Часть 2 (2/2)
Покупателей сегодня почти не было, и ничто не мешало Лириону раствориться в грезах. Фигурное катание… О, эта давняя, трепетная ахиллесова пята. Лед, застывший в вальсе, в плену грации. Он боготворил его всем естеством. Но, увы, печать омеги, словно дамоклов меч, висела над ним. И лед, манивший его, как запретный плод, оставался за гранью досягаемости. Жгучая обида, острая, как заноза под кожей, терзала душу. Но Лирион обуздывал ее, словно дикого зверя. Нет, он не позволит ей опутать себя лианами безысходности. К чему бередить кровоточащие раны, воскрешая в памяти то, что обречено остаться лишь миражом? Лучше посвятить себя опеке матери и сестры, усердно вгрызаться в гранит науки и дарить людям эфемерную красоту, работая в этой оранжерее цветочных грез. А вдруг… вдруг где-то затерялась родственная душа, вторая половинка, уготованная судьбой? Мечты… хрупкие, как крылья бабочки-однодневки, но такие желанные, как глоток живительной влаги в безводной пустыне.
Смена подошла к концу, и Лирион, словно освобожденный зверь, ринулся к своему другу. К лучшему другу, Эрису, с которым их связала общая, горькая участь. В его воображении всплывал образ: льдисто-белые волосы, ниспадающие до плеч, словно застывшие в танце; глаза, цвета весенней листвы, таящие в глубине бурю; кожа, белая, как первый снег, оберегающая хрупкость костей, а внутри – несгибаемый дух. Какая ирония – он, с карими омутами глаз, с угольно-черной щетиной коротких волос, с кожей, тронутой солнцем, робкий и застенчивый, был полной противоположностью ему. Но их роднило нечто большее, чем дружба, большее, чем кровь – любовь, пылающая, всепоглощающая. К скольжению на льду, к лезвиям, рассекающим тишину, и клеймо, выжженное на их душах – они оба омеги. Мысль о друге зажгла в сердце Лирионе тихий огонь, и на губах расцвела не просто улыбка, а обещание тепла, света, защиты – всего, что он мог ему дать.
Эрис, эфемерный, словно мотылек. Порхал официантом в уютном, обжитом гнездышке кафе, снискавшем благосклонность студенческой богемы. Лирион, ступив на порог этого милого убежища, знакомой тропой проследовал к облюбованному им укромному столику в самом сердце уголка, дабы скоротать часы до окончания эрисовой смены. Из недр видавшей виды сумки он извлек истерзанный учебник, погружаясь в пучину знаний, но взгляд его, непокорный, все время скользил в сторону друга.
Эрису могла бы позавидовать любая омега: стан – точеная лилия, движения – шепот ветра, грация – воплощенная пантера, скользящая в тени. Он проскальзывал меж столиков и посетителей, подобно ртути, обтекая преграды, словно река валуны. Никто не подозревал, что за этой внешней легкостью скрывается бездна усталости, что после работы он будет волочить ноги домой, проклиная в сердце своем этот хоровод столов и масок. Лишь Лирион, словно камертон, улавливал эту усталость, ощущал ее кожей, словно жгучий поцелуй. Лишь ему было дозволено слышать тихий шепот жалоб, рожденных измученным, но бьющимся сердцем.
Они жили вместе, словно две переплетенные лозы, тянущиеся к свету. На извечный вопрос матери Лириона «Зачем?» они неизменно отвечали в унисон, словно соловьи в весеннем лесу: «Чтобы не тосковать, чтобы не сгинуть в одиночестве!». И мать, сломленная, умолкала. Привыкнув к их странной, но такой нерушимой связи, к их взаимному притяжению, словно двух полюсов магнита.
Наконец, мученическая смена подошла к финалу. Эрис сладко потянулся, словно кот, сбрасывая с себя тяжкое бремя дня, словно скидывая с плеч невидимое, но ощутимое пальто усталости. Лирион отложил свой многострадальный учебник, чувствуя, как волна долгожданного облегчения омывает его. Он ждал Эриса у выхода, готовый разделить с ним тяжесть усталости и молчаливую радость предвкушения возвращения домой. Ждал Эриса, такого неземного в своей красоте и смертельно уставшего, ждал, словно путник оазис в безжизненной пустыне.
– Здорово, тушканчик! Заждался, аль нет? – Эрис, с самого дня их судьбоносной встречи, упрямо величал Лириона грызуном неясной генеалогии. Отчего – тайна сия велика есть, непостижимая даже для самого Эриса, словно закодированное послание с Альфа Центавра.
– Привет. Да нет, как обычно, – отозвался Лирион. В глазах плескалось привычное смирение, словно Данте перед вратами ада, перед этой кликухой, въевшейся в подкорку, как заноза.
– Ну, тогда мчим домой, аки вихрь! – Эрис, словно Зевс, низвергающий молнии, хлопнул его по плечу.
– Мчим.
И они понеслись, словно Икар, взмывающий к солнцу. Обмениваясь словами, что порхали, как бабочки, с тривиальных пустяков на галактические теории мироздания. Вдвоем им никогда не грозила ангедония. Не разлей вода, словно сиамские близнецы, плечом к плечу, сквозь горнило бед и огненный дождь! Поддержка, опора, жилетка для слез, расшитая золотыми нитями сочувствия. И кулак возмездия для обидчиков, обтянутый сталью справедливости. Знакомые, зубоскаля, пророчили им вечный симбиоз, если так и не встретят своих альф, предназначенных судьбой. Лирион при этих ремарках вспыхивал, словно маков цвет под палящим солнцем, а Эрис, вскидывая бровь, парировал: «А чем плохо? Нас и так все устраивает, как сиесту под апельсиновым деревом! Верно, тушканчик?».
Добравшись до дома, они наспех сотворили ужин из съестных припасов, что ютились в холодильнике, словно робинзоны на необитаемом острове. Приняли омовение, смывая дневную скверну, и рухнули в постель, измотанные, но блаженные.
А за окном кружилась метель, словно кисть художника, усердно забеливая грязные плеши города. Всё, как всегда. Привычный вернисаж. Ничего экстраординарного… Но будет ли так и дальше? Кто ведает, какие кульбиты приготовила коварная фортуна? Быть может, новые персоны уже стучатся в дверь, готовые перевернуть их вселенную с ног на голову, подобно Копернику? И что они принесут с собой – бурю страстей, сравнимую с извержением Везувия, или тихую гавань, подобную монастырскому саду? Время, словно старый летописец, расставит все точки над ”i”.