Глава 16. «Я ненавижу тебя!» (2/2)

В последний день Эи всё же явилась лично, захватив с собой его рюкзак вместе с тёплой кофтой и колючим пледом. Но тепла от самой женщины Скарамучча не чувствовал. Казалось, она стала ещё холоднее и отстранённее, чем раньше. Обменявшись с ней парой сухих фраз, он погрузился на заднее сиденье машины с пониманием, что серая больница была намного жизнерадостнее его собственного дома. В какой-то степени ему даже не хотелось возвращаться.

По приезде Скарамучча убедился в том, что ожидать определённой реакции было глупо, но в сознании всё равно наивно рисовалась картинка, на которой мама просто подходит и нежно обнимает его, спасая от окружающего холода и гнетущего лабиринта пустоты. Выйдя из машины, он намеревался также безмолвно дойти до подъезда, но внезапно мать всё же решила заговорить:

— Почему ты так долго молчал?

По какой-то причине фраза, которая могла звучать как подводка к утешению, слышалась, как очередной упрёк. Скарамучча ответил в схожей безэмоциональной манере:

— Не хотелось говорить.

— И почему же? — Эи звучала надменно, и это раздражало.

Скарамучча стиснул зубы и едва слышно фыркнул.

— Я знал, что тебе будет всё равно, поэтому не говорил.

— ...Что? Ты хоть понимаешь, что я все нервы истратила, пока ты в больнице был?! У тебя хоть капелька совести есть?

Он почувствовал, как в нём начал закипать гнев. Последующая фраза, брошенная усталым тоном, окончательно выбила почву из-под ног:

— Вот почему ты постоянно мне проблемы создаёшь?

Голова по-настоящему заболела от кипевшей ярости вперемешку с обидой. Скарамучча буркнул себе под нос:

— Если бы тебе было и правда не всё равно, ты бы хоть раз меня навестила.

Эи остановилась. По телу прокатилась волна мурашек, когда она с ложным уточнением спросила:

— ...Что ты сказал?

Эта интонация ранее всегда предвещала беду, но Скарамучча уже чувствовал себя слишком потерянно, чтобы хоть немного держаться за родительский авторитет и мнимую поддержку, поэтому он просто развернулся всем корпусом и на эмоциях выкрикнул:

— Я считаю, что тебе абсолютно плевать на меня и моё здоровье! Лучше бы я сдох в этой чёртовой больнице!

После этого он схватил волочащийся почти у земли рюкзак и забежал один в подъезд, не дождавшись хоть какой-то ответной реакции. Жалобы матери на то, как он помотал ей нервы закрыли крышку огромной бочки, наполненной литрами невысказанных обид. О словах он будет жалеть потом, сейчас верх над разумом взяли чувства.

Скарамучча зашёл домой, используя свои ключи, валявшиеся в кармане кофты, и сразу же запрятался в комнате. Внутри его наполняла сильная злость и небольшой страх. От горечи безразличия он снова ощутил себя беззащитным маленьким ребёнком, чья опора рухнула в лице единственного когда-то обожаемого взрослого. Взрослого, что любил проводить с ним время, учил рукоделию, хвалил за успехи, сопереживал при неудачах. Сейчас этот человек превратился в ледяную нерастапливаемую глыбу, которая ни шага не делала, чтобы приблизиться к былой нормальности.

— Чёрт!

Невыносимо. Он чувствовал, что устал. Эти эмоции убивают его, разрушают изнутри, творя в сознании неведомые вещи.

— Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

Скарамучча ругался, вкладывая в каждое слово ту злобу, что скреблась у него на душе. Он схватил первую попавшуюся вещь с книжной полки и со всей силы швырнул на пол. Это был учебник по геометрии. Блок страниц чуть не выпал из обложки, оставив книгу раскрытой валяться на полу. Он секунду проследил за этой картиной, а затем с новым гневным порывом смёл с полки всё, что на ней лежало: кучу других книжек, в том числе подаренных любимой тётей, коробку с открытками из школьной поездки, коллекцию крышечек от стеклянных бутылок и множество мелкого мусора, который там скопился за последние годы. Потом выдохнул и повернулся в сторону подоконника. На нём всё также непринуждённо стояла лазурная узорчатая ваза. Ваза, что мозолила ему глаза своим присутствием уже три года. С того самого дня.

Дня, после которого мама перестала любить его.

Скарамучча сильно сжал в руках керамическое горлышко трясущимися пальцами. Одно мгновение, и искусно выполненное изделие отправилось к книгам, превратившись в груду бесполезных осколков. Они разлетелись кучкой по ковру и теперь напоминали мусор. Тогда он подумал, что с радостью бы лично отнёс их на помойку. Совесть не кольнула его даже в ту секунду, когда в голове возникло обезображенное горем лицо матери, рыдающей над красными гвоздиками. Твёрдая подошва кроссовок стёрла часть осколков в пыль, после чего Скарамучча перевёл взгляд на кровать.

Вещица, которая лежала на ней, довела до ещё большего остервенения. Розовый котёнок из фетра жалобно смотрел на него своими крошечными глазками. Это была та самая игрушка, над которой мать лила слёзы, пока его собственные обжигали солью открытые раны.

Он поднял фетрового зверька с простыни. Пальцы непроизвольно сжались на тоненькой искусственной шее.

«Вот почему ты постоянно мне проблемы создаёшь?»

Проблемы? Проблемы?! Да, он действительно вечно создаёт только проблемы!

Один рывок, и послышался треск расходящегося шва на загривке, а потом голова несчастного котёнка была жестоким образом отделена от тела. За ней последовали лапы и хвост. Сожаления не осталось. Ничего больше не осталось.

Перед тем, как выбросить останки игрушки на пол, Скарамучча на секунду застыл, разглядывая чёрные глаза-бусинки. Сейчас они словно потухли, перестав источать яркий ненастоящий блеск. В этом пластиковом взгляде читалась та же пустота, что он уже долгое время ощущал внутри себя. Отчаянная мольба о помощи, которую, к сожалению, никто не был способен увидеть.

В воздух взмыли кусочки мягкого синтепуха, когда растерзанные конечности неживого зверя упали на ковёр. Скарамучча сел в углу комнаты, уткнувшись подбородком в рюкзак и глядя на бардак, который сам только что учинил. Он не понял, что за чувства испытывал, но, вероятнее всего, ему было наплевать. Никогда раньше его не поглощала большая апатия, чем тогда. Сплошной мрак внутри тупиков огромного лабиринта.

Хотелось просто позорно разреветься. От совсем иной боли, которая терзала сильнее поломанных костей.

Рука неспешно расстегнула чёрную молнию и нырнула в дальний карман школьной сумки. Его было сложно случайно заметить. Скарамучча выудил оттуда небольшую картонную коробочку. В ней некогда хранились конфеты, но сейчас она выступала тайничком для никотиновых палочек.

Он прельстился желанием выкурить первую сигарету через неделю после того, как его жизнь пошла под откос. Раньше ему всегда казалось, что он ни за что не поддастся пагубному влиянию своих скверных дружков, ведь курение вредит здоровью, но потом всё же открыл для себя это занятие. И выяснилось, что оно очень даже неплохо помогало снимать стресс.

В прошлом Скарамучча тщательно скрывал свою зависимость от матери и курил после уроков за зданием интерната, стараясь не попадаться никому на глаза, теперь эта скрытность тоже потеряла всякий смысл.

Он достал из того же кармана зажигалку и поджог кончик сигареты, всё ещё не вставая с пола. Когда табак начал тлеть, нос вдохнул запах дыма, немного тошнотворного, но такого привычного.

Отсутствие чувств сейчас казалось больше пыткой, чем даром. Он целых два дня терпел сильнейшую боль от трещины в ребре, которая убивала его физически, но позволяла сосредоточиться на ней в моменты конфликтов и не думать о том, как мать в очередной раз выражала свою нелюбовь к нему. Обида являлась гадостным чувством, растекавшимся по организму подобно вязкой нефти, что окрашивала органы и душу в смоль. А боль... она хоть немного отвлекала от этого.

Странная и пугающая мысль посетила голову, когда взгляд упёрся в собственную руку. К своему ужасу, он осознал, что снова хочет почувствовать её.

Скарамучча ещё пару секунд бездумно пялился на тлеющий кончик сигареты, с которой уже начал сыпаться серый пепел, а затем, истратив остатки благоразумия, засучил рукав потрёпанной кофты. Когда горящая часть вдавилась в кожу предплечья, ужасная боль тонкой иглой кольнула в участке вокруг места соприкосновения, вынудив отбросить окурок и схватиться второй рукой за повреждённую область. Несмотря на едва выносимое жжение от полученного ожога, Скарамучча по-безумному рассмеялся.

Он чувствовал!

Как все проблемы в мгновение становятся несущественными по сравнению с тем, как кожа сгорает в адском огне. За слезами теперь не следует привычный гнев или плотный узел из негодований, а только... облегчение?

Скарамучча подумал, что окончательно поехал крышей. Да, это настоящее сумасшествие! Обхватив колени руками, он свернулся в клубок и покачнулся.

Внезапно дверной замок громко щёлкнул. Сначала в коридоре закрылась дверь, а затем зашуршала верхняя одежда. После этого на несколько мгновений воцарилась тишина. Страх сковал туловище, обдаваемое холодом. Когда мать зашла в комнату, он уже приготовился к худшему. И не зря.

Голос своим морозом заставлял гореть кончики ушей.

— Я жду объяснений.

Скарамучча молчал. Ему нечего было ответить. Он смотрел на неё со злобой, на щеках всё ещё блестели не высохшие влажные дорожки. В то же время на её исхудалом лице не дрогнула ни единая мышца. В выражении читалось абсолютное разочарование.

С каждым мгновением более детального осматривания комнаты эмоции кардинально сменялись, проявляя весь спектр. Закончилось всё, когда она взяла с пола сигаретный окурок, а затем медленно подняла голову, устремив взгляд на сына.

Стало жутко.

— Мам, я...

— Уходи.

Скарамучча испуганно выпучил глаза.

— Я сказала, уходи из моего дома сейчас же!

Женщина громко закричала и швырнула сигарету, прямо к осколкам дорогой ей вазы. Он предполагал, что она разозлится, но до последнего не ожидал, что дело примет подобный оборот. Мама, что горячо дорожила им, защищала от уличных обидчиков, подбадривала, когда он допускал ошибки, сейчас просила его уйти? Из-за какого-то хлама? Бессмыслица. Скрытые эмоции вырвались наружу, разрушая треснутую оболочку терпения.

— Ты всегда любила её больше! — он проглотил образовавшийся в горле ком и продолжил также яростно, с каждым словом повышая тон голоса. — Бесполезные вещи и игрушки, в которые даже некому играть, — всё это тебе намного важнее меня! Она три года уже мертва, а ты продолжаешь печься о ней, словно она и есть твой единственный ребенок!

Женщина на секунду показалась растерянной.

— Прекрати нести бред!

Скарамучча поднялся с пола и впервые заорал так громко, как прежде никогда себе не позволял:

— Мне насрать, как ты считаешь! Я ненавижу тебя и её! Мне никогда не нужна была сестра, и мне плевать, что она померла! Путь она хоть сгниёт в своей могиле!

Скарамучча часто дышал, еле сдерживая бурю внутри себя. Он столько лет мечтал поговорить с матерью, признаться в том, что ему жаль, что всё так случилось, и он любит её, но не хочет потерять с ней связь. Сейчас же он прямо в лицо сказал ей, что ненавидит её и её мёртвую дочь. Какой же мерзостный поступок.

Пальцы на руках чуть подрагивали, а внутри холодный ужас прожигал дыру от вновь возникшего на лице женщины пустого выражения. Вот только Скарамучча даже не успел толком понять, что делать дальше. Уже через мгновение он увидел замах руки, а затем схватился за лицо. Мать дала ему пощёчину. Он шокировано замер, смотря перед собой.

— Позорище, убирайся отсюда, кому сказала! Не хочу тебя больше видеть!

После этого дверь с силой захлопнулась, и наступила тишина. Ещё чуть-чуть, и от удара отпали бы петли. Скарамучча застыл, оставшись стоять один посреди комнаты. Его как будто окатило ледяной водой. За столько лет, что они прожили вместе, это был первый раз, когда мать ударила его.

Внезапно у него спёрло дыхание. Схватившись за грудь, Скарамучча испугался, что снова дал знать о себе не до конца заживший перелом. Ритм пульса нарастал вместе с чувством приближающейся смерти. Он сел на кровать и затих, прислушавшись к сердцебиению. Тело колотило от жутчайшего страха. В таком состоянии ему пришлось пробыть ещё несколько минут, после чего оно отступило так же резко, как и появилось.

В руках ощущался тремор, а внутри омерзение. Он понимал, что переступил черту, но его собственные чувства были задеты не меньше. Да и сможет ли она простить его после таких слов?

Скарамучча в какой-то момент хотел вновь заплакать, но слёзы почему-то отказывались течь. Видимо, лимит на страдания был исчерпан, как позже выяснится, уже навсегда. Выход у него оставался лишь один. Взгляд упал на рюкзак.

«Хорошо, сделаю, как ты хочешь».

Закинув в него несколько смятых футболок и штанов, Скарамучча застегнул молнию, а потом осторожно вышел в коридор. Теперь он больше не мог продолжать оставаться здесь.

Напоследок обернувшись, он оглядел лежавшие на полу рваные куски игрушки, которая недавно от его же действий обратилась в ничто. Не поняв, что именно им двигало, он подобрал их и положил за пазуху, стараясь сильнее не порвать. Возможно, сыграло роль чувство вины или совесть, вышедшая из дрёмы. Скарамучча так и не смог ответить на этот вопрос.

Пока мать заперлась в спальне, он быстро накинул на себя верхнюю одежду, схватил рюкзак с вещами и, тихо вышмыгнув за пределы квартиры, покинул родительский дом без какой-либо надежды вернуться обратно.