Глава 8 (1/2)

Уму непостижимо.

Вольфганг сидит, закрыв лицо руками, за столом и старается собрать мысли в какой-то менее хаотичный хаос, чтобы как-то выразить основную и не показаться при этом тварью, но в то же время не выдать себя за полного дебила.

Пацан, который, видимо, настолько гений, что даже годы успешно сданных экзаменов не приблизили самого Вольфганга к уровню его класса, вообще никак ситуацию не комментирует.

Какое-то время это так и продолжается, он сидит, не видя ничего из-за своих рук, а Ян не издаёт никаких звуков, кроме совершенно необходимых, вроде дыхания и шуршания одежды, когда он ёрзает на стуле.

Любопытство убивает кошку, и Вольфганг подглядывает, раздвинув пальцы на считанные миллиметры.

Ян сидит, положив ладонь себе на шею и поставив локоть практически посередине тетради, которая абсолютно точно, судя по графикам, не имеет отношения к истории. Светлая, ещё чуть-чуть и блондинистая чёлка мешает заглянуть ему в глаза, хотя они и так опущены, и всё равно бы не получилось.

Вольфганг не вчера родился на свет, так что подобными приколами его тяжело ввести в заблуждение.

Играть в «крайне недоступного» с ним пытались не два и даже не пять человек до этого. Не то чтобы у него гора опыта, но около десятка случаев достаточно, чтобы уловить тенденцию, к которой прибегают мальчики в мужской школе, чтобы привлечь внимание, не подкатывая напрямую и не рискуя тем самым сразу же получить от ворот поворот.

Похоже, тот же случай.

— Извини, не принимай на свой счёт, я просто не в настроении сегодня ничего учить, — бормочет он, не убирая рук от лица, и получается глухо, но всё равно слышно.

Ян поднимает взгляд, чуть подняв и голову, и пожимает плечами:

— Я уже понял. Мне всё равно. Ты можешь уйти, если хочешь, я не собираюсь говорить Ваутеру.

— Нет, я буду здесь, потому что он может тупо прийти и проверить. Но я не хочу ничем заниматься.

— Как скажешь.

В этот раз он голову не поднимает и взгляд тоже.

— Но дело не в тебе.

— Я знаю, что не во мне, ты меня не знаешь, — а теперь поднимает и дёргает на мгновение бровями.

Он снова смотрит в тетрадь, Вольфганг пялится на него в упор, не то чтобы маниакально выпучив глаза, но не сводя их с него, проверяя на выдержку.

Пацан явно в курсе, что он на него продолжает смотреть, но делает вид, что нет, и крайне тяжело понять — он делает это потому, что старательно играет, или потому что он убеждён на данном этапе, что Вольфганг кретин, и что нельзя поддаваться его провокациям.

Оба варианта одинаково вероятны, у Вольфганга нет мании величия и воспалённого эгоцентризма, чтобы верить, будто все абсолютно без ума от него.

Пацан вполне может быть просто раздражён его поведением и тем, что он бескультурно пялится.

С тем же успехом он мог просто уйти к бесовой матери из конференц-зала, чтобы маньячить где-то ещё.

— Что ты учишь?

— Экономику.

— О, ты реально умный, значит.

— Нет, просто кроме неё была только мифология, а мне не интересно, — отвечает Ян, но на мгновение странно поджав губы и глубоко вздохнув. Он прекращает смотреть от учебника в тетрадь и обратно, и кладёт руки одну поверх другой на край стола.

Они какие-то секунды молчат.

— Ты хочешь поговорить, или на этом мелкий вежливый диалог окончен? — снова поднимает он брови.

— На что ты злишься? — Вольфганг тоже свои поднимает, но в искреннем удивлении.

— Я не злюсь, меня даже не бесит, что я сижу здесь, хотя тебе моя помощь не нужна, как я вижу, потому что это возможность позаниматься моими вещами, не отвлекаясь на хуйню, как в комнате, а я обычно отвлекаюсь. Но сейчас ты начинаешь отвлекать меня сам, и как бы… В чём тогда в принципе смысл мне здесь сидеть? Чтобы поговорить с тобой?

— …со мной настолько не интересно говорить? — Вольфганг выкатывает глаза из орбит в этот раз, потому что всё как-то слишком не так, как обычно.

— У меня есть парень, — вроде бы слышит он, но теперь уверен, что ослышался.

Он молчит.

На всякий случай, потому что мало ли, что на самом деле было сказано, ведь если он попробует переспросить и выставит себя последним дебилом, это будет ещё больше неловко, чем уже есть.

Ян опускает голову снова и убирает руки под стол, к его краю прижимается грудью и водит взглядом по строчкам своих конспектов.

Ни хрена он не понимает уже, пустые буквы без смысловой нагрузки, а цифры ещё хуже. С таким успехом он ни фига не выучит.

— Прости, чё? — Вольфганг не выдерживает.

Ян снова вздыхает.

— Ну, извини, если я ошибся. Но ходят слухи, что ты гей. Это не так?

Вольфганг смотрит на него просто стеклянными, буквально цвета бутылки, глазами, и рот у него приоткрывается сам.

— Эм, да. То есть. Так. Но я просто…

— Замечательно. Ты гей. Я гей. У меня есть парень, поэтому разговаривать нам лучше не стоит. Ну, если ты не собираешься спросить что-то по истории, потому что я как бы для этого здесь, и просто потому что мне Ваутер пообещал пятнадцать процентов к оценке за это. Ладно? Дело не в тебе.

— Если ты не хочешь со мной разговаривать — это нормально, твоё право, я тоже не пряник с глазурью, как бы, — Вольфганг вдруг прыскает, отталкиваясь от стола и отодвигаясь вместе со стулом, так что его ножки скрежещут по полу, а затем скрещивает руки, — но какую связь с этим имеет, кто там кому нравится, что как бы не твоё дело, и не моё, если что, и что кто-то у тебя есть.

— …мне не интересно, кто тебе нравится, если честно, — Ян прищуривается, — дело не в тебе, повторяю, а во мне. Это мне не ок разговаривать с другими геями, когда у меня уже есть тот, кто мне нравится.

Вольфганг смотрит на него молча в ответ, но уже не шокированно.

Всё равно не выдерживает первым:

— …я уже не уверен, что ты такой умный, каким тебя рекламировали.

— Великолепно, уходи тогда, попроси другого репетитора.

— Какая связь между твоим парнем и общением с другими геями?

— Потому что я бы не хотел, чтобы мой парень общался с другими геями, например. А я не сторонник двойных стандартов.

— Общение — это априори измена?

— Я не обязан тебе ничего объяснять, если это не по истории, — помолчав, цедит Ян сквозь зубы, и снова утыкается в учебник.

Вольфганг его разглядывает гораздо пристальнее и тщательнее, чем до этого. То есть, по нему невозможно не заметить, что он гей, конечно, потому сначала Вольфганг и подумал, что всё это поведение — просто спектакль, чтобы вызвать у него интерес… но теперь странно смотреть на него и представлять, что у него с кем-то тут реальные отношения, и что они открытые настолько, что он апеллирует к ним в качестве аргумента против общения с кем-то вроде Вольфганга.

Это же бред какой-то.

Может, конечно, у него немного и воспалённое эго, и отчасти виноват в этом ебучий историк, но это уже чересчур.

Это что, какой-то новый гейский антитренд — находить его, Вольфганга, не привлекательным?

Это абсурд.

Он улыбается, подозревая, что получается не особо обаятельно.

— Твой парень, что ли, взревнует, потому что это я?

Ян прыскает в ответ, улыбнувшись даже слишком широко, так что видно, что смех настоящий, а не выдавленный:

— Не смеши меня. Он гораздо лучше тебя. То есть, он бы заржал просто, что ты решил, что он может ревновать к тебе.

Нет, реально бред.

Никого красивее на параллели нет, не говоря о сопляках младше и совершенно уродливых выпускниках.

— Ну значит мы пришли к тому, что ты безбожно гонишь, — Вольфганг открывает наконец учебник, потому что на него напал боевой настрой, и в самом деле захотелось покорить хотя бы пару глав наперёд.

Потому что отставания по программе у него на самом деле нет и не предвиделось, а время действительно стоит использовать с умом.

— Разумеется, — Ян вздыхает.

— Ты гонишь, — повторяет Вольфганг, — и не прими за нарциссизм, но как бы. Кто это тогда, если ему так охуенно плевать, что это я?

— …не принимать за нарциссизм? — переспрашивает Ян с издёвкой. — Ты ещё неприятнее при личной встрече, чем о тебе говорят.