была пыткой. Гермиона не спала. Не могла. Лежала с открытыми глазами в темноте, глядя в потолок, пытаясь вжаться в постель, исчезнуть. Спрятаться от мыслей, от собственной кожи, которая до сих пор помнила прикосновения, от губ, все еще пульсирующих от чужого вкуса. В теле застыла усталость, но мозг не давал покоя, выбрасывая новые и новые вспышки воспоминаний — его дыхание на шее, руки, удерживающие так, будто она принадлежала ему всегда. Каждый нерв был оголен, пропитан запретным. Она предала. Она жаждала. И ничего из этого нельзя было исправить.

Когда Рон вошел в кухню, Грейнджер уже сидела за столом, склонившись над чашкой чая, который даже не пригубила. Он остановился в дверном проеме, задержал дыхание. Гермиона не могла видеть его взгляд, но почувствовала — что-то изменилось. Он знал. Не знал деталей, не мог знать, но что-то улавливал — нечто, что она не смогла спрятать. Какую-то новую линию в изгибе ее плеч, неестественную напряженность в позе, чужую тень в глазах.

— Ты какая-то… — он замялся, словно подбирая слова, но в его голосе уже звучало напряжение. — Другая.

Она молчала. Чай остывал. Жидкость в чашке была неподвижной, как гладь воды перед бурей. Рон вошел в кухню, но не сел. Стоял рядом, глядя на нее сверху вниз, ожидая, что Гермиона хоть как-то отреагирует.

— Не придумывай, — тихо произнесла Грейнджер.

— Не избегай правды, — сказал он ровно, без обвинения, без гнева. Просто констатировал факт, и от этого стало только хуже. — Что-то случилось.

Сердце замедлило ритм, замерло, а потом ударило с новой силой, разливая по телу тяжелую, вязкую панику. Она не подняла взгляд, но знала, что Рон смотрит на нее, ждет, требует. И от этого ожидания ее передернуло. Слишком долго Гермиона пыталась быть той, кем Рон хотел ее видеть. Слишком долго закрывала глаза на все, что разъедало их брак. Но сейчас… сейчас у Грейнджер не было сил продолжать.

— Что ты хочешь услышать? — спросила она тихо.

Рон выдохнул, прошел к столу, сел напротив. В светлых глазах — боль. Боль от того, что он чувствовал: Гермиона ускользала, как песок сквозь пальцы. И, возможно, уже ускользнула.

— Правду, — сказал он. — Только правду, Миона.

Ее скрутило. Сжалось все внутри так сильно, что хотелось согнуться пополам, зажать руками рот, не позволить словам вырваться. Но было поздно. Все было поздно. Она подняла голову и впервые за долгое время посмотрела ему в глаза.

— А правда тебе понравится? — тихо спросила она, и в голосе сквозила усталость. Не только от сегодняшней ночи — от всего. От этих лет. От того, как они оба медленно разрушались, цепляясь за что-то, что уже давно потеряло смысл.

Рон напрягся. Ее тон, взгляд — он понял. Понял прежде, чем она успела сказать. В его глазах мелькнуло что-то сломанное.

— Ты холодная, — сказал он. — Ты всегда была холодной, но сейчас… сейчас ты совсем не моя.

Гермиону передернуло. Она стиснула пальцы на краю стола, пытаясь сохранить равновесие.

— Не моя… — повторила она с горечью. — А ты уверен, что я когда-нибудь была твоей, Рон? Что мы вообще были… чем-то, кроме привычки?

Он побледнел. На мгновение растерялся, но потом глаза вспыхнули, в голосе прорезался металл.

— Что ты такое говоришь?

— Ты слышал меня, — Гермиона не отводила взгляда. — Мы живем в одном доме, но чувствуем ли мы это? Когда ты в последний раз смотрел на меня по-настоящему? Когда мы касались друг друга не потому, что так надо, а потому что хотели? Мы с тобой кто? Муж и жена или просто два человека, которые слишком боятся признаться, что давно потеряли друг друга?

Рон шумно выдохнул, сжал кулаки. В нем вскипала злость, но не та, что была раньше — не вспышка, а что-то глубокое, что-то, что он тоже, возможно, чувствовал, но боялся озвучить.

— Почему ты так говоришь? — спросил он. — Что случилось?

Грейнджер опустила голову. Грудь сдавило, горло перехватило судорогой. Слова рвались наружу, как рвутся наружу сны перед пробуждением — болезненно, пугающе. Но если они выйдут, назад дороги уже не будет.

— Ничего, — выдохнула Гермиона. Голос ее дрогнул, словно под ветром хрупкая нота. — Просто… накопилось.

— Чушь, — резко бросил Рон. — Это не «просто». Ты ходишь как тень. Ты молчишь, когда я говорю. Ты исчезаешь, даже когда сидишь напротив меня! — Он с грохотом ударил ладонью по столу. Чашка задрожала — чай выплеснулся через край.

Гермиона вздрогнула, но не подняла глаза. Пальцы мертвой хваткой вцепились в край стола.

— Ты злишься, потому что я молчу? — голос был тихим, но в нем сквозила обида, набравшая силу за годы. — А ты слышал сам себя, Рон? Когда ты в последний раз спросил, как я вообще? Не «ты поела?», не «как работа?» — а по-настоящему?

— Я каждый день спрашиваю! — закричал Уизли. Лицо его побагровело. — Но ты отвечаешь одно и то же — «все нормально»! Как я должен понимать, если ты никогда не говоришь по-настоящему?! Если ты меня отталкиваешь, как будто я посторонний!

Она вскинула голову. В глазах вспыхнул огонь — не слезы, нет. Ярость. Боль. Изнеможение.

— Потому что ты не хочешь слышать! — выплюнула она. — Ты хочешь, чтобы все оставалось так, как удобно тебе. Чтобы я была рядом, варила кофе, кивала в нужных местах и молчала, когда мне больно. Потому что твоя жизнь — это центр всего!

— Это мерзко, — прошипел он. — Я всегда старался. Я был рядом. Я держался за нас, когда все летело к чертям. А ты… — Рон осекся, прищурился, в голосе звякнуло подозрение. — Скажи, у тебя кто-то другой?

Грейнджер побледнела, будто он ударил. Губы дрогнули.

— Ты издеваешься? Ты правда сейчас хочешь это услышать? Ты правда думаешь, что причина только в этом? Что я вдруг перестала быть «твоей», просто потому что кто-то другой появился?

— Значит, есть, — холодно бросил он, в голосе не боль — ярость.

— Нет! — выкрикнула она, вскакивая. Стул со скрипом отъехал назад, упал. — Нет, Рон! Это не про «другого»! Это про нас! Про то, что мы стали чужими! Про то, что ты смотришь на меня и не видишь! Про то, что я каждую чертову ночь засыпаю рядом с тобой и чувствую себя одинокой!

Уизли тоже встал. Лицо налилось кровью, челюсть сжалась, пальцы побелели от напряжения.