Глава 1 (1/2)

Сам факт, что кто-то сел напротив, достаточно беспокоит, чтобы Ян вытащил наушник из уха и оторвался от учебника. У него после обеда ещё тест, к которому в целом он готов процентов на семьдесят, так что без труда вывезет хотя бы «удовлетворительно». Даже, может, «хорошо». Но если есть время, почему не стремиться к «отлично».

Он поднимает взгляд на долю секунды, толком не зацепившись сначала за то, кто перед ним, потому что тут же невзначай оглядывается, так и держа руку с наушником возле уха, собираясь заткнуть его снова.

Он просто хотел убедиться, что ему не мерещится, и это как-то необычно.

И ему действительно не померещилось.

В столовой полно не то что свободных мест, а целиком свободных столов.

Даже сам стол, за которым он сидит, рассчитан на шесть человек: слева от него два свободных места, а напротив — ещё три.

У других людей нет причин садиться не просто за его стол, но и прямо напротив него.

Это же бред какой-то.

А потом он смотрит перед собой и понимает, что это даже не случайный болван с параллели или дурачок помладше.

Это абсолютно точно не может быть старшеклассник, потому что с ним бы никто из них не сел. Они сидят только по одиночке, с такими же, как они, или вовсе едят в комнатах.

Могут себе позволить.

Старшие классы — это та ещё богема.

— Не возражаешь? — Ларс наклоняется вперёд, прижимаясь грудью к краю стола и нависая над своим подносом, так что его руки спрятаны где-то под столом.

Ян дёргает плечом, решив обоими даже не пожимать.

Что можно сказать в ответ в такой ситуации?

Возражает.

Но он же этого не скажет вслух, а врать, что «всё окей», не хочет вообще.

К тому же, очевидно, что это будет ложь, так что неясно, для чего вопрос вообще задан.

Он затыкает ухо, решив, что на этом церемонии окончены, и в небольшом диалоге необходимости нет.

Они вообще-то не общаются, чтобы спрашивать, как дела, как настроение, здоровье, учёба и всё такое.

Они не говорят, даже когда сталкиваются в дверном проёме кабинетов, куда порой попадают вместе.

У них уроков-то общих, наверное, штуки четыре. Не то чтобы Ян прямо разглядывал каждого, с кем у него уроки совпадают.

Он пытается сосредоточиться, искренне, по-настоящему, но почему-то не может вынудить себя перестать обращать внимание на происходящее вокруг.

Он только что сидел, наплевав на всё и всех, но теперь вдруг не может то же самое повторить.

Он краем глаза отмечает всё, что Ларс делает, как будто он вот-вот достанет ружьё и постреляет на хуй половину столовой.

Глупость, конечно, но за шесть лет, что он в академии, с ним никто вместе не садился. Люди любят своё личное пространство.

Он — не исключение.

Ларс ничего особенного не делает, на периферии заметно, что он почти сразу вынимает телефон и утыкается в него, вытянув в правой руке, а левой берёт с тарелки то картошку, то рыбные шарики в кляре, судя по запаху, и, не глядя, засовывает в рот.

Становится ещё страннее.

Он не мог делать этого где-то ещё?

Например, в трёх метрах от этого стола.

За тем, что абсолютно свободен.

Если подумать, Ян никогда не видел раньше, где и с кем, и как он ест. Может, он боится одиночества? У него бзик на тему того, как он ест, и он не хочет, чтобы на него смотрели?

…тогда смысла ещё меньше. Ведь сиди он один, конечно, кто-то мог бы смотреть, как он ест, но ещё не факт.

А вот если сесть напротив человека, которого знать не знаешь, вероятность возрастает колоссально.

Ян об этом думает не в состоянии перестать, так что ловит себя на том, что просто пялится в открытую книгу, а видит практически фигу. За пять минут, что проходят, он не понимает ни слова, что прочёл, хотя взглядом по строчкам водит раз за разом. И всё впустую.

В общем, надо собираться и уходить. Бред, конечно, собачий, потому что придётся идти через всю академию в корпус общежития, но что ещё делать? В коридоре сидеть и читать?

Можно, в принципе, пойти в библиотеку, но Ян ещё на днях поймал себя на том, что на самом деле там ни разу не спокойно и не тихо. Наоборот, слух почему-то улавливает в противоестественной тишине любой микрошорох.

Он может сосредоточиться в шуме столовой, где не смолкает грохот и звон на кухне, гораздо лучше.

В наушниках нет никакой музыки, он втыкает их, чтобы к нему никто не подходил.

Люди даже не обсуждают других людей, которые сидят одни, если видят, что те всё равно их не услышат. Парадокс, но факт: сплетничают обычно так, чтобы сплетни дошли до тех, о ком.

Он думает над тем, куда всё-таки пойти, и не стоит ли уже просто дождаться, когда этот придурок доест и уберётся по своим делам, как вдруг замечает, прекратив пялиться, не моргая, в учебник, что в принципе поднос напротив опустел.

Он видит краем глаза, моргнув наконец, как Ларс водит по верхушке своей банки с газировкой пальцем.

Водит достаточно долго, чтобы стало не по себе, потому что это уже странно.

Ян поднимает на него взгляд очень-очень осторожно. Крайне медленно на случай, если спалится.

Он может просто задуматься и смотреть в свой телефон ведь, не так ли? Увлёкся каким-нибудь видео и ленится открыть банку.

Переваривает, блядь, обед.

Бывает.

Ларс смотрит прямо на него, и стоит их взглядам столкнуться, улыбается так, будто изо всех сил старается этого не сделать: не показывая зубы, но так широко, что Ян фиксирует всё сразу: форму губ, размер рта, цвет, хотя они здорово бледнеют от того, как сильно натянуты.

У него такое лицо, будто у Яна на лбу написано «долбоёб» фломастером, как минимум, и он в таком виде проснулся и пошёл на уроки, и вот теперь одноклассник не знает, как ему об этом сказать, хотя не может сдержаться от смеха.

Ян, оттаяв после первого мгновения, что примёрз от неожиданности к стулу, решает пялиться на него, не моргая, в ответ. У него своеобразная внешность, выразительные глаза, он знает об этом и не прочь этим пользоваться. Не то чтобы у него угрожающий вид, конечно, но люди часто смущаются, если смотреть на них прямо и безразлично.

Становится почему-то только хуже. Ларс прищуривается буквально на пару миллиметров, так что глаза будто покрываются такой сомнительной поволокой, или на них падает тень, а затем снова заставляет Яна вздрогнуть, когда щёлкает замком на банке. Щелчок и шипение просто нарушают его самообладание, и Ян закрывает глаза, прежде чем закатить их от раздражения.

Он бесит самого себя.

Чего ему дёргаться?

Ларс отпивает, и даже его губы посередине становятся фиолетовыми от красителя «под как бы виноград», нарисованный на банке.

Ставит её обратно на поднос, в мокрый круг, оставленный конденсатом.

Поворачивает телефон к Яну, наклонив вперёд.

— Я думаю, ты меня слышишь, если что, но мало ли. Вдруг у тебя правда что-то играет там. Хотя тогда бы ты не дёргался, — бормочет он почти неслышно, хотя не шепчет, и Ян пялится на его рот, чувствуя, что даже под жилетом, рубашкой, и майкой у него всё тело леденеет.

Телефон не убирается.

Почему-то кажется, что хотя ему точно не понравится то, что он там увидит, лучше посмотреть на экран, потому что Ян лихорадочно соображает, как это выглядит со стороны.

Ему что-то показывает одноклассник, и если он не посмотрит, это точно привлечёт внимание, а если посмотрит, то что бы там ни было, пусть даже трупы младенцев, со стороны это будет совершенно нормальным.

Он выбирает посмотреть.

И чувствует, как седеет, если, конечно, онемение в области всей головы может быть симптомом резкой стрессовой седины.

— Я всё хотел спросить просто. Речь о вот такой банке или той, что на триста тридцать?

Волосы на руках у Яна встают дыбом, и самое ужасное, что они оба это видят: его руки лежат на столе, а рукава засучены до локтей.

Ларс молчит, хотя рожа у него каким-то образом становится ещё поганее, чем была до этого. Он снова поворачивает телефон к себе и водит пальцем по экрану, вроде как в поисках чего-то конкретного.

У Яна обед поднимается обратно к горлу.

Он, кажется, забыл, как дышать, и видит, как его рука на учебнике истории трясётся мелкой дрожью. Страница прилипает к ладони.

— Давай попробуем избежать тупых реплик типа «не понимаю, о чём ты» или, например, «пошёл на хуй». Я тебе вообще не советую прибегать к каким-то резким движениям.

— Что?.. — Ян наполовину пытается прояснить, что происходит, наполовину на полном серьёзе не понимает, правильно ли расслышал.

— Я не настаиваю же. Ты можешь сказать мне, что тебя не интересует наш разговор, а я тут же отправлю вот это Вольфгангу. Как думаешь, он кого-нибудь здесь узнает? Он, может, конечно, и не знает о твоём существовании, — Ларс театрально пожимает плечами и надламывает брови, всё шаря в телефоне, — у него, знаешь, есть такие заскоки типа эгоцентризма, и он мало кого замечает. Но как считаешь, если я ему напишу твоё имя и скажу, что это твоих рук дело, он мне поверит? Он нарцисс, конечно, но не дурачок, читать умеет. Оценки у него отличные. Узнает он, чьи там блестящие кудри цвета воронова крыла Магнус разглядывает в зеркале? Почему, кстати, Магнус? Это какая-то отсылка к его члену, или это я такой испорченный? Хотя о чём я. Слово «испорченный» за столом, где ты сидишь, вряд ли употребимо к кому-то ещё.

Ян открывает рот, чтобы возразить, но выдыхает вхолостую, а затем хватает воздух ртом, потому что его вдруг резко не хватает. Зубы вдруг начинают стучать друг о друга.

Он даже не знает, что хотел сказать. Как именно возразить.

Возразить против чего.