Глава 21 (1/2)
Встретить его перед спектаклем Аксель не ожидал, но врать не может: вид у Ларса чарующе заговорщицкий.
Он держит руки за спиной и стоит в полумраке, пока все остальные стекаются в актовый зал, чтобы смотреть творческие потуги старших классов на тему классической пьесы об оттаявшем из куска льда сердце, и любви, и принятии, и прочей ереси.
Аксель счастлив, что он не в театральном кружке, но мадам Лёк жутко гордится своим детищем, и выбора ни у кого нет. Освобождены только те, кто болен или буквально физически отсутствует в академии.
— Ты выглядишь гораздо лучше, — заверяет он Ларса, шагая против течения из человеческих тел и не всегда вовремя уворачиваясь, чтобы не получить локтем в бок или зацепиться за чьё-то плечо своим.
— У меня для тебя есть кое-что, за что ты со мной по гроб не расплатишься, — Ларс сверкает глазами, но уворачивается при его попытке заглянуть ему за спину и улыбается.
— В честь чего? — Аксель как-то слишком хорошо знаком с концепцией сыра в мышеловке.
— Не знаю. Может, я люблю делать людям приятное. Может, мне вдруг понравилось бескорыстно творить добро.
— Я верю, что так и есть, — Аксель кивает, как собачка на приборной панели.
Он не верит.
Ларс тоже видит, что он ему не верит. И правильно делает, но теперь вроде как неловко требовать чего-то в ответ.
Он и не собирался, но вот если бы собирался, то стало бы неловко именно в этот момент.
Он медленно, не снимая этого гнусного самодовольного выражения с лица, вытаскивает из-за спины одну руку и замирает.
Какие-то секунды Аксель просто смотрит на том.
Он читал его. Он буквально в тот день, когда Ларс схватил по лицу от Яна, получил его от Ларса в гостиной с утра.
Значит, дело не в самом томе.
Или в нём? Тот он одолжил и уже давно вернул, так может, это подарок, чтобы у него была собственная копия?
— Ты потом можешь его толкнуть спустя много лет какому-нибудь бесноватому коллекционеру, например, — предлагает Ларс, пожимая плечами, чтобы не смотреть молча в неловкой пантомиме, как он трясущимися руками, которые резко вспотели, пытается заглянуть по ту сторону обложки.
А когда видит рукописный курсив, открывает рот и хватает им воздух, но ничего не говорит.
— Бля! — вырывается у него, а затем брови страдальчески надламываются, потому что одновременно стыдно за скупую и жалкую реакцию, но в то же время у него больше нет слов.
— Я и не такое могу достать, — заверяет Ларс, нагоняя тумана мистики, но на самом деле, наверное, давно пора сказать, что все первые издания комиксов у него есть только потому, что их автор — Саймон.
— У меня есть только одно условие, — вдруг говорит он, как раз когда Аксель собирается прыгнуть на него и повиснуть, как если бы он был его настоящим другом.
Они насчёт этого не говорили, и он не уверен ни разу, что так можно, и что сам Ларс его другом считает.
И вот, точно, он что-то хочет взамен. То есть, он, разумеется, имеет право, но…
— Он попросил написать ему, почему именно этот — твой любимый. И тогда мы в расчёте. Точнее, ты с ним.
— С кем «с ним»? — Аксель тупо хлопает глазами, а потом его рот вытягивается даже не в «о», а в овал. — Да иди ты! Откуда… Да иди ты! — он бьёт Ларса, и тот фальшиво шатается, прежде чем провалиться в зашторенную дверь в актовый зал.
Больше он ничего объяснять не намерен. Он изложил требование Саймона и он готов принудить Акселя его выполнить или отжать бесов комикс, потому что у самого Ларса, к слову, нет такой копии с персональным посвящением.
Аксель за ним бросается почти сразу, ещё поразглядывав страницу и проверив осторожно, не размажутся ли чернила, если текст потрогать, но Ларс уже сидит на месте, и разным курсам, к сожалению, смешиваться нельзя.
Он сидит слишком далеко, практически по диагонали вверх, и как будто нарочно притворяется, что не смотрит на Акселя в упор, хотя тот сверлит его взглядом всю дорогу до мест, зарезервированных для его класса.
И потом, сев, тоже оглядывается и смотрит.
Как раз вовремя, чтобы увидеть, как, войдя в зал, плетётся с абсолютно постной миной Ян Бёэ, этот полоумный неврастеник, который не умеет разговаривать, прежде чем махать кулаками.
Прямо на глазах у Акселя он выбирает именно тот ряд, который не стоило бы.
Аксель не верит своим глазам, но этот козёл садится буквально прямо за Ларсом. Прямо за ним.
Прямо сразу за ним.
Если бы Ларс положил голову на край спинки своего кресла, его собранные волосы мазнули бы по коленям Яна.
Аксель на это пялится, снова открыв рот, но теперь брови сдвинув, и это не от удивления, а от возмущения.
Он просто оборзел, выскочка охреневший.
Непонятно, осознаёт ли всё это Ларс, или он действительно смотрел всё время на сцену, по которой бегают «актёры» и мадам Лёк заодно, потому что занавес не то чтобы уже раздвинули, но ещё и не сдвигали для эффекта.
Может, конечно, за этим отчасти и интересно наблюдать, но не мог же Ларс не видеть краем глаза, что Ян появился в зале. Этот белобрысый, как фонарь со своей башкой, и рожа у него такая же бледная.
Ларс о чём-то сквозь зубы, съехав в кресле и расставив ноги, но скрестив на груди руки, перешёптывается с однокурсником. Не то чтобы часто смеётся, но вроде почти улыбается.
Аксель ставит на то, что они просто обсуждают пытку, которая ждёт их следующие два часа и сорок минут с пятнадцатиминутным перерывом посередине.
Он решает, что пора прекратить, потому что теперь уже его одноклассники косятся на него и перешёптываются.
Он решает попробовать в полумраке полистать комикс, потому что его и так можно понять, не читая содержания бабблов.
Ему хочется плакать, прижимая разворот к груди, настолько эта конкретная история кажется ему драматичной, а он прямо любит стекло.
Любит всей душой.
Только когда оно происходит не с ним, пожалуйста.
Поэтому он снова поворачивает голову на уже заболевшей от предыдущего раза шее, как только свет окончательно гаснет у двери зала, все затихают на местах, и занавес сдвигается.