Глава 15. Солёная горечь (1/2)
Шум вокруг постепенно нарастал. Сначала звук пробивался словно с морского дна, потом с конца огромного зала, затем расстояние сократилось до длинного коридора, небольшой комнатушки, нескольких метров, одного шага и...
В голову ударил тихий плач и отголоски хриплого возмущения.
— Да что ты снова разнылся?
По плечу похлопала широкая ладонь. Грубо и резко. Логично, что это никак не помогло. Солёные ручейки продолжили ещё активнее стекать с юношеского лица, уродуя внешность плачущего.
— Подумаешь, кошка поцарапала! Ты что, теперь с каждой ерунды будешь в слёзы бросаться?
Школьник, который был младше говорившего года на два, прижал левую ладонь к груди и продолжил шмыгать носом. Следы от когтей на коже были едва заметны, кровь уже почти не сочилась, но он боялся что-либо говорить. Реакцию его новых товарищей всегда было сложно предугадать.
— Ой, да как же ты задолбал, дай сюда! — заворчал «трус» и силой выхватил его ладонь. — Не брыкайся! Сейчас остальные придут, если увидят, что ноешь, опять заставят по помойкам шляться. Тебе оно надо?
Тогда парнишка испуганно застыл, наблюдая за чужими действиями. Удивительно, но вместо ожидаемого подзатыльника, он увидел, как быдловатый подросток достал из кармана джинсовой жилетки носовой платок, а после поднёс к его ладони и обмотал вокруг.
— А...
От произошедшего пропал дар речи.
— Всё, молчи, и рукой не шевели, иначе развяжется, — странно, но в воспоминаниях эта реплика звучала уже беззлобно. — А теперь я тебе покажу тебе, что нужно делать, когда хочется разреветься.
Он с удивлением спросил:
— Что?
На это хулиган достал из другого кармана пачку сигарет и зажигалку.
— Берёшь, — одной рукой он выудил из картонной коробочки сигарету, после чего засунул не понимающему мальчишке в рот, — а потом делаешь так, — и поджёг её конец.
Через пару секунд самый юный член их шайки закашлялся, схватившись за грудь. Казалось, словно его целиком запихнули в работающий дымоход.
— Дебил, вдыхать надо! Аккуратнее.
Он чувствовал, как по спине снова стучат, но уже помягче. После второго вдоха лёгкие заполнил обжигающий жар и дым с отвратительным вкусом. Странно, но тогда ему действительно стало спокойнее. Только совсем не из-за сигарет.
Он всегда думал, что водился с ними только из выгоды, но оказалось, что это было правдой лишь отчасти.
— Всё, отлично! А теперь шуруй приводи в себя в порядок, пока ребята не пришли.
После сказанного лёгкий подзатыльник всё-таки его настиг.
Скарамучча распахнул веки и резко обхватил голову руками. Сердце стучало как бешеное, дыхание заметно участилось.
Через секунду рядом с ногой прозвучал металлический звон предмета, который, слабо отскочив от лохматой макушки, стукнулся об асфальт и покатился вниз по дороге.
«...Жестяная банка?»
Он поднял голову и посмотрел наверх. На крыше гаража прямо над ним стоял рыжий облезлый кот и вопросительно глядел на землю в направлении упавшего объекта.
После этого голову пронзила резкая боль. К сожалению, он вернул себя в реальность.
Внутри закипела злость. С пола был поднят камешек размером с грецкий орех и с силой запущен в ничего не подозревающего уличного кота, которому не повезло оказаться на пути разъярённого подростка. Камень попал в заднюю лапу и вызвал у животного испуганный взвизг, прежде чем оно торопливо умчалось восвояси. Скарамучча тихо шикнул и пнул железную пластину гаражной стенки. Шум от удара распугал ещё и кучку птиц, что сидели на проводах электрического кабеля чуть выше крыши.
Дождь стал усиливаться, поэтому пришлось продолжить дорогу. Через время на площадке близь жилых домов совсем не осталось людей. Они все попрятались в зданиях подальше от бурного ливня. Разноцветная листва под ногами превратилась в один омерзительный оттенок грязи и слякоти. В ботинках хлюпала вода, а скомканные пряди липли к голове.
Уже довольно скоро он оказался перед домом. Перед тем, как воспользоваться ключами, Скарамучча отряхнул видимую грязь с колен, живота и волос, чтобы не выглядеть слишком жалко. В остальном ему помог дождь. Понадобилась ещё масса усилий, чтобы добраться на полусогнутых ногах до третьего этажа. Расстояние, которое обычно пробегалось за пару минут, казалось практически непреодолимым. Уже стоя напротив своей квартиры, он заключил, что ещё один подобный подъём неиронично может отправить его на тот свет.
Теперь встреча, которую он нарисовал у себя ранее в голове, обещала закончиться ещё хуже, чем предполагалось. Скарамучча убрал палец с кнопки звонка и коснулся дверной ручки. Нажав вниз, он, к своему удивлению обнаружил, что она поддалась. Дверь всё это время была не заперта?
Из квартиры совсем не доносилось посторонних звуков. На полу затемнённой прихожей были разбросаны его собственные ботинки, на крючке висело пару лёгких курток и лиловый дождевик. Осторожно сняв с себя мокрую грязную кофту, он свернул её и кинул на невысокую лавочку у стены, которая находилась там для комфортного переобувания. Затем он присел на свободное место с краю и стащил такие же запачканные землёй кроссовки, после чего задвинул их под лавку.
Чтобы поскорее избавиться от оставшейся мерзости, липнувшей к телу, Скарамучча пошёл из коридора сразу в ванную. Также ему было важно оценить свой внешний вид прежде, чем пересекаться с матерью. Шанс того, что она находилась дома, всё ещё был не нулевым.
Прямо над керамической раковиной висело широкое круглое зеркало. Раньше оно всегда блестело от чистоты, а сейчас на потускневшей гладкой поверхности белели следы от пальцев. Он ненадолго замешкался перед тем, как протереть запотевшее стекло ладонью. Определённые опасения у него были, но реальность оказалась намного страшнее и уродливее. В зеркале будто стоял не он, а жуткий незнакомец, которому не посчастливилось попасть под асфальтоукладчик. Чёрные, некогда бережно уложенные волосы взъерошились и запутались. Руки во многих местах покрывали ярко-красные гематомы, которые уже начали постепенно темнеть. Под губой и у носа красовались мелкие царапины, на щеке же виднелся багровый кровоподтёк и небольшая припухлость. Со лба также медленно стекала тоненькая алая струйка.
Раньше ему уже приходилось получать в лицо во время драк, но сегодня у него не было даже шанса обороняться. По этой причине полученные повреждения выглядели намного унизительнее и хуже, чем в другие разы.
Скарамучча по-настоящему испугался своего отражения. Отступив на шаг от зеркала, он осторожно ощупал опухшую сторону лица. Прикосновение тут же откликнулось острой болью, а в воспоминаниях всплыло обжигающее чувство от столкновения щеки с шершавой землёй. Испуг быстро сменился гневом.
«Уроды! Твари! Ненавижу!»
В порыве злости он хотел ударить рукой по раковине, но неудачно поскользнулся на мокром полу и впечатался грудью прямо в её край. Кажется, был слышен хруст.
Не успел Скарамучча осознать произошедшее, как его последующий резкий вдох отозвался таким же резким чувством мучительного разрывания плоти внутри грудной клетки. От боли его сильно тряхнуло, заставив стиснуть зубы, чтобы не закричать. Через секунду он закашлялся.
— Кха-кха-кха!
Когда резь ослабла, тело оцепенело от ужаса. Неужели он что-то себе сломал или повредил внутренние органы?
«Я что, теперь умру?!»
Сейчас как никогда захотелось где-то укрыться и спрятаться, подальше от страха, желательно в чьих-то надёжных руках. Плевать на гордость, всё равно на испорченное настроение, ему просто не хотелось умирать вот так, позорно, после чьих-то тумаков.
Вдруг из дальней комнаты послышался негромкий шорох. Скарамучча сильно опешил, но больше обрадовался. Главное, что сейчас он дома не один. Наспех умывшись и выйдя из ванной, он снова услышал посторонние звуки за одной из дверей. Вблизи уже становилось понятно, что шуршание исходило из спальни его матери.
— Мам, я дома! — Скарамучча наконец заговорил в полный голос, оповестив о своем присутствии. Слова дались тяжело, каждый звук прорезал в груди сквозную дыру.
К сожалению, после сказанного ответа не последовало.
Заключив, что речи в пустоту толку не принесут, невысокий силуэт неуверенно скользнул взглядом внутрь комнаты. Одинокая темнота помещения уже давно поглотила реальность, оставив за собой только зыбкий кораблик, плывущий по узкой речке из упущенных мечт.
Сквозь тьму еле-еле различались очертания скромной мебели в виде старого раскладного диванчика, стула, письменного стола и шкафа для одежды, на дверцах которого были следы облезшей белой краски. На диване полубоком сидела молодая женщина с длинной, неряшливо заплетённой косой. Её фигура немного освещалась сзади из небольшой щёлочки от незашторенной части окна. Исхудавшее лицо было повёрнуто в сторону света, а плечи опущены. В изящных руках лежал некий миниатюрный предмет розоватого цвета, который не удавалось толком разглядеть. Она бережно держала его в ладонях и поглаживала кончиками пальцев. Казалось, она была так сильно поглощена процессом, что не замечала ничего вокруг.
— Мам? — Скарамучча снова окликнул её, стараясь звучать естественно.
На этот раз, заслышав чужой голос, она вздрогнула и наконец обернулась. Выражение её лица навсегда засело у него в памяти. Длинная неухоженная чёлка открыла вид на светлые глаза, потерявшие свой былой яркий блеск. Сейчас они смотрели словно сквозь него. На бледных впалых щеках показались две мокрые дорожки.
Это пустое выражение пробирало до мурашек. В нём читалось безутешное горе и усталость. Скарамучча не знал, как следует реагировать, но душу тут же начало терзать внезапно появившееся чувство вины. Он отошёл чуть подальше в коридор и прикрыл лоб рукой, надеясь, что это поможет спрятать полученное ранение. К счастью, кровь была ранее смыта под проточной водой и больше не сочилась.
Последнее время их отношения были далеки от идеальных, но Скарамучча всё равно надеялся, что она сможет его поддержать. Ведь она всегда была единственным человеком в его жизни, кто делал это без желания ещё больше загнобить или получить что-то взамен. Всегда, но не последние три года. Теперь же он впервые столкнулся с реакцией, которую вовсе не ожидал получить.
Женщина на мгновение подняла на него взгляд, а потом снова отвернулась к окну, не обращая никакого внимания на развернувшуюся перед ней нелицеприятную картину. В тот момент Скарамучча впервые ощутил непонятное щемящее чувство внутри себя, которое в последствии стало его проводником на многие годы.
— ...У нас дома есть аптечка? — голос заметно дрогнул. Он не узнал сам себя.
Тишина.
Сглотнув подступившую к горлу горечь, он вновь попытался задать вопрос:
— Я просто немного неудачно упал, мне нужно перевязать лоб, эм... — попытки оправдаться вышли очень сумбурными, но, по-видимому, смысл сказанного всё равно не был воспринят адресатом, — ...где я могу поискать бинт?
Скарамучча чувствовал себя очень некомфортно, заставляя себя нарушать эту мрачную тишину. Казалось, что она отомстит ему за это. Поглотит, заставит навсегда в ней увязнуть, перекроет доступ к спасительному кислороду, тяжело оседая на лёгких. Это было невыносимо. Невыносимее той физической боли, что карала его за каждое сказанное слово. Но страшнее тишины был только голос. Этот холодный как глыба льда голос, прорезавший своим резким звучанием пространство, убивая остатки теплоты в душе.
— Закрой дверь.
Ему захотелось сжаться до малюсеньких размеров, а лучше просто исчезнуть из-за неспособности выдержать этого неосязаемого давления и неожиданно вернувшейся противной горечи. Дверь была послушно затворена, а он, всё ещё прихрамывая и прерывисто дыша, пошёл в свою комнату. Возможно, время для разговора действительно было выбрано неподходящее. Стоило переждать. Скоро мама остынет и обязательно его выслушает. По крайней мере, в это хотелось верить.
В скромной комнатке в конце коридора было мало примечательного. У широкого окна находился стол, рядом с ним невысокая деревянная тумбочка для канцелярии, а на стене слева висели полки, забитые книгами. Обои были такие же серые, как и состояние души. Хотя, может, настоящий их цвет затерялся где-то в недрах памяти.
На пластиковом подоконнике внимание привлекала керамическая ваза с лазурными узорами. Сейчас она была пустая, но раньше в ней стояли четыре гвоздики, алые точно свежая кровь. Они прожили довольно долго для обречённых на гибель растений. И весь период пребывания в вазе они, как назло, постоянно цвели. Как будто и вовсе не собирались отправляться в небытие, где им было самое место.
Рядом с вазой валялась баночка с антисептиком. Когда-то Скарамучча бросил её там и забыл, а сейчас она очень вовремя попалась ему на глаза. Ввиду отсутствия альтернатив, он решил ей воспользоваться. Неизвестно, сколько времени ещё пройдёт, прежде чем у него появится новая попытка объясниться. Нужно обработать открытые раны сейчас, чтобы в дальнейшем не получить инфекцию.
Он присел на край кровати и выдавил немного спиртовой жидкости на ладонь, затем поднес к одной из ссадин и быстро растёр. Уже приглушённая тупая немощь тут же превратилась в острое точечное жжение. Из глаз бесконтрольно полились слёзы. Ощущения в стократ хуже, чем в момент избиения. Но даже они не шли ни в какое сравнение с терзаниями души.
«Почему же ты ничего не сказала?!» — лишь один вопрос засел в голове.
Он был готов услышать беспокойство и ругань — любые живые эмоции, пускай даже сопровождаемые злостью и разочарованием. Но тот пустой взгляд...
В моменте всё внутри него съёжилось. Сколько раз ему не приходилось видеть маму в похожем состоянии, он никак не мог к этому привыкнуть. Всегда было невыносимо больно, но ужаснее всего оказалось осознание, что он никак не способен этого изменить. Сегодня он впервые заговорил с ней в момент тоски, и уже пожалел об том. Совсем не хотелось верить, что человек, некогда любящий, способен был так грубо его оттолкнуть.
Обида от непонимания захлестнула его с головой. Гнетущую тишину разрушили тихие всхлипы и рваные вздохи, изредка прерываемые бесконтрольным кашлем. Горечь, так не вовремя вернувшаяся, стремительно распространилась по телу и заполнила собой всё пространство зияющей пустоты.
Скарамучча стиснул зубы и зажмурился. Слёзы текли, попадая на мелкие царапины на лице, которые мгновенно начинали щипать. Он вытер часть солёной воды руками, но ситуации это не помогло. Всхлипы стали даже громче, а их звучание казалось унизительным.
— Ты всего лишь плакса, тупой неудачник! Бесит! — прошипел он яростно, а потом спрятал лицо в ладонях.
Отвратительно.
Почему-то сейчас больше всего хотелось раствориться во мраке старой комнаты, которая когда-то была его любимым местом для отдыха. Прежде здесь действительно ярко горел свет и царила радость. Хоть большинство его ранних детских воспоминаний уже начали стремительно покидать память, теплота, исходящая от них, всегда грела леденеющую душу. Но почему-то именно сейчас все они только усиливали мерзкую обиду, которая ползла вверх по пищеводу, цепляясь за стенки изнутри своими противными маленькими лапками. В попытках её сглотнуть либо выплюнуть, он потерпел сокрушительное поражение и снова залился кашлем.
— Кха-кха! Ненавижу!
После этого ему стало дурно.
Из памяти полностью исчезло понимание, сколько времени утекло, пока воздух в лёгких вновь не начал циркулировать стабильно, а рассудок не погрузился в плотный туман. Скарамучча просто сидел, гипнотизируя глазами пыльный узорчатый ковёр, пока ужасная боль на коже и в груди слабела, а голова избавлялась от невесёлых мыслей. Никаких чувств, эмоций, страданий — всё оно было где-то там, на поверхности в то время, как его разум опустился глубоко на дно. Такое мрачное и холодное, что заставляло дрожать.
Грустное и пустое.
Как и он сам.
Туман сгустился, а Скарамучча, движимый неожиданно подступившей усталостью, опустился на кровать.
***
В тот день она вернулась совсем одна.
Скарамучча долго ждал её у входа в здание, а после благодаря внимательному доктору смог присесть на пуфик рядом со стойкой регистратуры. По совету тёти он даже склеил кривую открытку из жёлтой бумаги и купил цветы, потому что был способен только на это.
Он так жаждал увидеть их — маму и свою новорождённую младшую сестрёнку, заранее представляя, как станет для неё образцовым братом, будет помогать с уроками и защищать от обидчиков, когда она пойдёт в школу. Да, жизнь в то время была не сахар, но после ухода отца беременность и ожидание рождения дочери — стало единственным, что радовало его маму. А её радостный вид исцелял ребяческую душу.
Увы, все ожидания оказались закопанными в грязь: кто-то свыше в одночасье обломал крылья невинной мечте.
Воображением нарисовалась сцена, сперва размытая, как фотография, сделанная на недорогую камеру: под мерклым светом ламп в коридоре родильного отделения сидел малорослый парнишка, мявший в руках скудненький букет из пяти гвоздик. Он понимал, что они — не самые лучшие цветы, которые можно было купить, но вариантов всё равно оставалось немного. Ему не хватило времени подкопить достаточно денег, поэтому пришлось взять то, на что хватало карманных.