Глава 18. Ошибка? (1/2)

— Для чего ты пришла? — вместо приветствия холодно процедил Скарамучча, крепко сжимая вспотевшей ладонью металлическую ручку двери.

Перед ним стояла высокая женщина со сливовыми волосами, заплетёнными в толстую косу, которая доходила длиной до бёдер. Лицо обрамляло несколько аккуратно уложенных прядок, а его выражение делали выразительным острые линии бровей и чётко очерченные скулы. Образ практически полностью повторял тот, что закрепился в памяти. Только от времени на лбу и около губ появилось несколько небольших морщин. Она внимательно смотрела на него пару секунд, а потом ответила:

— Решила зайти в гости к своему сыну. Может, чашечкой чая угостишь?

От её голоса по телу пробежали мурашки.

Звучание было спокойным, без ноток упрёка или агрессии, но от этого становилось ещё более дискомфортно. Скарамучча был убеждён в том, что это лишь простая манипуляция, чтобы расположить к себе. Несмотря на внутренние конфликты и противоречия, он точно сейчас не собирался налаживать отношения с матерью, которая предпочла забыть о нём, когда он больше всего в ней нуждался.

— Я уже говорил, что не хочу общаться. И гостей я сегодня не принимаю.

Перебарывая внутренний страх, Скарамучча попытался закрыть дверь, но женщина поставила ногу между ней и обвязочной рамкой. Кажется, в этот момент он впервые увидел на её лице проблеск неизвестных ему эмоций.

— Я не займу у тебя много времени. Можешь не волноваться.

Пришлось отступить.

— О таких визитах надо предупреждать заранее, — буркнул он неизвестно зачем.

Эи перевела на него взгляд:

— Я тебя предупреждала неделю назад. Сегодня не смогла дозвониться, к сожалению, — она сказала это с лёгкостью, но Скарамучча понимал, что это именно укол в его сторону.

«Если бы смогла, я уже улетел бы в космос».

Тогда диалог по телефону воспринялся несерьёзно, как и все её более ранние попытки прийти лично. Удивительно, как она решилась к нему явиться после того, как он ясно дал понять, что видеть её не желает.

Как только Эи разулась и зашла в квартиру, Скарамуччу поглотило ощущение, словно он впустил на свою территорию дикого зверя. Стало жутко и неуютно. Она с любопытством озиралась по сторонам, словно оценивая насколько это место вообще приемлимо для жизни, и искала косяки, в которые можно будет потом осуждающе ткнуть. Чтобы это не продолжалось чересчур долго, Скарамучча сразу провёл её на кухню. Женщина молча села за стол и продолжила с интересом изучать обстановку.

Когда он снова осмелился заглянуть ей в лицо, то заметил, как тусклый взгляд задержался на кошачьих мисках, стоявших в углу перед холодильником. Не успела она озвучить своего вопроса, как из коридора к ним вышел и сам пушистый поедатель сухого корма.

Эи всё же спросила:

— А это... твоя кошка?

— Кот, — поправил Скарамучча. — Нет, не мой, я его украл.

Последнюю часть фразы он произнёс с особой интонацией, не похожей на обычный сарказм. Она как бы с укоризной говорила: «Я же именно такой человек в твоих глазах, правда?»

К его удивлению, Эи никак не отреагировала. Она подождала, пока Сволочь подойдёт к ней поближе, и дала ему потереться о свою руку.

— Хороший, — только произнесла женщина мягким голосом и почесала кота за ушком.

Скарамучча всего перекорёжило от этого зрелища.

«Ты же терпеть не можешь животных».

В детстве, когда он пытался притащить с улицы брошенных кем-то щенков и котят, она всегда говорила, что кроме блох и беспорядка звери ничего в дом не несут. А теперь вдруг так доброжелательно отнеслась к его коту! Что-то тут не клеилось. Он напрягся ещё больше.

Чего же она добивается? Хочет обвинить его в проблемах, которые ей доставили учителя с их бесконечными вопросами о его проступках? Припомнить старые слова? Попросить не сидеть на шее у Яэ Мико, а устроиться наконец на работу? Свалить в другой город? Испариться навсегда из её поля зрения, как мозолящий глаза элемент? Зачем вообще она решила приехать?

— Мико рассказывала, что ты перешёл на третий курс. Как прошла зимняя сессия?

Скарамучча начал закипать от гнева.

«Какое тебе вообще дело до моей учёбы?!»

— Нормально, — сухо ответил он и отошёл к своему хранилищу бесхозных чайных пакетиков. Травяной чай он разбазаривать не собирался. — Тебе какой?

Эи вздохнула.

— Чёрный некрепкий, пожалуйста.

Скарамучча хмыкнул и поставил чайник. Спустя минуту напряжённой тишины она снова заговорила:

— А сам университет? Тебе нравится там учиться?

«Какую же новость ты собралась сообщить, раз так издалека заходишь? Кто-то опять умер?»

— Терпимо. Мне больше нечего тебе рассказать.

После этого Эи затихла. Гудящую немоту развеивал только более громкий писк электрического чайника, усердно кипятящего воду.

Скарамучча в третий раз посмотрел страху в глаза и вдруг задумался: «Может, она и правда изменилась?»

В данный момент в её голосе не чувствовалось былой опасности и резкости, только неуверенность. На секунду его даже уколол стыд от воспоминаний о своём поведении, но он быстро его согнал, не желая снова всё прокручивать в памяти. Эта сцена и так вертелась в голове слишком часто.

Когда прибор выключился, Скарамучча налил воду в чашку и киданул туда одну из заварок.

— Сахар? — не оборачиваясь, спросил он.

— Нет, спасибо, у меня есть сладкое к чаю.

После сказанного женщина достала из сумки привезённые с собой гостинцы. Ими были батончики-суфле и фруктовые леденцы в радужных фантиках. От их вида Скарамучча поморщился.

— Присядь тоже, — она указала рукой на стул напротив.

Но он остался стоять на месте, молчаливо скрестив руки на груди, а, когда заговорил, голос наполнился ещё большим нетерпением:

— Что ты от меня хочешь?

— Просто поговорить.

— Разговаривать нам не о чем. Я уже сказал тебе всё, что хотел, по телефону.

Скарамучча желал дождаться момента, когда она допьёт чай, чтобы выпроводить её из квартиры, потому что с каждой минутой, проведённой наедине, внутри всё быстрее накапливалось чувство иррационального страха. Он знал, что, если ещё немного подождёт, то его организм точно доведёт это чувство до апогея, где оно начнёт затыкать его дыхательные пути, лишая кислорода и мысленно приближая к смерти. Однако женщина не была намерена уходить так рано, а вскоре и вовсе произнесла фразу, заставившую оцепенеть:

— Ты даже мамой меня больше не зовёшь. Я настолько ненавистна тебе?

Она заметила.

Скарамучча отвернулся и закусил губу.

«Мама» — сколько в этом слове было теплоты и нежности. Но от сидящей напротив женщины он давно не получал подобных чувств. Вся её нынешняя забота выступала лишь прикрытием для того, чтобы доказать окружению, что она отличная мать. Чтобы сестра снова начала с ней общаться, а Яэ Мико перестала трепать ей мозги по поводу своих затрат на чужого непутёвого отпрыска. Скарамучча прекрасно понимал, что она помогала ему оплачивать квартиру совсем не из сочувствия или доброты душевной. Просто в противном случае Эи загрызёт гнев из-за того, что сын по неизвестной, блять, причине отказывается признавать её персону! А Яэ Мико, конечно же, этого допустить не хочет.

Родное тепло покинуло его раз и навсегда с момента побега из дома. Теперь он не желал больше называть её «мамой». Это была не ненависть, но очень схожее с ней чувство. На вопрос он так и не ответил.

Как ни странно, заместо бурной реакции Эи лишь в очередной раз тяжело вздохнула и взяла из кучки одну из конфет. Затем она развернула фантик и закинула леденец в рот, запив его горячим чаем.

Ей всегда нравилось сладкое. Когда он был маленьким, у них даже существовала небольшая традиция — есть мороженое по воскресеньям. Скарамучча прыгал от радости каждый раз, когда наступал этот день. Плохое настроение от «двоек» в школе скрашивалось выходным, превращавшим обычное утро в праздник. В груди болезненно закололо от этого воспоминания. Теперь он ненавидел все продукты, где хоть немного ощущался сахар.

Сделав пару глотков, она поставила чашку на стол и достала из сумки второй свёрток, где уже лежали шоколадные батончики. Раньше она давала ему такие на учёбу, когда он ещё обучался в обычной школе, а не в интернате с посуточным проживанием.

— Вот, — Эи протянула ему несколько шоколадок, — я и тебе принесла.

На самом деле, он больше не испытывал злости по поводу её равнодушия в тот момент, когда он получил перелом. Ему было обидно скорее от того, что, будучи уже в курсе ситуации, мать предпочла его не видеть. Снова спряталась от проблем где-то в тишине затхлой квартиры вместо того, чтобы хоть раз прийти в больницу к сыну и поддержать. А судя по тому, что по приходе домой Скарамучча обнаружил у себя на кровати злополучную игрушку, он был уверен, что даже в такой ситуации она думала не о нём. И эта мысль породила в нём чувство собственной неполноценности.

Отодвинув от себя протянутую матерью шоколадку, он нахмурился и ядовито выплюнул:

— Я ненавижу конфеты. Меня от них тошнит.

В этот раз женщина, казалось, была искренне удивлена.

— Почему? Я всегда думала...

Хах, и правда.

Мать не знала о нём совершенно ничего. Ни его хобби, ни его увлечения, ни его предпочтения в еде. С того дня, как она закрылась от мира в своём коконе, она вообще перестала следить за его жизнью. Скарамучча тогда был настолько подавлен, что сам согласился перевестись в интернат, когда на фоне похорон и последующих услуг безграмотных психологов у них начались проблемы с финансами. Ему больше не хотелось находиться подолгу в доме, где в воздухе почти осязаемыми стали тоска и ледяное безразличие.

В этот раз он считал, что сможет сдержать себя и свои эмоции, но, к сожалению, просчитался. Хотя, если подумать, то по-другому и быть не могло, ведь за пять лет старательного побега от реальности обида начала просачиваться сквозь кожу, заставляя мысли накапливаться без возможности выразиться в формате слов. Теперь же слова появились.

— Вот в этом и проблема, — Скарамучча говорил голосом более низким, почти хриплым. — Ты постоянно додумывала за меня! Я перестал есть сладости ещё, когда перешёл в среднюю школу, но ты даже не знала об этом! — закончив фразу, он скрыл истинные чувства за горькой усмешкой, — Хотя да, куда же тебе знать, ты ведь...

— Дзуши! — впервые за сегодня он услышал то, что скрывалось за притворно ласковым тоном: гнев и осуждение. Это тоже побудило усмехнуться.

— Ну и ради чего ты кричишь? Полы драить в качестве наказания ты меня уже не заставишь, — Скарамучча ощущал, как эмоции изнутри начинали его душить. — Мне не нужны эти идиотские подачки в виде сладостей. Я вырос. Это выглядит глупо и сейчас уже ничего не изменит.

— Я не знала, что ты вырастешь таким хамом, — не выдержав, с обидой произнесла Эи, сжав в руках керамическую чашку. Яркий цветочный орнамент на ней напоминал поминальный букет, некогда ярким факелом разгорающийся в его комнате и ворующий из груди заветный кислород.

Да, это был тот самый тон.

Нервная ниточка оборвалась. Скарамучча громко рассмеялся:

— Ха-ха-ха! Да, я не удивлён. Моего характера ты тоже никогда не знала. Ну вот, смотри: твой сын хам, вор и раздолбай без собственной работы и денег, нравится такая картина? — он попытался утихомирить участившееся дыхание, но не смог: слова вместе с воздухом безостановочно лились изо рта наружу. — Конечно, я никогда не мог стать достойным человеком в твоих глазах, ты ведь мечтала именно о дочери! Она не успела родиться, а ты уже нарисовала в голове её невинный образ и уверовала в него, — теперь же посреди тела зияла сквозная дыра. — Думала о ней, даже когда сын корчился от боли на больничной койке! Подумаешь, что тут такого?! Он ведь просто ненужный мусор, который перед глазами маячит и создаёт проблемы!

— Я никогда так не считала!

Скарамучча глубоко в душе понимал, что перегибает палку, но не сумел себя остановить. Он выпрямился и крикнул во весь голос:

— Тогда почему ты бросила меня?!

Эи резко замолчала. Фиолетовая радужка потускнела, а рот застыл, оставшись приоткрытым. Вероятно, у неё больше не нашлось ответных слов.

Скарамучча сбавил пыл, сообразив, что в самом деле перегнул. Узелок забытой тревоги сдавил шею тугой верёвкой, готовой затянуться в любой момент.

— Я...

Но тут Эи вдруг выдохнула и вновь заговорила спокойно, сбавив тон:

— Да, это полностью моя вина, что ты оказался в больнице, а после сбежал из дома, — её некогда сердитый голос в этот раз выражал сожаление. — Я не находилась с тобой рядом, когда должна была, поэтому ты имеешь полное право меня ненавидеть. Но я всё равно остаюсь твоей матерью, даже если ты отказываешься это признавать. Я любила тебя и буду любить. И я готова быть рядом, если ты когда-нибудь позволишь мне это. Прости меня, — после этих слов сердце защемило. Женщина опечаленно глянула на него и убрала сладости обратно в сумку, — больше не буду тебя тревожить. Живи своей жизнью, ты и правда уже взрослый.

Скарамучча настолько обомлел, что не смог издать ни звука.

Прости меня...

Она действительно сказала это. Его горделивая и упрямая мать извинилась перед ним! Он так долго ждал, что она произнесёт эти два дурацких слова и наконец заберёт его обратно домой. Надеялся вернуться в прежнее тепло и перестать чувствовать лютый мороз под кожей, выжигающий внутренности всё сильнее с каждым днём. Снова хоть минуту полежать в утешительных объятьях, вдыхая отвратительно едкий запах цветочного парфюма. Но теперь...

Время было безвозвратно утеряно. Этого уже не вернуть.

Эи поправила косу и поднялась с места. Перед самым выходом из квартиры она тихо добавила:

— Просто помни, для меня ты всегда будешь самым дорогим и единственным ребёнком, что бы ни произошло.

Затем дверь закрылась. Утраченное тепло постепенно удалялось, исчезая в пустоте мрачного подъезда.

***

— Дзуши, хватит уже! Слезай! Мама приехала поговорить с тобой!

— Не хочу, скажите ей, что меня сбила машина!

Тем октябрьским утром он сидел на крыше невысокого гаража и бездумно пялился вдаль. Ветер так приятно обдувал кожу, что Скарамучча специально подставлялся ему лицом. Освежающая прохлада сглаживала острые пики, тяжёлыми сталагмитами торчавшие из заживших ссадин.

Прошло уже пару недель. Мать приезжала за ним практически каждый день, но он всегда отказывался с ней разговаривать. Ему не хотелось домой. Там страшно, одиноко и пахнет нестиранными вещами. У тёти Макото было намного лучше.

Несмотря на то, что Скарамучча всё ещё являлся подростком, он больше не творил чего-то криминального, поэтому насильно тащить его обратно никто не собирался. Ему удалось услышать только про один эпизод, когда мать собралась позвонить в полицию, но почему-то передумала. Возможно, тётя Макото уговорила её этого не делать.

— Прекрати упрямиться! Ты что, собрался всю жизнь здесь жить? У тебя уже есть дом, тебе нужно туда вернуться!

— Нет у меня дома! Не трогайте меня! Я съеду, как только заработаю денег, но обратно не вернусь!

Тётя со вздохом потёрла пальцами напряжённый лоб.

— Ладно, я тебя не трогаю, ты уже большой мальчик, должен сам решать. Но я считаю, что вам всё же стоит нормально объясниться перед друг другом.

— Я и без этого себя прекрасно чувствую.

— Это тоже неправильно. Вы оба погорячились. Я, конечно, всей ситуации не знаю, но думаю, что ты слишком жесток с матерью.

«Знала бы ты, тётя, как она была жестока со мной!»

В Скарамучче заиграло подростковое упрямство.

На самом деле он не хотел возвращаться не только из-за собственной твердолобости. Дома ему просто было невыносимо жить. Когда мать в который раз настигал депрессивный эпизод, она находилась в своей комнате целыми днями, забывая мыться, есть и платить за электричество. Часто именно по этой причине в квартире не горел свет. На контрасте обычное жильё, где с первого щелчка включалась настольная лампа, открывающая возможность для погружения в увлекательные миры на белых страницах, становилась раем на земле. Та унылая конура, которая звалась его домом, даже близко с этим не стояла.