6. Таков твой ответ (1/2)

Бродяга смотрел на лампочку. Пыльная, оттого и тусклая, она совсем не справлялась со своей задачей. В казарме было мрачно и холодно. И очень одиноко.

Прошла неделя с момента, как лидер «Полудня» чересчур разоткровенничался у костра. Фаусту стало хуже, и этот перепад, конечно же, повлиял и на Бродягу. Он не находил себе места, часами сидел под дверью лазарета, терпел непонимающие взгляды братьев — мол, что толку попусту страдать, если Зона всё уже предрешила? Заходил к Фаусту среди ночи, слушал его дыхание, иногда — спокойное, иногда — рваное.

И сейчас сидел у себя, ждал, мучительно беспокоился. Всё внутри выворачивало, меж ребёр неугасимо свирепствовала настоящая буря. Тоска переполняла. Он пытался подготовить себя к неизбежному, но не мог совладать с чувствами.

Бродяга был слишком сосредоточен на своих мыслях, поэтому не услышал, как к двери подошли. Гость тащился медленно, почти ковылял, но всё-таки держался на ногах уверенно. Он заглянул в проём и позвал:

— Бродяга, ты здесь?

Полденец встрепенулся. До него донёсся голос Фауста — или показалось? Он поднял голову и чуть было не ахнул, подорвался с места, метнулся к нему.

— Ты... как здесь? Сам дошёл?

Фауст только развёл руками.

— Ты — моя опора и поддержка, Бродяга, — уголок его губ скользнул в сторону. Лицо просветлело. — Мы не разговаривали все эти дни. Я соскучился.

Бродяга всё-таки неловко ахнул.

— Я всегда был рядом, ты не должен был заскучать...

Эфемерная улыбка тут же покинула лицо Фауста.

— Не заскучал, а соскучился. Разные вещи, — Фауст опёрся плечом о дверной косяк и сложил на груди руки. — Дубный сказал, что ты или сидишь на крыше, или грустишь здесь. Я решил проверить.

— И ты бы полез на крышу? — недоверчиво уточнил Бродяга.

— Сюда же я как-то дошёл, — пожал плечами Фауст. — И на крышу нащупал бы проход. Попросил бы о помощи, в конце концов. Ты настолько не доверяешь мне?

Бродяга с силой сжал челюсти, зубы скрипнули. Фауст снова обвинил его в том, о чём он не смел помышлять. Это было не слишком приятно.

— Фауст, — строго начал Бродяга. — Я доверяю каждому, кто считает Убежище своим домом. И каждому, кто сейчас за его пределами, но пока не готов принять мою помощь. Не говори такие вещи, пожалуйста. Мне тоже бывает больно.

— Знаешь, что по-настоящему больно? Потерять всё, что делало тебя нужным, значимым, счастливым, — Фауст опустил голову. Бродяга сощурился, поняв, к чему тот ведёт. — Безвозвратно. Я не слышу голос Монолита уже так долго, но по-прежнему жду его возвращения. Иногда он приходит ко мне во снах.

— Но сны — всего лишь иллюзия, так ведь? — перебил Бродяга. — Их рисует наше затравленное воображение.

В затылке у Бродяги что-то натянулось и лопнуло. Перед глазами на секунду возник размазанный эпизод из непонятного прошлого, то ли яви, то ли видения: как он стоял перед семью безликими братьями и чувствовал себя виноватым. Моргнул — и наваждение бесследно исчезло, только сердце зашлось.

Фауст отрицательно качал головой.

— Монолит посылает сны, Бродяга, — он говорил почти шёпотом. Взгляд Бродяги метался между глазами и губами собеседника и никак не мог сосредоточиться на чём-то одном. — Я ведь уже говорил, что мы с Ним едины навсегда. Он здесь, — Фауст коснулся двумя пальцами лба Бродяги. Тот поёжился от накатившего чувства дежавю. — В каждом из нас. И здесь, — ладонь мужчины легла Бродяге на грудь, задержалась на ней на несколько секунд, а затем скользнула за спину. Фауст притянул полденца к себе, и тот почувствовал, как горячее дыхание обожгло ухо. — В одном из снов Монолит показал мне тебя. А потом ты меня нашёл. Поначалу я не доверился тебе, но Монолит показал снова. Поэтому я здесь, Бродяга. Поэтому здесь все твои братья. Мы верим тебе и верим в тебя. А ты?

Бродяга кивнул и почувствовал, как тело покрывается россыпью мурашек. Фауст мягко и пылко говорил все эти слова прямо ему в ухо, словно злодей, нащупавший главную слабость своего врага. А Бродяга взаправду боялся физической близости. Не такой, когда нужно приобнять и хлопнуть по плечу, пожать руку или поддержать. А той, другой, когда изнутри распирает от чувств, хочется касаться снова и снова, а потом — обладать. Он не испытывал ничего подобного слишком долго. Или вообще никогда.

Полденец нервно сглотнул, вжимая голову в плечи. Фауст, договаривая последние слова, легко прикоснулся губами к мочке его уха, совсем невесомо, так, что Бродяга едва мог почувствовать. Но он слишком остро реагировал на присутствие Фауста в принципе, поэтому, конечно, шалость не прошла бесследно.

— Ты что сделал?..

— Спокойно, — Фауст отстранился и отпустил его, возвращая руки в прежнее положение. — Нужно было донести до тебя мысль так, чтобы никто не услышал. Не волнуйся, не случилось ничего страшного.

Он говорил всё это, прекрасно зная, что мир Бродяги уже перевернулся. Тот попятился, сделал шаг назад, утопая в странных, незнакомых ощущениях. Он никак не мог разобраться в том, что именно на него накатило — дыхание сбилось, губы дрожали. Фауст безразлично смотрел в его сторону.

— Прости. Я не должен был.

— Пожалуй, — Бродяга приложил все усилия, чтобы собраться с духом. Ему было неловко, но чувствовал он себя после слов Фауста уже немного увереннее. Прошло чуть больше минуты.

Фауст вдруг оттолкнулся плечом от стены и вышел в коридор, зазывая с собой Бродягу:

— Я знаю, что у тебя много вопросов. Давай прогуляемся и поговорим, если есть желание. Скажу сразу, что вряд ли отвечу на все — всё-таки Зону создали и для того, чтобы хранить тайны.

Бродяга вышел следом и подал Фаусту руку. Тот заметно хромал, но передвигался благодаря его поддержке достаточно бодро.

— Скажи для начала, как ты себя чувствуешь? — обеспокоенно спросил Бродяга.

— Всё в порядке, — с полуулыбкой заверил Фауст. — Воспаление усмирили, Слава рекомендовал расхаживаться. Он очень добрый человек, вовлечённый. Полный сострадания. Готовый в любой момент прийти на помощь. Я ему, правда, неприятен. Возможно, надо было по-другому начинать знакомство.

Фауст с сомнением покосился на Бродягу. Лицо его выражало обеспокоенность.

— Но знаешь, почему всё именно так сложилось? Потому что мне так же, как и вам, было страшно.

Бродяга внезапно вспомнил, как осознал себя после отключения пси-установок. Как очистилось в голове пространство от непроглядного тумана. Как он, словно новорождённый, пытался понять, что происходит вокруг и кто находится рядом. Всё перед глазами искрилось в солнечном свете, играло цветастыми пятнами, сверкало. Но в момент наслаждения окружающим миром Бродяга почувствовал, как по всему телу разливается тревога, чёрная, тягучая; ему хотелось стряхнуть её, отцепить от себя, но она была сильнее. Тревога коснулась разума и вмиг стала страхом. Горячечным, тошнотворным, болезненным. Клубок черноты заменил туман в сознании и с каждой секундой становился всё больше. Бродяге казалось, что он заполняет черепную коробку, не даёт пошевелиться, заставляет забыть, как дышать — он хватался за горло, давился, пытался вобрать в лёгкие хоть самый малый глоток воздуха, но ничего не получалось. Бродяга задыхался и вскоре потерял сознание. Очнулся он от чьего-то глухого голоса. Он точно был один, обращался к нему, но звучал словно с разных сторон. Бродяга открыл глаза в попытке сфокусироваться на лице нависшего над ним человека, но не мог. Видел лишь бесформенное серое пятно. Голос становился громче, но монолитовец не мог разобрать ни слова, протянул руку к небу — и снова отправился в забытьё.

В следующий раз Бродяга опомнился уже не в чистом поле, а в избушке, свернувшись на старом ватном одеяле перед растопленной печью. Ему было тепло, но по-прежнему очень страшно. Бродяга попытался присесть, не смог: силы ещё не восстановились. Тогда из-за его спины послышался голос:

— Проснулся? Вот благо, — сказал незнакомец с хрипотцой в голосе. Бродяге показалось, что с ним говорит старик.

Он открыл было рот, чтобы ответить, но не вышло. Слова застряли в горле твёрдым комом — ни туда, ни сюда. По всему телу прошла волна спазмов. Бродяга вдруг ощутил, что его сейчас вырвет. На этот случай спаситель приготовил эмалированный тазик, который дожидался своей неудобной участи по левую руку монолитовца. Бродяга на удивление быстро сообразил, что к чему. В таз отправились слизь и желчь — он давно не ел, поэтому блевать было нечем. Откашлявшись, он лёг набок, пытаясь совладать с головокружением, болью в желудке и всё тем же страхом, который никак не отставал.

В устье печи танцевал огонь. Бродяга сосредоточил взгляд на его рыжих язычках и почувствовал, как сильно хочет спать — и ничего больше. В этот момент старик снова заговорил:

— Отдохни немного, потом попробую тебя накормить. Ничего не бойся, я не желаю тебе зла. Скоро станет легче. Это последствия перехода.

Бродяга не смог ничего ответить. Он чувствовал, как голова наливается свинцом. Голос старика успокаивал, лился ровно, словно река — и монолитовец поддался её течению, расслабился, огни в печи поплыли перед глазами, он вместе с ними, но последствия не заставили себя долго ждать — его снова замутило и вырвало.

Было настолько плохо, что не хотелось существовать.

— Пристрели меня, а... — прошептал он из последних сил, совсем слабо, но старик всё услышал.

— Скоро всё закончится, немного потерпи, — отозвался незнакомец. Он подошёл к Бродяге и помог ему перевернуться на спину. Монолитовец смог наконец разглядеть спасителя: о нём заботился седой старик с морщинистым лицом, увенчанным негустой бородкой, с карими, глубоко печальными глазами. Он не вызывал отторжения, наоборот, все черты выдавали его внутреннюю доброту и готовность выручить.

Бродяга часто моргал, пытаясь зачем-то прогнать сон. Обстановка убаюкивала, тепло, исходящее от печи, начало успокаивать. Монолитовец лежал, замерев, чтобы не накатил новый приступ, и вскоре всё же поддался дремоте.

Ему даже приснился сон. Впервые за долгие годы служения Монолиту он увидел то, чему другие редко когда удивлялись. Во сне Бродяга стоял посреди поля, окружённого со всех сторон глухим лесом, и смотрел на приближающийся к нему красный ветер, который всегда сопровождал Выбросы. Безликие звери и сталкеры бежали прочь, а Бродяга продолжал недвижимо стоять на своём месте, принимая судьбу. Через считанные секунды его накрыло аномальной энергией и окружение поменялось: то же поле теперь купалось в солнечных лучах, пылала густая жара. Бродяга по-прежнему находился в самом центре, смотрел вокруг, и сердце его сжималось от ощущения бесконечной свободы. Мгновение становилось вечностью, но вскоре весь сюжет начал смешиваться в одну кляксу, сменяя картинку снова. Теперь Бродяга оказался на этом же лугу тёмной ночью. Рядом горел костёр, вокруг него сидели мужчины в монолитовской броне, четверо. У них не было лиц.

— Он ведь вернётся, правда? — послышался голос одного из них.

— Он никогда не оставит нас, — ответил ему другой.

— А это кто? Как он сюда попал? Он чужой, — перебил их третий.

Мужчины повернули головы в сторону Бродяги. Он не мог считать их настрой, поэтому отошёл на несколько шагов.

— Боишься? Нам тоже страшно, — внезапно сказал четвёртый. Первый встал.

— Скажи, он вернётся? — первый неторопливо двигался в сторону Бродяги. Тот сглотнул, совершенно не понимая, о ком его спрашивают.

— Мы услышим его снова? — из-за плеча первого появился второй, затем третий. Они надвигались на монолитовца, ступая уверенно и аккуратно, как хищники, загнавшие добычу в угол. Бродяга шаг в шаг с ними отступал назад, пока не упёрся спиной в кого-то, кто сразу же крепко захватил его за шею. Он попытался вырваться, но сил хватило только вцепиться пальцами в чужую крепкую руку.

— Доверься мне, — потребовал пятый незнакомец и вонзил что-то острое ему в шею.

Бродяга проснулся в холодном поту. Старик подбрасывал поленья, и огонь, сжирая их, разрастался в чреве печи. Монолитовец, опираясь на обе руки, присел и схватился за голову. Болела невыносимо.

— Кошмар приснился? — не оборачиваясь, спросил хозяин дома. — Ничего, первое время придётся потерпеть, потом всё пройдёт. Переход... сложное дело, мучительное. Тебе ещё повезло.

Он скормил пламени последнюю деревяшку и наконец развернулся к Бродяге. Присел рядом на корточки, слегка наклонил голову.

— Болит? У меня кое-что есть, — он встал и ушёл в другую комнату, а через две минуты вернулся с неизвестной таблеткой и жестяной кружкой. Поднёс ладонь с лекарством ко рту, который Бродяга послушно открыл, поместил в его дрожащие пальцы кружку и снова присел рядом. Сталкер проглотил таблетку, жадно запивая водой. С непривычки он подавился и закашлялся, а старик лишь покачал головой, испытывая не то стыд, не то сожаление.

В глазах Бродяги заблестели слёзы.

— Некуда тебе торопиться, не спеши, — проговорил спаситель, успокаивая монолитовца. — Скоро лекарство подействует, станет полегче. Нужно подождать.

Бродяга сглотнул, кивнул ему, робко опустил голову, принимаясь рассматривать пустую кружку. Страх, или, скорее, ужас никак не мог выпустить его из своей власти. Он подобно червю подтачивал границы сознания, запуская чёрный туман в самые дальние уголки.

— Кто вы? — вдруг задал вопрос Бродяга, не поднимая головы.

Старик улыбнулся:

— Меня называют Доктором, — ласково отозвался он. — По призванию. У меня труд — выхаживать таких, как ты.

— Что со мной произошло?

— Я называю это «переход», — Доктор приложил тыльную сторону ладони ко лбу Бродяги и смахнул выступившие капли пота. — Сейчас тебе, наверное, сложно будет понять, что к чему... Но если коротко, ты вышел из-под пси-контроля. Теперь ты снова осознаёшь себя, свои действия и слова.

— Монолит?