Покой (2/2)
Мужчина на мгновение замер, с остервенением метаясь взглядом от одного цветочного куста к другому. Воображение, зашоренное клубами дыма, заботливо подкидывало скраденные в полумраке кости, скелеты и черепа. Он поражённо упал на колени, всё продолжая сражаться с рвущейся в самое нутро лентой. Не в силах произнести и слова, он умоляюще уставился на Шень Юань покрасневшими от слёз глазами. Та любезно отступила, и лента замерла. Раздирающая горло боль утихла, а шёлк, не поддаваясь законам физики, растворился на языке, словно и не было этого нападения, свидетельствами которого остались лишь покрасневшие испуганные глаза и тошнотворный привкус непонятных ягод. Позволив себе отдышаться и склонив голову, мужчина подал голос, теперь ломкий и осипший:
— Не знаю я ничего о бруксе, не до того нам сейчас. С каждым днём всё больше тварей рассказывают слишком странные истории. Мы выловили больше дюжины, и все как один говорят, что помнят, кем были при жизни. Сколько бы мы ни пытались выяснить, откуда – молчат, — чуть помявшись, пытаясь избавиться от мерзкого привкуса и разливающейся по языку терпкости, сплюнул, продолжая всё так же хрипло и надсадно. — И это не молодое поколение. Некоторым больше семи сотен лет.
— Невозможно, — скучающе отозвалась Шень Юань, подпирая кулаком щёку. — Грань стирает им воспоминания. Она не могла истончиться настолько, чтобы это заклятие разрушилось. Даже случившееся в школе Рюмонкан не изменило этого условия, что уж говорить про нашу с тобой глушь…
— А есть другие варианты? — недовольно рыкнул мужчина, метнув в неё злобный взгляд.
— Конечно есть. Дай мне подумать минуту, и я придумаю сотню. А так, с ходу, кто-то из вас решил учинить бунт и теперь внушает жалкой черни воспоминания о прошлой жизни. Даю голову на отсечение, что все истории похожи или имеют общий корень.
Мужчина недоверчиво прищурился, чуть склоняя голову на бок, словно бы прикидывая, не затерялся ли в рядах его соратников какой-нибудь шпион на службе Стражей.
— Все, кого поймали, говорят про заклинателя. Мы ни при чём, знаешь ли, тут полно культов и фанатиков, верящих в богов и Змея Всесоздателя и нам…
— Что за заклинатель? — перебила его Шень Юань откладывая трубку.
— Янь, они готовятся напасть на Главу Клана Янь, — устало прошептал он пока перед глазами расплывались чёрные пятна, язык окончательно онемел, а по телу растекалась приятная томительная слабость. Когда последние слова сорвались с его губ, мужчина упал ничком на грязный пол.
Шень Юань нахмурилась, нервно постукивая пальцем по столу, о чём-то глубоко задумалась, бегая взглядом по тончайшему орнаменту на курительной трубке. Неожиданно вскинулась и повела плечами, словно бы от холода, презрительно выпалила:
— Видят боги и духи — он заслуживает смерти! — обращая свой гнев не то к потерявшему вместе с сознанием ещё и всякую гордость и лицо мужчине, не то к далёкому прошлому. Давно забытому и похороненному в её сознании Главе Клана Янь.
— Мой маленький Печальный принц, выкинь болвана где-нибудь подальше, но так, чтобы свои его не потеряли, — повелела она щелчком пальцев развеивая дым. Сквозь тонкие нити тумана виднелись ручейки небесно-синих слёз из глаз мужчины. — Ни к чему нам сейчас проблемы с оракулами.
Каменный великан коротко кивнул, подбирая безвольное тело с пола и, чуть помявшись на выходе, всё же спросил:
— Госпожа Линъюань, всё это правда, — заметив озадаченный взгляд Старой Лисы, он кивнул в сторону цветов и пояснил: — Всё это было людьми?
Она замялась, ещё не до конца понимая, чего от неё хотят, проследила за тревожным взглядом Печального принца и, рассмеявшись, выдохнула.
— Ханахаки? Конечно, нет, мой Пьеро, — неловко почесав затылок, успокоила его Шень Юань, только теперь сообразив весь масштаб непреднамеренной угрозы, что так легко развязала пленнику язык. — Нет, Пьеро, с цветами нет, я так не умею. Я просто хотела порвать ленту в глотке, чтобы он чутка помучился.
С последними словами лента взвилась смертоносным вихрем срубая пышные шапки цветов, ринулась прочь к давно заждавшемуся миру под палящим солнцем, утягивая следом свою хозяйку. Сколь бы ни была она тиха и покорна, но всякому терпению приходил конец.
Проснулся он от настойчивого стука в дверь. Намертво прибитый к постели мягким одеялом, оплетённый сонным дурманом на пару с шёлковыми простынями. Казалось, даже его пижама сегодня стала непомерно тяжёлой железной девой. Ноа с трещащим по швам, вечно спокойным лицом, устало вскинулся, болезненно поморщившись ещё и от резко хлынувшей крови в отдавленную руку. Насилу переваливаясь через край кровати, заваленной личными делами новых коллег, он с трудом натянул растянутые на коленках спортивные штаны поверх пижамы. Добравшись ползком до кресла, уселся и то лишь с третьего раза.
А гость всё продолжал барабанить свой похоронный марш. Ноа пришлось с полминуты просидеть под дверью, чтобы угомонить так и рвущуюся наружу злость, рука об руку идущую с раздражением. В своём порыве утренней ненависти ко всем, кто посмел бы его будить, пилигрим не заметил, как мелькнул силуэт у окна. Девочка в красных туфельках и выцветшем синем платье.
Дверь открылась, дыхнуло холодной свежестью, дезодорантом, наверняка популярным, но от этого не менее противно травянистым, сыростью и чистой злобой.
— Epá, porra!<span class="footnote" id="fn_36655967_2"></span> Я тебе не нянька! — бушевал в своей манере Сид, без спроса протискиваясь в квартиру через оставленную щель.
— Сид… — устало выдохнул Ноа, сам ещё не понимая отчего, собственно, устал. Вероятно, от бесконечных грязных словечек, что рекой лились изо рта этого португальского заклинателя. — Помыть бы тебе рот с мылом.
— Мозг себе лучше помой, — криво усмехнулся Волчонок, выкладывая на мраморную столешницу пару бургеров и здоровенные бумажные стаканы с газировкой.
Глядя на протянутый ему венец творения ресторанов общепита, Ноа поморщился, тут же отправив его в пакет, из которого этот продукт жизнедеятельности мясорубки и прибыл. Есть ему, конечно же, теперь было необходимо, но вот травиться вовсе не обязательно. Не успев донести эту мысль до гостя, Ноа уже получил в ответ уничижительный взгляд. Он никогда не понимал чужой заботы и считал её притворной необходимостью, в которой не было и толики искреннего желания. А Сид, в свой черёд, ту самую заботу проявлять не умел. Он просто не знал как.
— Посмотри на себя! — злобно оскалив зубы в язвительной улыбке, рыкнул Сид. — Сидишь тут, как принцесса в трисраном замке, от всего нос воротишь. Что тебе вечно не так? Как не гляну, а лицо такое, словно страдаешь от хронического запора.
— Хронически не переношу дешёвой пластиковой еды, — без толики обиды холодно, но с издевкой отозвался Ноа. С некоторым разочарованием обнаруживая чувствительность в ногах, которая была исключительно болезненной.
На пробу он поднялся с места, опираясь на подлокотники. Едва не улетел вместе с отъехавшим креслом с позором на пол, но был вовремя подхвачен Волчонком Сидом. Тот и впрямь оказался не таким уж слюнтяем. По крайней мере, в скорости и реакции дал бы пилигриму фору. Ноа быстро выпрямился и аккуратно убрал от себя чужие руки. Чуть размялся, обнаружив боль не такой уж и значительной, умеренной, для последующего за этим предложения:
— Есть будем в ресторане. Если мой шиди так голоден, — иронично, но как всегда сухо сообщил он сбитому с толку и утратившему всякий аппетит Сиду.
— Я тебе не сиделка и желания таскаться с инвалидом у меня нет, — удивлённо буркнул ему в след Сид, сам не понимая зачем, шагая за пилигримом по пятам в спальню. Может, надеясь, что тот свалится, а он посмеётся, а может, всё же из непрошенной жалости.
— Не на променад же я тебя пригласил, — вздохнул он, едва сдерживая гримасу боли. Открыл шкаф, вытягивая оттуда первую попавшуюся водолазку и брюки. Заметив на себе пристальный взгляд, нахмурился, вскинул в немом вопросе бровь, да только и успел открыть рот, как Волчонок Сид с треском захлопнул перед собой дверь. — Я не против. Хочешь – смотри, — усмехнулся он, стаскивая с себя две пары домашних штанов.
— Vai se ferrar, filho da mãe!<span class="footnote" id="fn_36655967_3"></span> — стыдливо рыкнул Сид, уперевшись лбом в стену. Даже так Ноа чувствовал его пристально-злобный, по-волчьи недоверчивый взгляд. — Машины-то нет, на своём горбу я тебя тащить не стану.
— Слышал когда-нибудь про такси? — Ноа понимал, что выводит юнца из себя, но ничего не мог с этим поделать.
Отчасти, потому что реакция Волчонка Сида его забавляла: то, как он раздувал ноздри, смотрел исподлобья, точно бык, увидевший красную тряпку в руках матадора. Умом он, конечно, понимал, что в глазах Сида он никакой не прыткий и юркий укротитель, которому бросают цветы и аплодируют стоя, а та самая тряпка, но всё же отказать себе в этом невинном удовольствии он не мог.
В небольшом ресторанчике, из замыленных окон которого открывался вид исключительно на беспросветную хмарь и жалкую пожухлую траву в парке, Ноа выбрал самый отдалённый угол. Угол, в котором не было пластиковых цветов сакуры, непонятных узоров на потолках и искусственного мха по стенам. Подальше от японских бумажных перегородок с журавлями, от европейской алебастровой лепнины и вездесущих азулежу, доставшихся от мавров.
Даже для пилигрима, что не испытывал трепета перед эстетикой и искусством, это место было всё равно что плевок в лицо. Поймав это настроение в своем спутнике, Сид криво усмехнулся, никак не понимая, что не так с этим манерным чудаком.
— Я не знаю других ресторанов азиатской кухни, — словно оправдывая себя, работников и ресторан в целом, стушевался Сид.
— Если бы ты не сказал, — начал было Ноа, усаживаясь спиной к залу, — я бы решил, что ты издеваешься. Но теперь всё ясно. Шиди решил быть учтивым, — продолжил он, с усмешкой открывая меню. Из приятного тут нашёлся чай, да и только. Японскую кухню Ноа не любил. Так что, распрощавшись с официантом, просто уставился на негодующего Сида.
Тот явно был здесь впервые, от чего-то нервничал и непонимающе метался своими серыми, как пасмурное небо, глазами по глянцевой бумаге. К его великому облегчению, в меню нашлись фотографии, и стало немного понятнее, что же скрывается за вычурными и невыговариваемыми названиями. Однако, это по-прежнему не упрощало задачи, и, когда официант подошёл снова, Сид, краснея и тушуясь, едва не ткнул наугад в более или менее отталкивающего вида картинку. Ноа же такого подхода не оценил. Аккуратно перехватил пресловутое меню, ловко перебирая пальцами, он быстро нашел верное блюдо для своего несмышлёного спутника.
— Рыба есть рыба, — непонимающе буркнул Сид, не поднимая тяжёлого взгляда с начищенной до блеска столешницы. — Какая, к чертям, разница…
— В сущности, никакой, — едва заметно кивнул Ноа, сдерживая улыбку. — Но едва ли тебе пришёлся бы по вкусу острый суп с водорослями и сыром тофу. Даже всеядная Мастер Шень его не переносит.
Сид вдруг оживился, воспрянул, учуяв тонкую связующую их нить. А может, все же, тая личный интерес, спросил:
— Давно она тебя терпит? Всё, что она мне рассказывала, так это сплошь бравады и дифирамбы, какой ты непревзойдённый воин! — последнее он сказал с нескрываемой издевкой, с лёгким шлейфом надменного презрения. — Но это, как оказалось, treta<span class="footnote" id="fn_36655967_4"></span>. Ты просто жалкий болван, который способен только на то, что доводить её до истерик и кривить морду.
— Дольше, чем ты можешь себе представить, — отстраненно буркнул Ноа, растирая бамбуковым венчиком с толстыми щетинками в неглубокой и широкой чашке зелёную кашицу. Раздавив над своей чашкой одну чёрную пилюлю, отодвинул её в сторону. — Ты совершаешь большую ошибку, мальчик.
Сид приглушённо хохотнул, неотрывно наблюдая за этими гипнотически размеренными, умиротворяющими движениями. Да так в них и повис, бездумно выдав:
— Конечно, просвети меня великий гуру. Какую ошибку я совершил? Ах, нет, не продолжай, мне плевать. Какой урок мне может преподать человек, едва не лишившийся жизни? И кто тому виной? Жалкий фейри.
Пилигрим, впрочем, никак на это не реагировал. Добавил в кашицу побольше воды и, протягивая Сиду получившуюся смесь, как ни в чём не бывало, словно между делом и невзначай, сказал:
— Я говорю о том, что влюбляться в Мастера – это большая глупость.
С дружелюбной улыбкой, без доли иронии, какой и был приправлен этот чай, Ноа наблюдал, как бедный Волчонок краснеет, белеет, давится и тщетно пытается взять себя в руки. Делал он это с исключительным наслаждением, радуясь случившемуся моменту, когда и чай на вкус паршивый, и слова ничуть его не слаще.
Самая большая аудитория университета Порту была как никогда пустынной. В центре дизайнерской реконструкции амфитеатра стоял пожилой преподаватель.
Луиш Фернандо Сантос был человеком старой закалки и с первой лекции предупреждал своих студентов о том, что любые средства для коммуникации с внешним миром на его занятиях будут караться божественной дланью, что впишет неуд в их зачётные книжки. На самых задворках обнаружились Леви Дакоста и его вечный спутник — француз, но только по паспорту. Габриэль Мартин, признанный в студенческих кругах Аполлоном, был чрезвычайно красив и прекрасно сложен. Впервые приехав в Португалию, он носил аккуратно зачёсанные назад каштановые волосы, бросал на окружающих уничижительные взгляды своих тёмно-изумрудных глаз и привлекал внимание светлой, как молоко, кожей.
Теперь же волосы под нещадно палящим солнцем выгорели до жёлтого блонда, глаза спрятались за толстыми оправами очков. Обучение давалось ему с трудом, и приходилось подолгу корпеть над своими работами по ночам, а живя при этом в общежитии, рассчитывать на хорошее освещение не приходилось. Молочная кожа тоже сыграла с Габриэлем злую шутку: покрывалась красными пятнами и слезала змеиной шкуркой, стоило задержаться на улице дольше, чем на пару часов.
Габриэль терпел лузитанского проходимца на первом курсе лишь потому, что только с ним он мог говорить по-французски и только он решился научить Габриэля португальскому. Но те времена давно прошли, теперь Габриэль лежал на его рюкзаке и опустошёнными глазами наблюдал, как тот, высунув язык из уголка рта, с самым сосредоточенным видом несмышлённого ребёнка заканчивал эскиз к предстоящему уроку живописи.
— Почему ты мне помогаешь?<span class="footnote" id="fn_36655967_5"></span> — усталым шепотом поинтересовался поддельный француз, который совершенно неподдельно выговаривал «эр» на самый французский манер.
— Если я буду слушать хрипы тиранозавра, то усну, — отвлечённо ответил Леви, одарив собеседника лучезарной улыбкой. — Да и делать мне больше нечего. Свою работу я закончил пару дней назад. Всё равно слоняюсь без дела.
Таким, пожалуй, и был Леви Дакоста, человеком, помогающим безвозмездно, но исключительно от скуки. Тем, пожалуй, и раздражал окружающих, прослыв ненадёжным болваном, на которого положился бы разве что отчаявшийся глупец. Но он всё же числился лучшим учеником на потоке, имеющим собственные места на многочисленных выставках, что проводились каждый месяц с щедрой подачи спонсоров университета. И, чего греха таить, работы его на фоне прочих студентов выглядели впечатляюще.
Габриэль Мартин с легким раздражением закатил глаза. Вечно довольное и сияющее детской простотой лицо уже набило ему оскомину. Хоть они и назывались лучшими друзьями, побороть свою зависть он был не в силах. Всё лузитанцу давалось с непринуждённостью и само летело в руки. Даже плотная бумага под его карандашом, обструганным в канцелярский коготь, будто извивалась, самостоятельно подставляя белые шероховатые бока, словно Леви Дакоста и вовсе был непричастен к происходящему на бумаге искусству.
— Значит и с «работой всей своей жизни» ты уже закончил? Нашёл своего específico антагониста? — поинтересовался он безучастно, ожидая в очередной раз услышать отличные новости. Иначе ведь и не происходило с везучим лузитанцем. Услышать, а после подтолкнуть его к помощи с собственным «большим» проектом.
— Especial, Габриэль, так правильно, — улыбаясь, растянул Леви Дакоста. — Тотальный провал. По всем фронтам. Но крики менеджера на рваном португальском слышать было забавно. Жаль только, что они скорее откажутся от меня, чем продолжат ждать.
Габриэль подавился вдохом, закашлялся и, выпучив на своего друга не то счастливые, не то всё же печальные, но однозначно удивлённые глаза, вскинул бровь в немом вопросе.
— Да, с самого начала что-то пошло не так, — перескакивая с темы на тему, путая и без того не слишком-то сообразительного Габриэля, поведал он свой длинный рассказ. — А потом он так взбесился, что решил меня попросту переехать. Там была девушка, жуткая до ужаса, но красивая, тоже до ужаса… Я как взглянул на неё, так и забыл как буквы в слова складывать… Когда я уже был дома, нашёл в куртке записку с иероглифами. Так обрадовался… Поначалу я решил, что это от него, он ведь японец или типа того, а перевёл и понял, что от нее, — Леви Дакоста глубоко вздохнул, откидываясь на стуле, едва сдерживая рвущийся наружу хохот, посмотрел на ничего не понимающего Габриэля и продолжил:
— Она не иначе как решила подшутить надо мной, а может над своим… Не знаю, кто они друг другу. Или это всё же я сглупил…
Паспортный француз, ничего не понимая, но соображая, что вскоре его ждёт признание феерического провала своего друга, от чего-то не был счастлив, как всегда предполагал. Напротив, раздражался и хмурился, заранее возненавидев и глупого японца, и его барышню за издевательства над простодушным лузитанцем.
— Вот я и слал ему цветы. Пришлось устроиться на вторую работу. Слал их даже с высоким смыслом, мол взгляни, мы с тобой на одной волне… Но потом мы встретились в больнице. Оказалось, что он цветов на дух не переносит. Да и меня тоже, — тут уж Леви Дакоста не выдержал, давленно расхохотался, пытаясь скрыть рвущийся смех за приступом фальшивого кашля, впрочем, не очень удачно.
Лектор эпохи Мезозоя всполошился на шум и, сведя седые брови к переносице, одним взмахом трясущейся руки велел нарушителям убираться из аудитории.
Приветливый Порту дохнул свежим ароматом влажной брусчатки, манил сладкими обещаниями в сторону ближайшей пекарни. По улочкам разносились далёкие сигаретные дымы: терпкие, гвоздичные, пропитанные никотиновой смертью и октябрьской негой. Подошвы кроссовок скользили по влажному камню. Двое отчего-то продолжали бежать, несмотря на то, что давно покинули учебный корпус. Мелкий противный дождь накрапывал, сбивая каштановые кудри в прилипающую к лицу паклю. Габриэль выглядел и того хуже, выскочив на улицу в одной рубашке. Холодно, конечно, не было, но вот неприятное чувство липнущей к телу ткани то и дело заставляло неуютно ёжиться.
Заскочив в первый попавшийся на пути ресторан, коих в центре города было как грибов после дождя, двое, немедля, проскользнули подальше, в самый тёплый угол, поближе к барной стойке.
— Что ты теперь будешь делать? Успеешь найти нового или, как всегда, мне отдуваться? — спросил Габриэль Мартин, продолжая тщетные попытки убрать со лба налипшие волосы и вернуть себе человеческий вид. Когда ему это удалось, а рубашка под тёплыми прикосновениями кондиционерного воздуха уже подсохла, но ответа он так и не услышал, поднял на своего друга недовольный взгляд.
Леви Дакоста с невиданным ранее азартом рисовал, выудив из своего тряпичного рюкзака бессменный, потрёпанный и местами битый планшет, весь обклеенный глуповатыми стикерами пингвинов, пластырей и супергероев. Стилус ловко бегал по отзывчивому экрану, имитирующему бумажный холст: шероховатый и матовый, а лузитанец попеременно поднимал и склонял над ним голову. Точно средневековый зарисовщик, что тщетно борется со временем в попытках запечатлеть место убийства для своей газеты.
Габриэль Мартин, проследив за его взглядом, заметил сидящую у окна пару странного вида: высокий мужчина, бледный, как смерть, с длинными волосами, собранными в высоком хвосте. Он признал за тем мужчину, лишь когда услышал размеренный бархат голоса. Тот сидел напротив юнца неформальных наклонностей, а мысль, что где-то он уже видел этот ирокез, никак не желала выветриться из головы. Картина эта вызвала в не очень-то искусном художнике странные чувства: с одной стороны сидел державший осанку надменного вида и дружелюбного тона мужчина, а всё же с длинными до поясницы волосами, с другой — хмурый, злобный горбун, что об осанке слышал разве что из книг, которых не читал.
— Конечно нет! — наконец отозвался Леви Дакоста, отрывая друга от престранных мыслей, которые неизбежно сводили светлые ниточки бровей над переносицей. Видом этим он походил на глуповатого ребенка. — Если ты отвлечёшь нашу дорогую Белоснежку, то я попробую всё исправить прямо сейчас. Прости уж, но эта работа выходит далеко за рамки учёбы, она прославит меня на весь мир, будь уверен. Не хочу, чтобы кто-то смотрел на твоё лицо и видел в нём мои студенческие работы.
— Так это он?! А рядом с ним тот самый японец… — испуганно озадачился паспортный француз, вскидывая подвижные брови уже до середины лба.
Лузитанца от этого вида перекосило в смешливой мине. Поправляя на друге рубашку и прилизывая ещё потрёпанные волосы, он тычком отправил незадачливого Габриэля к их столу, пока тот стойко не понимал, что вообще происходит.
— Только сделай лицо посимпатичнее, полюбезнее что ли, а то рискуешь получить в пятак, — сказал он приободряюще, напоследок пихнув его в неотвратимую близость к вражескому столу.
Хитрый лузитанец предусмотрительно скрылся. На полпути сбежал в туалетную комнату, оставив растерянного Габриэля с идиотской улыбкой пялиться то на Сида, которого он, содрогнувшись, вспомнил, то на его спутника, который с полным безразличием к ситуации продолжал слушать его трёхэтажную брань.