Глава 19 (2/2)

— А что я должен был сказать?

— «Хуй, с которым я по тупости задружил в детстве, психопат, опасный для окружающих, и я не знаю, как от него избавиться, и теперь ему очень не нравится, что ты возле меня крутишься». Например. Нет?

Вольфганг складывает локти на стол и чуть-чуть наклоняется к нему, прекратив слегка улыбаться, как обычно это делает.

— Ты же понимаешь, что теперь это всем на пользу? Теперь его вообще тут не будет, его брат в бешенстве, а Густав в больничке кушает таблетки и спит в пижамке.

Ян смотрит на него, не в состоянии подавить странное чувство, потому что этот самый Густав плевал на него, на Яна, на его чувства и репутацию, на будущее, которое по глупости самого Яна вот-вот и было бы разрушено на сегодняшнем заседании. Но что-то внутри не даёт ему не оскорбиться репликой, как будто Густав его друг.

Он даже близко им никогда не был, они, кажется, даже ни разу не обменялись словом, но…

Дело в том, что Вольфганг был как минимум близок с ним, если на самом деле другом не считал.

Ян в своём принудительном отпуске почитал пару «полезных книжек», с точки зрения ассистентки его матери.

В одной из них, о токсичном окружении, он нашёл, как ни странно, не описание Ларса, а просто гротескный портрет Вольфганга, разве что без иллюстрации во весь разворот, как в модном журнале.

Может, Густав и психопат, как по учебнику, или что-то вроде того, но Вольфганг не в курсе очевидного, и теперь это уже не шутка с целью его потроллить.

Он не осознаёт, то не так с ним самим.

— Позволь уточнить. Ты знал, что он ревнует рандомных, ну, или почти рандомных людей к тем, кто просто сказал им «привет» в коридоре, способен кому-то причинить физический вред, а значит, психологический и эмоциональный для него вообще, как два пальца об асфальт, — цитирует Ян книжку почти дословно.

Вольфганг не кивает, но смотрит на него молча, изогнув нетерпеливо и с каким-то раздражением одну бровь.

— Классно. И при этом тебе в голову пришёл магический план: если позволить ему ревновать тебя ко мне, то в какой-то момент его психоз перельёт через край, он совершит что-то отвратительное, и в итоге его выпрут из академии, и ты будешь от него свободен и в безопасности. По крайней мере, если у него нет на тебя никакого компромата, но ведь если его запрут в дурку, он не сможет применить этот компромат, так?

— Что в этом плохого? Я не могу жалеть о том, что связался с ним, и хотеть второй шанс нормально учиться здесь, не переживая, что он следит за каждым моим вздохом?

— Ценой благополучия других людей, — припечатывает Ян.

Вольфганг языком водит по зубам, не открывая рта, пытаясь отклеить тесто от круассанов, и снова дёргает бровью, мол, и что.

— Восхитительно, — Ян показывает ему оба больших пальца и берёт свой пластиковый стакан с нетронутым коктейлем, потому что уж теперь он точно лучше выпьет его в буквально чьей угодно компании, кроме этой.

— Я не знал, что целью был ты, а не я, — напоминает Вольфганг.

— Дело в том, что ты уверен был, что целью был ты, и что при этом я всё равно попадал под поезд, и ты спокойно пихнул меня под него, потому что Яном больше или Яном меньше, а по итогу в твоей версии событий ты освобождался от него. Мои интересы не волновали вас обоих. Так что это не освобождает тебя от ответственность за случившееся, хотя она как бы не легальная, и ты не замешан. Впрочем, как и всегда с такими, как ты. Я говорил тебе, что ты нарцисс?

— Пару раз упоминал, да, — Вольфганг хмыкает, снимая крышечку со стакана и соломинкой собирая со стенок сливки, чтобы смешать их с остатками и рубленым льдом. — Опять повторишь? Я не вижу ничего плохого в том, чтобы нравиться себе.

— Тогда тебе нужно почитать побольше не о том, что с Густавом не так, а что не так с тобой, потому что, раз ты очевидно не в курсе, нарциссизм — это не о том, чтобы тащиться от своей внешности.

— Ты же знаешь, что я тебе наврал о том, что сказал тогда, в боулинге, да?

— Понятия не имел, но мне искренне не интересно, — заверяет Ян, качая головой, потому что хоть он и не верил ему с самого начала и первой «личной» встречи, реального общения наедине, он всё равно разочарован в себе.

Он думал о нём недостаточно плохо.

Такое с ним случается редко. Он почти готов был угрызаться совестью за то, что относился к нему слишком предвзято, а тут вдруг оказывается…

— Я это к тому, чтобы ты не думал повторять его успехи и пытаться испортить что-то мне, рассказав кому-то о том, что я тебе наплёл. Я просто хотел, чтобы ты доверял мне больше и разболтал о своём романе. Ты не забыл про него? Это ведь не я писал о тебе порнуху, пока ты был несовершеннолетним.

Ян, снимая со спинки стула свой кардиган, вдруг мерзко улыбается.

— Не угадал. Я вообще ничего ни о ком не писал. И роман не мой. Искренне не ебу, кто его накатал, а вот то, что ты сочинил, чтобы якобы добиться моего расположения, слишком смахивает на правду. Разница только в том, что я, в отличие от вас, ебанутых, не клинический псих, избегающий врачей. И мне реально плевать, что ты делал или не делал, потому что меня это всё никак не касается.

— Тогда зачем ты мне плёл про то, как не заслуживаешь моего общения?

— Отъебаться от тебя мечтал, а ты повёлся. И серьёзно, не лезь ко мне больше. Я скажу Ваутеру, что занятия с тобой окончены, и если ты ещё хоть близко подойдёшь или начнёшь лупить в дверь моей комнаты, я скажу ему и всё остальное тоже. А чтобы ты не думал, что об этом будет знать только он, я расскажу об этом своему соцпедагогу. У меня теперь есть целый свой собственный, благодаря тебе и твоему придурку Дюну. И вот он тебе устроит пенную вечеринку, если ты от меня не отвяжешься.

— Ты знаешь, что твой Рюд делал в прошлом году направо и налево?

— Что он переёбся с половиной преподавательского состава? Знаю, не смеши, — Ян хмыкает и приваливается бедром к краю стола, пользуясь тем, что так даже удобнее смотреть на него сверху вниз, — попробуешь удивить чем-то ещё? У Густава лучше получалось. Харизмы больше, наверное. А ты просто пародия. Ты пытаешься быть, как он, но тебе мешает самообожание. Делает тебя уязвимым.

— Мы можем поговорить позже, когда ты успокоишься.

— Боги, ты пошёл по пунктам просто, теперь это газлайт, — Ян смеётся в голос, так что работницы столовой на раздаче поворачивают головы к окнам, у которых они сидят.

Вольфганг мгновенно роняет свою надменную мину, и если Яну не мерещится, практически вжимает голову в плечи, оглянувшись на них исподтишка.

Клинический, блядь, нарцисс.

Он выходит из столовой и, вынырнув из-под лестницы, снова оказывается в холле с мозаичным полом. Хотя теперь он почему-то не кажется таким пугающим и пустым.