Глава 20. Беспокойство (2/2)
— Я не знаю, если честно, — Кадзуха выразил сомнение. Он уже привык находиться в окружении малознакомых людей, при этом изображая активность и инициативу, но сейчас моральные силы на подобное как будто иссякли.
— Не переживай, найдём мы твоего друга. А так хоть отвлечёшься немного, — в интонации чувствовались отголоски успокаивающего тепла. — Знаешь, мозгу вредно много стрессовать. Я Сяо постоянно это говорю, когда он из-за оценок загоняться начинает. Поэтому пошли, я настаиваю. Сеанс в семь начнётся.
Пришлось признать, что поход в кино — не самый худший вариант. Хоть Кадзуха и не был фанатом фильмов ужасов, в одиночестве он точно сойдёт с ума, если ничего не изменится.
— Хорошо, я согласен.
— Прекрасно! — радостно воскликнул Итэр. — Тогда встречаемся около торгового центра минут за двадцать. Если что-то будет непонятно, пиши или звони.
— Угу.
Кадзуха нажал кнопку завершения вызова, и звонкий голос его знакомого растворился в тишине так же бесследно, как и его лучший «друг» в реальности.
***
Время до вечера пришлось коротать в общежитии, гипнотизируя бесцветные обои на стене.
— Ботинки.
Кадзуха отвлёкся от созерцания облезающего обойного покрытия и повернулся в сторону аль-Хайтама.
— Что?
Затем тот указал на его обувь, стоявшую в углу у входа в комнату.
— Убери их. Сегодня Кавех уборку затеял. Может веником тебе пыль в них замести.
— Я вообще-то всё ещё тебя слышу! — отозвался второй голос из ванной комнаты.
— Погромче воду сделай и не будешь слышать.
Кадзуха потёр переносицу и исполнил просьбу, задвинув уличную обувь подальше в шкаф. Его не волновало будет ли она грязная к его приходу, просто не хотелось вновь оказаться в эпицентре чужой ссоры. Ему хватало своей.
— Я сейчас уйду часов до десяти примерно. Если вдруг кто-нибудь зайдёт ко мне, дайте знать, хорошо?
Аль-Хайтам поинтересовался:
— Ты снова кого-то пригласил?
— Нет, но... иногда он может приходить без приглашения. В общем, неважно. Позвонишь мне, если что? Или Кавех, когда освободится.
— Хорошо, — кивнув, аль-Хайтам откинулся к прикроватной стенке и надел свои любимые наушники на голову. Кадзуха был уверен, что в них никогда не звучало музыки, только записи лекций и аудио подкасты на научно популярные темы.
Попрощавшись с соседями и собравшись с духом, Кадзуха вскоре покинул общежитие и отправился к торговому центру, где находился кинотеатр. Собой он представлял синее трёхэтажное здание с затонированными стеклянными панелями, висящими с уличной стороны. На них часто крутили трейлеры и анонсы выходящих в прокат фильмов.
Он уже давно не бывал в кино. Последний раз Кадзуха посещал кинотеатр, когда учился в седьмом классе, и то тогда их заставили пойти на фильм чуть ли не насильно под предлогом культурного просвещения. Нового для себя он, увы, не узнал, но вот неприязнь к подобным акциям от школы появилась. На любой экскурсии ему приходилось держаться особняком, идя под руку с учительницей под жалостливые взгляды одноклассников. Так было не всегда, но, когда подобное стало рутиной, отвращение к развлекательным мероприятиям закрепилось на подкорке. Пускай он и позволял себе сейчас выходить в свет, ощущение покинутости всем миром оставалось при нём даже посреди людной толпы.
Вдалеке в воздухе замаячила машущая рука его знакомого. Улыбнувшись через боль, Кадзуха подошёл и тоже поприветствовал его:
— Привет снова.
— Рад, что ты пришёл, — доброжелательно ответил Итэр и указал рукой в сторону компании. — Итак, давайте знакомиться, это Люмин, моя сестра, — впереди всех стояла девушка со стильной короткой стрижкой. — Ты должен её помнить. Мы на последний Новый год устраивали в общаге пир, она как раз помогала готовить.
«Значит, моё отсутствие на празднике даже не заметили...»
— Да, конечно, помню. Приятно познакомиться.
— Мне тоже, — кивнула Люмин.
На ней была надета короткая голубая куртка, а голову украшала большая заколка в виде цветка.
Далее Итэр представил и остальных подошедших. Среди них была Нилу, в прошлом талантливая фигуристка, которая ныне стала работать балериной, Шарлотта, журналистка, делающая отчёты для университетской газеты, и Коллеи — стеснительная девчушка, увлекающаяся каллиграфией. По профессии также журналист.
Сам фильм оказался, на удивление, неплохим. Спецэффекты, как и описывал Итэр, были подобраны профессионально и делали картинку на экране более динамичной, а атмосфера ужаса достигалась в основном за счёт громких звуков, от которых чуть ли не лопались перепонки у половины зала. Будь Кадзуха более замотивирован, наверняка бы направил письмо в организацию, которая занималась проверкой досуговых центров, но сейчас эта проблема заботила его меньше всего.
Ближе к окончанию просмотра он внезапно почувствовал в горле тошноту. Предупредив компанию, он вышел из зала и помчался в туалет, где чуть не испустил дух.
«Неужели отравился?»
Даже после опустошения желудка, живот сильно болел, но Кадзуха списал это на свою усталость и большое количество кофе, выпитое рано утром. Без него он не смог бы даже доковылять до работы. Видимо, ему стоило вернуться обратно.
— Я пойду домой. Плохо себя чувствую, — по возвращении в зал сообщил знакомым Кадзуха и сгрёб с кресла своё пальто вместе с шарфом.
— Ох, может, тебя довезти? Я на машине, — обеспокоенно отозвался Итэр. Наверное, его эмоции были искренними.
— Нет, всё хорошо, дойду сам. Спасибо за вечер.
Кадзуха вышел в светлое помещение, где за билетной кассой уже столпилась очередь. Изначально он намеревался аккуратно проскочить мимо неё, но резко затормозил. Почти у самого выхода слух уловил знакомые голоса:
— Да ты кислее, чем пережёванный лимон! Если уж не хотел идти, так бы и сказал.
— Заебал трепаться. Либо мы сейчас же идём на этот чёртов фильм, либо ты проваливаешь нахуй, а я забираю деньги за билеты себе.
— Эй, почему это ты забираешь?!
— Потому что идея сюда припереть принадлежит мне, а твоя задача помалкивать и во всём со мной соглашаться. Вали купи попкорна лучше.
Сквозь густой туман Кадзуха, застыв, слушал чужую перепалку. Сначала ему показалось, что это была очередная жестокая шутка его разума. Голоса расплывались, отдавались эхом и почти звенели в ушах, заставляя сердце убегать в пятки. Затем он с силой сдвинул онемевшие конечности с места. Сразу после этого прямо перед ним в толпе мелькнула лохматая черновласая макушка. Он чуть не расплакался, всё ещё не веря в реальность происходящего.
Оставив позади сдержанность и боль,
Кадзуха нырнул прямо в кучу народа. Люди толпились словно мухи, но их всё ещё было не настолько много, чтобы мешать идти. Туман накрывал голову вместе с волнением поочерёдно сплошь до секунды, когда их взгляды пересеклись. Кадзуха разглядел в ультрамариновом сиянии испуг, но проигнорировал это. Ему нужно просто сказать пару слов, и всё закончится. Всё снова будет хорошо.
Запах ударил в нос прежде, чем силуэт полностью показался глазу. Его крупицы рассеивались в воздухе, но уверенность только укрепилась. Шаги ускорились. Когда среди мешанины из чужих рук взгляд заприметил бледную ладонь, висевшую вдоль тела, Кадзуха уже не думал о последствиях. Он крепко схватился за предплечье друга и с горечью осознал, что чёрный рукав водолазки на нём болтался ещё свободнее, чем в последний раз.
— Подожди! Я хотел сказать, что...
Но он так и не смог договорить. Как только Кадзуха поднял голову, он увидел на лице Скарамуччи неожиданное выражение: брови в напряжении свелись к переносице, а зубы стиснулись. Через секунду он вскрикнул, выдернул руку и прижал к груди. В космическом переливе больше не наблюдалось обожания, только шок, боль и жгучая ненависть.
Кадзуха узнал эту эмоцию. Его душа вмиг раскололась на тысячу осколков, а потом рассыпалась на миллион крошек в мелкую пыль. Достаточно было дунуть, чтобы все они стали ничем.
— Уйди, — голос Скарамуччи дрогнул, — пожалуйста. Я не хочу сейчас говорить.
Слова потонули в небытие. Дно проломилось, отправив сознание глубоко в непроглядную тьму. Кадзуха просто замер, оставшись молча наблюдать за тем, как его надежда быть услышанным стремительно растворяется в куче серых фигур, ставших неразборчивыми. Они походили на грязные штрихи карандаша, в нервном приступе изрисовавшего бумажный лист. Только посередине страницы в направлении угасающего света виднелась сквозная дырка, оставленная надломившемся грифелем.
В общежитие тем вечером он вернулся на ватных ногах.
— Кадзуха, ты вовремя. Притащи с кладовки швабру, поможешь с уборкой, — Кавех в довольно приподнятом настроении разгребал вещи на полу, а после проходился по нему влажной тряпкой. Кадзуха идентифицировал себя с ней.
Он не различал лиц, не читал интонации голосов, ни чувствовал твёрдого пола под ногами. Свет от тускло горящей на потолке лампочки так сильно бил по сетчатке, что возникало навязчивое желание его выключить. Только тогда обстановка вокруг станет похожа на ту, что была у него внутри.
— Земля вызывает Кадзуху! Ау! — Кавех помахал ладонью у него перед лицом, заставив моргнуть.
— ...А? Да, всё отлично, — теперь улыбка даже сквозь силу не хотела натягиваться на лицо. Он сдался, оставив ей это право.
— На «отлично» ты вообще нихрена не выглядишь, больше похож на «жесть, как меня жизнь помотала». Честно признавайся: что-то случилось?
«Да. Я ужасный человек».
— Нет, у меня просто живот немного болит, хочу отдохнуть. Займусь уборкой в следующий раз, ничего?
Кавех, наверное, ему не поверил, ну и пусть. По характеру он шумный, но довольно эмпатичный, даже немного сентиментальный. Не хотелось перекидывать на него свои переживания, хоть это и не делало Кадзуху меньшим эгоистом.
— Да... без проблем.
Матрас на кровати едва прогнулся под весом неустойчивого тела. Свернувшись в позе эмбриона, Кадзуха отчётливее ощутил острую резь в желудке, но теперь она была лишь крошечной крупицей по сравнению с тем, какую боль доставлял телу собственный мозг.
Несколько минут он позволял мыслям поедать себя заживо, а после его телефон зазвонил в третий раз за день. Под кожей опять заковырялось волнение. Вмиг он перестал ощущать голову, ноги, руки, пальцы как часть себя. Говорить было страшно, но долгое прослушивание пиликанья звонка действовало на нервы. Кадзуха решил ответить. Хуже он вряд ли этим сделает.
— Привет, ты чего это так? Пообещал конспекты, но не отправил. Я еле-еле смог их сдачу на завтра перенести. Так не делается вооб...
Вызов был мгновенно завершён.
Затем он начал водить пальцем по экрану туда-сюда, заставляя фото на рабочем экране слегка дёргаться. На нём всё ещё безмятежно спал белоснежный кот, накрытый широкой ладонью. Рядом лежал синего цвета шарф в крупную белую клетку.
Сглотнув ком, Кадзуха залез в мессенджер и пустым взглядом прошёлся по недавней переписке:
16 января
Кадзуха
Скар, ты вернулся домой? Открой, пожалуйста, я около двери
14:25
Прошу, давай поговорим
14:43
Ладно, я ухожу, можешь не прятаться
15:07
17 января
Кадзуха
Привет
8:19
Привет. Я не видел тебя сегодня в университете, ты не заболел?
18:19
18 января
Кадзуха
Привет
10:30
Хорошо, можешь не отвечать. Я понимаю, почему ты не хочешь меня видеть
10:36
Все сообщения оставались непрочитанными. Он не мог даже ответить, зачем продолжал их отправлять. Глупость? Наивность? Какое ещё чувство могло вести разум в этот мрачный тупик?
Немного погодя Кадзуха бездумно напечатал ещё две фразы, а после на автомате нажал кнопку «отправить». Это уже ничего не решит и не исправит, но рациональность и пресловутая собранность уже давно были где-то не с ним, чтобы об этом сказать.
Новое сообщение отправлено
19 января
Кадзуха
Пожалуйста, не забывай хорошо питаться. Спокойной ночи
21:44
Внезапно под сообщением практически мгновенно отобразилась вторая галочка.
Кадзуха даже сначала обрадовался, впервые увидев шевеление с другой стороны, но больше слов не успел написать. Скарамучча тут же вышел из сети.
«Ох...»
В мыслях снова всплыли ранние слова Кавеха:
«Но... что насчёт тебя?»
«И правда, что же я чувствую?»
Даже по завершении самого разговора он долго размышлял над правильным ответом.
Скарамучча всегда скрывал за мнимой злобой заботу, которую безвозмездно дарил. Он стал тёплым светом посреди прохлады мрачного океанского дна. Однако, какими бы не были эти чувства, Кадзуха понимал, что его совсем другие. Он также хотел защищать, заботиться, быть рядом, но был один нюанс, который рубил все попытки признаться на корню.
Каждый раз, когда он собирался произнести заветные слова, перед ним стоял образ совсем другого человека.
И теперь ситуация усугубилась. Горькая ирония заключалась в том, что их делали похожими не только повадки, но и судьбы. В одном из случаев это отзывалось особенно болезненно. Кадзуха желал предпринять всё возможное, чтобы не допустить повторения старых ошибок, но, к сожалению...
В сознании возникло лицо со стиснутыми от боли зубами.
...Он сделал только хуже.
Поэтому верным ответом на заданный Кавехом вопрос мог быть только один:
«Я чувствую, как от мыслей о нём у меня разрывается сердце».