Пролог (1/2)

«Пусть из пепла прорастает наш самиздат.

Коли твоя хата с краю — тобі пизда.»

— Joker James

Ночь опустилась на город подобно савану, окутывая улицы непроницаемой тьмой. Моросящий дождь методично превращал улицы в грязное болото, по которому я брёл, не торопясь. Я брёл по этой жиже, чувствуя, как она засасывает мои ботинки, и наслаждался каждым чавкающим звуком. Мои ботинки не промокали, чем наверняка не могут похвастать они. Редкие серые прохожие, похожие на крыс, спешили укрыться в своих убогих норках. Их испуганные взгляды скользили по моей форме, как капли дождя — быстро и бесследно. Мне было плевать на их существование — они не стоили даже мимолётной мысли. На углу, в тени обшарпанного здания, двое оборванцев шептались, деля жалкие крохи добычи. Я лениво скользнул по ним взглядом — за их поимку уже не доплатят, да и кому они нужны? Мне и без них хватает забот. Рано или поздно они сами приползут ко мне на брюхе, умоляя о защите. Так всегда бывает, а пока пусть копошатся в своей грязи.

Форма натянулась, когда я попытался застегнуть верхнюю пуговицу. Поправив ткань, которая уже изрядно давила в талии, я с трудом втянул живот, проклиная недавний ужин. Что ж, хорошая жизнь имеет свою цену, и цена эта соразмерна цене новой формы. Хотя какая, к монарху, разница? Если размер растёт — это знак того, что я всё делаю правильно. Когда-то форма сидела на мне как влитая, но сейчас мои объёмы стали таким же символом, как и всё остальное: квартира в хорошем районе, счёт в банке, имя, фамилия и слава. Я нашёл своё место в этой системе — и не собираюсь его терять.

Дождь усилился, превращая воздух в густую, липкую завесу. Площадь встретила меня тусклым светом фонарей, который едва пробивался сквозь неё. Двое юнцов, возомнивших себя борцами за свободу, устроили очередной жалкий спектакль. Один, с растрёпанными волосами, яростно размахивал самодельным плакатом, надрывая глотку. Лицо его было перекошено от гнева и отчаяния, но мне было смешно — он и сам не понимал, насколько был жалок в своих потугах. В яркой рубашке без номера — какая наглость! — он привлекал слишком много внимания. Второй же озирался по сторонам, как загнанный зверь, явно пытаясь понять, куда бежать. Его глаза, расширенные от страха, блестели в тусклом свете фонарей, как у дикого зверька, попавшего в свет фар.

Я ухмыльнулся, сплюнув в грязную лужу. Эти сопляки и понятия не имеют, что их ждёт. В этой стране порядок и власть решают всё. Я — часть этой власти, винтик в огромной машине, которая перемалывает таких, как они, превращая их в пыль под колёсами прогресса. И я давно понял одно: здесь выживает не тот, кто прав, а тот, кто умеет быть полезным системе. И я полезен.

Лохматого юнца я узнал сразу. Номер 215871. Частый гость наших казематов. Но сегодня его карьера закончится. Он так часто переходил черту, что наконец-то споткнулся. Сегодня он исчезнет навсегда, растворится в чёрной яме нашей системы, как и сотни других до него. И никто, даже я, не будет знать, что с ним случилось на самом деле

Плащ на мне уже промок насквозь, холодные струйки воды пробирались под воротник, но я не спешил укрываться. Пусть эта дыра разлагается дальше, пусть дождь смывает остатки её ничтожного достоинства. Этот город давно превратился в болото, но я научился здесь плавать. В конце концов, если ты не можешь изменить систему — заставь её работать на себя.

Подходя ближе, я заметил, как парень с плакатом заметно побледнел. Видимо, узнал меня. Слухи в этой дыре расползаются быстрее, чем крысы в канализации. Мол, я — тот, кто сдаёт «неугодных», отправляет их туда, откуда не возвращаются. Чушь, конечно. Я лишь выполняю свою работу. Нужные люди получают «нужные» результаты. А кому они там угодны — уже не моя забота.

Крикливый юнец запнулся на полуслове, глядя на меня с каким-то затаённым страхом. Это было смешно. Они никогда не научатся. Никогда не поймут, что их жалкие идеалы ничего не стоят перед реальностью. Я на это даже ставок не делал. Стоило лишь выждать, пока их пыл угаснет, и они сами побегут по своим углам, хвосты поджав.

Я медленно прошёл мимо них, наслаждаясь своей значимостью. Слышу, как тот, что и без того пытался вжаться в тень, сделал шаг назад. Куда? Думаешь, сможешь убежать? От меня ещё никто не уходил. Кажется, он шепнул, что у меня в кабинете «тот самый» стол. Да, тот самый. Крепкий дубовый стол, за которым подписывались приговоры для таких же. Неужели вы думаете, что мне не известно, кто из вас разбрасывает эти листовки? Кто расклеивает такой же мусор, как этот плакат, по моему городу? Неужели вы думаете, что меня можно провести? Жалкие, наивные дети.

На площади повеяло гнилью. Это не от меня — от самого города. Его запах смешался с едва уловимым ароматом страха, исходящего от этих юнцов. Под моими ботинками хлюпала грязь, и каждый мой шаг отзывался гулким эхом в пустых переулках. Но было тихо, слишком тихо. Даже дождь звучал приглушённо, как будто боялся потревожить этот момент. Я остановился перед ними, прищурив глаза.

— Ну что, герои, — мой голос прозвучал с саркастической усмешкой. — Воспитываете революцию?

Они молчали, как и следовало ожидать. Никто из них не осмелился произнести ни слова. Я с трудом сдерживал смех. Как легко было сломать их дух. Одного взгляда, одного слова хватило, чтобы они почувствовали свою беспомощность. Всё, что они могли сделать — это стоять и ждать, пока я решу их судьбу.

Один из них, тот, что не мог определиться между желанием поднять свою жалкую бумажку повыше и необходимостью бежать, сжал кулаки. Хороший спектакль, но я видел, как дрожат его пальцы. Вот она, их хвалёная смелость. Вот она, их никчёмная борьба за свободу. Как же жалко. Как же убого.

Я приблизился к нему, впиваясь взглядом в его глаза, которые метались из стороны в сторону. Он пытался не отступать, но я видел, что он на грани. Один шаг — и он бы бросился бежать. Но я не собирался этого позволять.

— Знаешь, парень, — начал я, понижая голос до шепота, — думаешь, что можешь изменить этот мир? Ну так вот, тебе здесь не место.

Он хотел что-то сказать, но я не дал ему этого шанса. Моё лицо было близко к его, я слышал его дыхание, наполненное страхом.