6. Таков твой ответ (2/2)

Доктор вздохнул.

— Его больше нет, — помедлив, ответил он. — Пора жить дальше.

— Я ничего не помню, — бывший монолитовец отвечал встревоженно. — Кто я такой, что случилось, как я оказался здесь и... сколько вообще лет прошло?

— Много, — только и выдавил Доктор. Он пока не мог рассказать ему больше. — Имени своего или позывного ты тоже не помнишь?

— Нет.

— Подними голову, послушай меня, — попросил старик. Бродяга послушался. — Ты стал одним из первых, кто очнулся. В соседней комнате лежат ещё двое твоих... братьев. У них ситуации гораздо хуже: один с переломанными ногами, второй просто бредит. Боюсь, что он... что я ничем не смогу ему уже помочь.

Бродяга нахмурился, глядя в измученные глаза Доктора. Он ясно понимал, что речь шла о смерти — и, как ни странно, ощущал благоговение по отношению к старику за то, что он не бросил их всех посреди враждебной Зоны без шанса на спасение.

— Я могу с ними поговорить?

— Не думаю, что тебе это нужно сейчас, — Доктор покачал головой. — У Хрома ещё будет возможность побеседовать с тобой, но позже, когда поправится.

— Хром? Его так зовут?

— Да, я назвал его так из-за травмы, хромым он останется, — Доктор раздосадованно скривил губы. — Второго твоего брата я ещё никак не нарёк. Но уходить без имени... неправильно, тогда никто не вспомнит, — он опустил глаза, но сразу же поднял. — Пусть он будет Первым. Потому что стал первым монолитовцем, которого я спас. Кстати, не совсем правильно продолжать называть вас монолитовцами...

— Но мы и сами не знаем, выходит, кто мы теперь, — Бродяга повёл плечом.

— С этим разберёмся, — старик качнулся и поднялся на ноги. — Пора поесть.

Он скрылся за дверью и через пять минут вернулся с плошкой овсяной каши.

— Вот, попробуй, — протянул её Бродяге. — Без изысков, но тебе сейчас и не надо.

Бродяга с трудом запихал в себя пищу — вовсе не из-за того, что она была безвкусной массой, а потому, что в рот в принципе ничего не лезло. Он ел с перерывами, чтобы желудок не отторгнул съеденное сразу же, но всё благополучно обошлось.

— Замечательно, — высказался Доктор, принимая пустую плошку. — Попробуй удержать в себе. Сейчас как, тошнит?

— Мне, вроде, немного легче... не совсем понимаю, — пожал плечами Бродяга. Он медленно лёг на спину и положил руку на голову, пряча глаза от света. — Полежу ещё.

— Конечно, отдыхай, — Доктор удалился, наступила тишина.

В голову полезли странные мысли. Они метались, как мотыльки, и наводили хаос. Одну из них Бродяге удалось выцепить из общего потока, сосредоточиться. Это было воспоминание. Мутное, как болото, но точно — его.

Он стоял перед Монолитом на коленях и говорил много, взволнованно, искренне — он умолял установку исполнить его самое заветное желание, а потом — тьма. А после тьмы — в прицеле падают тела не его врагов. А после убийств — голос, глубокий и вечный, цепляющий саму его душу: «Он — Глас мой, а ты — моё Знамя».

— Я знаю, как назвать тебя, — слова Доктора, возникшие словно в том же эпизоде из гиблого прошлого, выдернули его из морока. — Бродяга.

— Пусть так, — Бродяга распахнул глаза. Пустота в его груди наполнилась ненавистью. К самому себе, к Монолиту, к тем, кто стоит за трагедией сотен невиновных. — Но почему?

— Ты поймёшь. Позже, — коротко ответил Доктор и снова ушёл, в этот раз на улицу.

Бродяга, прошедший теперь имянаречение, сначала присел на ватном одеяле, а затем попытался встать. Удачно, но ноги держали плохо и с координацией были явные проблемы. Он сделал шаг вперёд, пошатнулся и чуть не завалился на печку. Схватился за неё рукой, тут же с шипением сквозь зубы отдёрнул, опёрся о стену, постоял немного, вспоминая, как правильно ходить. Вроде сообразил, решил, вопреки словам Доктора, зайти в соседнюю комнату.

— Этот тип... я... холодно. А доченька? — донеслось из угла. — Враги отступают. Жизнь. Жизнь ради дела... Но я не смогу так. Не смогу я. Он придёт. Он не оставит. Помогайте, братья! Нет. Молю, оставь тишину. Выключи. Не прикасайся, не трогай, нет-нет... а моя дочка? Где она? Что же я скажу? М-м. Она подевалась... я не знаю, не знаю, не знаю, не могу вспомнить. Но нужно.

Бродяга вслушивался в бессвязное бормотание, пытаясь распознать в нём какую-то логику, но смысла в этом было мало. Он подошёл к монолитовцу, опустился рядом на колени, рассмотрел лицо.

Молодой мужчина, лет тридцати, лежал на старом пледике и покачивался из стороны в сторону, произнося совершенно бессвязные фразы. В его бреду постоянно фигурировала дочь, словно спасительный маячок на границе с окончательной потерей рассудка.

— Доченька... моя доченька... я вернусь скоро, — продолжал говорить Первый, не замечая подошедшего Бродягу. Бельмастые глаза смотрели куда-то в потолок сквозь него. — Они — наши враги. Я помню... Я слышу голос. Он не один, много голосов. Это старик берёт меня за руку. Нет, дочка! Моя доченька рядом... Куда? Истребление... Убить дочурку? Не говори так. Я молюсь. Я верю, что он вернётся. Дом. Пожар. Она здесь...

Бродяга протянул было ладонь к его лбу, но был перехвачен — холодные пальцы намертво вцепились в его запястье. Первый потянул чужую руку к своему лицу и приложил к щеке.

— Ты... ты здесь, д-доченька? — голос его начинал сбиваться и утихать. — Дай мне вспомнить. Я должен вспомнить.

Бродяга не понимал, что нужно делать.

— Молчишь? Радиомолчание. Да, связи нет уже несколько дней. Они говорят, что пора уходить. Мне так страшно, доченька, — по лицу монолитовца покатились слёзы, обжигая пальцы Бродяги. — Я не хочу оставаться. Она ведь одна. Братья... Он вернётся. Я помогу. Скажи что-нибудь!

— Тебя зовут Первый, — прошептал Бродяга. — И ты...

— Первый. Первый, первый, первый, первый, — залепетал он на выдохе. — Доченька рядом. Я всегда знал. Не оставит меня. И он тоже не оставит. Нет, опять голоса... Они пошли в атаку. Я потерял брата. Многих братьев. Бродяга?

— Да? — отозвался Бродяга, подумав, что монолитовец обращается к нему.

— Он назвал его так. А меня — Первым. И моя доченька...

Бродяга замер в одной позе, продолжая слушать умирающего брата. Он знал, что уже ничем не сможет ему помочь, и понимал, почему Доктор здесь бессилен. Горечь сожаления наполнила его грудь.

— Вот ты, дочка... Ты всё же пришла. Спаси... бо... — произнёс Первый напоследок, закатывая глаза и обмякая.

Бродяга пропустил пару ударов сердца, закрыл монолитовцу веки и убрал свою руку с его лица. Позади в дверном проёме стоял и наблюдал за ним Доктор.

— Будучи монолитовцем, ты причинял смерть, — проговорил он строго. — Теперь ты должен научиться её принимать. Порой тебе будет очень больно, как сейчас, — Бродяга смотрел на него с застывшими слезами в глазах. — Со временем станет проще. Главное, чтобы ты никогда их не забывал... иначе Зона тебя уничтожит.

До сталкера не дошёл смысл сказанного. В груди стучало через раз, поперёк горла снова встал тугой ком. Бродяга вперил туповатый взгляд в Доктора, не двигаясь.

На койке у окна застонал второй монолитовец. Доктор глянул на него с сожалением, а затем снова на Бродягу, и мягко попросил:

— Возвращайся к себе, ты сделал здесь всё, что нужно.

Фауст смотрел на небо. Голубая полоса меж серых облаков плыла по нему вдалеке, разделяя на две половины. Бродяга чувствовал себя опустошённым.

— Что ты видишь там, наверху? Расскажи мне, — вдруг попросил Фауст.

— Бесконечное серое небо, — начал Бродяга. — На востоке тонкий просвет, над горизонтом летит воронья стая. Облака низко. Сегодня, скорее всего, будет дождь.

— Зона прекрасна, не так ли? — Фауст оторвался от небесной вышины и повернулся к Бродяге, пытаясь сфокусироваться на его лице. Полденец нервно повёл плечом, постарался дружелюбно улыбнуться — хотя, скорее всего, было незачем, Фауст всё равно не мог этого видеть. — Мы рано или поздно уйдём, а она останется. Для других.

— Фауст, — осторожно позвал Бродяга, — ты помнишь, как попал в «Монолит»?

Фауст задумался. На его лицо плавно опустилась тень грусти:

— Я всегда был Его частью. Особенного начала, как у других братьев, словно и не было — воспоминания начинаются там же, где и моё служение Монолиту. Много лет назад. Может ли быть такое, что Он создал меня? Возможно. Я явно был ничем, фрагментом материи без цели к существованию. А Он сделал меня таким. Он создал каждого из нас.

Он выставил перед собой руки и опустил глаза, пытаясь рассмотреть их.

— Какой я, Бродяга? Я ведь даже не помню своего лица.

Бродяга поджал губы. Чего Фауст от него ждал? Новых откровений? Внутри от каждого его незрячего взгляда, каждого намеренного прикосновения разгорался пожар такой силы, что мог бы дотла уничтожить самый дремучий лес за единственный миг. «Ещё не время, — подумал Бродяга. — Потом».

— Такой, каким Монолит решил тебя создать, — ответил полденец. — Поверь, по его меркам ты — совершенство.

Фауст просиял. Бродяга, конечно, слабо верил в россказни про то, что пси-установка могла кого-то создать. Но к позиции слепого брата старался, как мог, относиться с уважением. Всё-таки за десяток дней он накрепко к нему привязался.

— Спасибо, что принимаешь меня таким, какой я есть, — Фауст положил ладонь ему на плечо. — Надеюсь, я не сильно надоедаю тебе...

— Брось. Разве я могу запретить кому-то верить в то, что облегчает жизнь? Мне без разницы, Монолит это, какой-нибудь незримый бог за облаками или стоящий напротив брат, — вкрадчиво произнёс Бродяга. Воздух, казалось, вот-вот заискрится. — Ты можешь доверить мне всё, что посчитаешь нужным, — он дотронулся до места, где билось сердце Фауста. — Я всегда выслушаю.

Они стояли на холме позади Убежища, под большим деревом. Прохладный ветерок трепал волосы Фауста и окутывал их обоих тревожным беспокойством. Оба чувствовали, как достигают точки невозврата, как вот-вот произойдёт что-то, от чего будет или очень плохо, или очень хорошо. Напряжение звенело в висках, растекалось по телам электроразрядами, волновало. Фауст не выдержал первым.

— Кто я для тебя, Бродяга?

Сердце главы «Полудня» зашлось от одного-единственного вопроса. Фауст глядел на него ясно и выжидающе, легко улыбаясь. Но Бродяга сказал совсем не то, о чём думал по-настоящему.

— Ты — мой брат, Фауст. И я считаю тебя частью «Полудня», — ответил он, внимательно следя за реакцией. Его пальцы вцепились в футболку Фауста и сжались в кулак, потянули на себя. — Или ты хотел услышать что-то другое?

Фауст поднял руки вверх, моргнул:

— Ты сказал всё, что нужно, — ответил он, чувствуя, как тут же слабеет хватка Бродяги. — Спасибо.

Бродяга отпустил его и отошёл, борясь с клубящимся в самом низу живота чувством нетерпения. Он совсем запутался в своих ощущениях. С одной стороны хотелось обнять Фауста до треска рёбер, с другой — никогда больше не прикасаться, словно тот был статуэткой из тонкого хрусталя. Фауст вовремя распознал его замешательство.

— Ты мог стать другим, но ты именно такой, — Фауст сделал несколько осторожных шагов вперёд, зацепил своим плечо Бродяги. Встал рядом. — Не пытайся убежать от себя. Вот просто — зачем? Для нас не найдётся другого места ни в Зоне, ни за её кордонами и стенами. Конечно, можно натягивать маски, можно пытаться скрыться от Его света, но раз Он создал всех нас такими, зачем отказываться от дара?

Пальцы Бродяги нервно подрагивали. Ему было не по себе от мысли, что весь мир Фауста крутится вокруг того, чего на самом деле не существует. Монолита нет и не было никогда. Бродяга знал это. Но Фауст верил так искренне...

Вдруг полденца накрыло волной чувств. Он развернулся на месте, взял ладонями лицо Фауста, сквозь страх приблизился к нему и оставил слабый поцелуй в уголке губ.

— Значит, таков твой ответ, — только и сказал Фауст, расплываясь в многозначительной улыбке.