Бан Чан/Хан ДжисонСо Чанбин (1/2)

Хан упирается пятками в подлокотник и стонет. Несдержанно, развязно, что уши закладывает. Глаза закрыты, потому что стыдно смотреть вниз, стыдно осознавать насколько он сейчас уязвим и жалок, насколько возбужден.

Одна пара ладоней скользит по обнаженным бедрам вверх до тазовых косточек со следами зубов на молочной коже. Они исчезнут быстро, уже завтра остануться лишь розовые пятна и воспоминания о страстных прикосновениях.

— Хан~а, — обращение прокатывается волной мурашек по позвоночнику. — Смотри на хёна.

Джисон слушается, не может иначе, только ни тогда, когда эти губы пять минут назад так божественно правильно обхватывали его каменный от возбуждения член.

— Молодец. — Чан хвалит и скалится, возвращая свои губы обратно на бархатную головку и довольно урча от солоноватого вкуса смазки.

Джисон уверен, что может сгореть от этих прикосновений, от безумного взгляда старшего и от того, как спокойно выглядит сейчас Чанбин, продолжая редактировать музыкальную дорожку, ритмично щелкая то правой, то левой кнопкой мыши. Спина прямая, обтянута чёрной спортивной футболкой, кажется не по размеру маленькой, уж слишком сильно швы расходятся на литых мышцах.

Он пришёл в студию совершенно не для этого. Чан сказал, что нужно закончить черновой вариант текста для песни, над которой они работали последние пару недель. Так почему же сейчас он готов наизнанку вывернуться, чтобы почувствовать себя глубже в глотке Чана, а Чанбина наоборот в себе?

Крис прослеживает его взгляд до спины Чанбина и хмыкает, пуская по стволу вибрацию, и слушая ещё один громкий стон Джисона. Приятно осознавать, что именно он сейчас так на него действует, заставляет рассыпаться на части от удовольствия, и прикрывать ладонью губы от стыда.

— Скажи, чего ты хочешь? — Чан садист. Он знает это, как и Джисон, уши которого алеют.

Кристофер ползёт выше, скользя языком по мягкой плотной коже вдоль крепкого пресса до самых сосков, после поочередно цепляя каждый зубами. Под веками искрит, алая плоть сейчас слишком чувствительна, это могло бы быть больно, но Чан слишком нежен. Этот контраст заботы и власти пьянит круче крепкого алкоголя, голова кружится, и Джисон рад, что уже лежит, иначе это могло бы стать проблемой.

Чан всё ждёт ответа, продолжая вылизывать довольно широкую для такого хрупкого парня грудь, гладить шершавой после тренировок ладонью бока, царапать короткими ногтями вдоль рёбер. Старший знает, что его выдержка лучше, чем у Хана, а ещё знает, что Чанбин не притронется к младшему, пока тот сам не попросит, это они обговорили заранее, пока Джисона не было.

— Ханни? — Требовательно рычит Чан в покрытую мурашками шею. Она вся красная от поцелуев, отметин столько, что они сливаются в единый ободок вокруг горла, клеймя словом «моё».

— Поцелуй меня. — Не просит — требует Хан и сам подаётся навстречу первым. Плевать, если это против правил игры, в правила которой его не посвятили заранее, просто хочется, просто нет больше сил терпеть.

Губы Чана мягкие, пухлые и сладкие, похожие на половинку сочного персика и на вкус такие же. Они стонут оба одновременно, отдаваясь и принимая. Джисон наконец отпускает влажную от пота искусственную кожу дивана и цепляется за плечи хёна. Тот всё ещё одет, но вещь достаточно тонкая, чтобы чувствовать рельеф литых мышц. Этого мало, хочется больше. Больше тепла, больше контакта с гладкой кожей, больше рук на своём теле. И парень на грани того, чтобы начать умолять.

— Хён, — жалобно стонет Хан, когда мягкие губы пропадают совсем, как и прикосновения на тонкой талии. — Перестань издеваться.

Чан скалится, нависая сверху, как волк над дрожащей в агонии добычей, а потом смотрит на Чанбина, и Джисон видит в этом взгляде такой голод, что дыхание перехватывает. Они оба на грани, но оба не хотят сдаваться первыми.

— Ты должен просто сказать, чего хочешь, помнишь? — Говорит Чан сладко, так, что скулы сводит от приторности, и вновь ныряет вниз, хватая губами кожу рядом с яремной впадиной.

Джисон уверен, что кричит, от злости, от желания, от того, как хочет оттолкнуть и залезть на крепкие бедра, а потом поцеловать самому, сменив их роли местами.

— Хочу… — Джисон прихватывает пальцами короткие кудри на затылке старшего и оттягивает его голову так, чтобы смотреть в глаза старшего мужчины. — Хочу оказаться на там столе вместо этой дурацкой клавиатуры! Хочу, как прошлый раз, до сорванного от криков голоса и до синяков от пальцев на бедрах, чтобы стыдно было показаться стилистам!

И вновь ответом Джисону служит лишь оскал старшего, но на этот раз абсолютно довольный. Он выиграл и готов забрать свой приз.

Чан по-кошачьи плавно слезает с дивана и идет в сторону Чанбина, чтобы ухватиться длинными пальцами за ободок наушников и стянуть их на шею, к которой после прижимается губами. Она солоноватая от капелек пота и чуть горчит от дорогого парфюма, так правильно, как и должно быть.

— Я думал вы уснули. — Блаженно выдыхает Чанбин и наконец разворачивается в своём кресле, чтобы посмотреть на Хана.

Обнаженного, открытого и до боли желанного. Чан тихо посмеивается, но потом вновь становится серьёзным. Самое интересное только начинается.

— Ханни хотел занять место твоей клавиатуры, — выдыхает Кристофер на ухо младшему, — как думаешь, он заслужил?

Джисон шумно сглатывает от волнения. Он знает, что старшие никогда не оставят его в таком уязвимом положении, но отчего-то страшно. Он надеется, что его колкость не выйдет ему боком.

Чанбин не говорит. Просто поднимается на ватные ноги и идёт вперед к такому любимому человеку. Кожа Хана горячая под широкими ладонями, что легли на хрупкую талию, и Чанбин боится, что умрёт, если это ощущение исчезнет из под подушечек пальцев.

— Хочу тебя поцеловать. — Шепчет Джисон в губы Со, а потом скользит по верхней языком, собирая вкус ягодного бальзама.

Чанбин не отказывает. Льнёт к гибкому телу, сразу проникая языком между зубами и скользя вдоль мягкого неба. Джисон не сдерживается. Стонет в приоткрытые губы и садится, чтобы Чанбин мог взять его на руки, усадить на свою талию. Хан чувствует себя слишком лёгким в этих руках, несмотря на годы проведенные в зале.

Чан сдвигает клавиатуру в сторону, заранее не забыв сохранить всю проделанную Чанбином работу, чтобы Со мог усадить Джисона на гладкую рабочую поверхность.

— Хочу касаться вашей кожи, — хнычет парень, когда Чанбин всё же отрывается от него и отходит к Чану.

Они смотрят на парня перед собой жадно, как на самый вкусный в мире десерт, ещё чуть-чуть и в уголках губ скопится слюна. Но им всем мало одних взглядов, поцелуев и нехитрых ласк, хочется ближе, быстрее и глубже.

Чанбин первый стягивает свою футболку, а потом расправляется и с брюками. Вещи летят куда-то в сторону без заботы об их сохранности, об этом он вспомнит чуть позднее. Со ждёт пока Чан тоже останется полностью обнаженным, а потом тянется к нему за поцелуем, потому что давно хочется.

— Успел соскучиться?

Чан откидывает голову назад, а Чанбин цепляет клыками бледную шею, а потом лижет длинно вдоль кадыка до самого подбородка, чтобы вновь прильнуть к пухлым губам. Ладони шарят по мускулистому телу, останавливаются на крепких ягодицах, сминают и оттягивают.

— Как и всегда.

Младший нехотя отрывается от Чана и наклоняется к своей сумке, чтобы достать лубрикант. Хан нетерпеливо ерзает на своём месте, закусывая губу, пытаясь не сорваться на скулёж, но получается это с трудом — он слишком возбуждён и поглощен предвкушением того, что обязательно последует, как только Чанбин найдёт заветную бутылочку.