31. Те, кто остается в Омеласе (2/2)

— Какие ты справки будешь наводить?! Ты будешь следить за ней, пробивать, с кем она встречается, следить за расходами?!

— Да, именно это я и буду делать! — прикрикивает он. — Потому что я тебя в это втянул, я несу за тебя ответственность, и я буду виноват, если ты пострадаешь в результате!

— Да хватит оберегать меня так, будто я ребенок малый! Я пойду на эту встречу, и я поговорю с ней — точка!

Бутхилл замолкает. Хотел что-то сказать — прекрасно видно по тому, как он поджал губы. Какавача замолкает тоже. Они снова… ссорятся. И дня не прошло с последнего раза, еще даже голос не восстановился от криков, а они вот… Блять.

— Я… Раз она тоже ищет маму, я думаю… Может быть, у меня получится… — начинает мямлить он.

Бутхилл вздыхает громко и протяжно, будто прогоняя воздух через каждую клеточку тела.

— Ты ведь с ума сойдешь, если как можно скорее не получишь ответы, да?

Какавача кивает. Это правда так. Ему необходимо опровергнуть переживания, поселившиеся в груди, пока они не сожрали его живьем. На негнущихся ногах он выходит из-за стойки, подходит ближе — к уже раскинутым рукам, приглашающим тихо помириться. Он заныривает в объятия, изо всех сил стараясь бороться с подступающими слезами.

— Хорошо, прелесть, хорошо… Я слышу тебя… — полушепчет партнер в его волосы. — Ты пойдешь на эту встречу, если тебе это так нужно. Но… и ты меня пойми, пожалуйста. Я не могу подвергать тебя такой опасности, я должен-

— Я понимаю, — Какавача кивает, прижимая его ладонь к своей щеке. — Что мне нужно сделать, чтобы тебе было спокойнее? Где-то здесь должен быть компромисс.

— Пожалуй… Ладно. Пиши ей, что придешь завтра. Я займусь подготовкой.

…

Подготовка к встрече была такая, будто Какавача не на встречу с сестрой шел, а принимал лично президента в гости — речь тут, разумеется, не столько о помпезности, сколько о необходимости завершить миллиард приготовлений в кратчайшие сроки и с мыльной жопой. Как только они получили адрес ресторана, Бутхилл моментально поехал проверять местность в своей обычной манере. Затем, как мог, наводил справки по персоналу, потом нашел себе местечко неподалеку, где сможет спрятаться, чтобы быть на подхвате в случае непредвиденных осложнений… В общем, обычный уровень психоза для него. Какавача не возникал — он просто был рад, что удалось найти компромисс.

Однако он искренне надеется, что всего этого не понадобится, и они с сестрой просто поговорят. Все… все будет нормально, он отличный оратор, он даже из Алмаза признание выбил — уж из Миры тем более сможет. Наверняка всему этому есть логичное объяснение.

— Скажи что-нибудь, — Бутхилл прикладывает телефон к уху.

— Э… Раз-раз? — начинает Какавача, подставив свой к губам, чем заставляет любовника поморщиться.

— Ты меня оглушить хочешь? В карман положи.

Какавача исполняет его требование.

— Пошли лупа и пупа получать зарплату…

— Не, так не слышно нихера. Давай вот так, — партнер выставляет вперед ладонь, изображая стол.

— Секс с самкой дельфина…

— Все, не продолжай, так нормально.

Это провоцирует Какавачу на тупое, гоблинское хихиканье — наполовину от нервов, а наполовину от того, что правда пытается атмосферу разбавить. Бутхилл шумно выдыхает через нос, явно пытающийся не сбиваться с ритма и не выходить из образа «ответственного» в этой ситуации.

— Так, все. Писать я тебе просто так не буду, так что держи вибрацию включенной. Инструкцию ты помнишь?

— Ага, — вздыхает Какавача. Бутхилл согласился отпустить его на встречу при условии, что Какавача найдет способ поставить прослушку в телефон сестры. Ну, это на случай, если словами через рот не получится никакой информации добыть… Какавача очень хочет верить, что до такого не дойдет. Через плечо поплевать, что ли… — Ну, все? Я пойду?

Телефон в кармане начинает настойчиво вибрировать. Он сказал, что немного опоздает, но Мира зашла в ресторан еще пятнадцать минут назад, и заставлять ее ждать еще дольше было бы банально невежливо.

— Д-давай, — любовник последний раз поправляет горлышко его водолазки, мягко целует в макушку. — Пожалуйста, как только что-то пойдет не так — уходи оттуда. Я очень тебя прошу.

Какавача слабо улыбается ему, отступая в сторону улицы.

— Все будет хорошо. Не переживай.

Ответа он не получает. Бутхилл машет ему рукой и вставляет наушник в ухо, прежде чем статной тенью прошмыгнуть в просвет между домами.

Что ж… Вот он и остался один. Какавача набирает полную грудь воздуха и идет вперед настолько уверенной походкой, насколько способен изобразить. Все нормально, он очень убедителен! Осталось только окончательно убедить самого себя.

Бутхилл очень надеялся на то, что «гость», которого Мира решила пригласить на их встречу, заявится вместе с ней, но сестра зашла без сопровождения. Придется импровизировать. Проходя мимо окон заведения, Какавача сканирует зал допытывающим взглядом — если она уже внутри, будет время ретироваться. Однако ни один человек не кажется знакомым, а паника, запиханная глубоко внутрь, манифестируется в желудке китовым пением. Вдох-выдох… И вот он уже внутри. Ресторан, несмотря на ранее время суток, набит битком. В воздухе стоит душок прованских трав и смеси недорогих парфюмов, музыка перебывает галдеж клиентов.

Взгляд скользит по чужим головам. Эта темная, но волосы слишком длинные. Эта бритая, но седеющая. Эта вообще полностью лысая… А это вообще ребенок. Даже Миры не видно в этом море волнующихся волос и воротников. Какавача щурится и даже слегка привстает на цыпочки. Да где?..

— А вот и ты! Чего на сообщения не отвечаешь? — Мира подскакивает к нему сбоку, моментально приобнимая.

— Тьфу, напугала, — Какавача слегка натянуто посмеивается, пока принимает объятия. — Я потерялся немного, извини. Думал, может, не туда зашел…

— Так я ж тебе и написала, что на второй этаж пересела! А то тут так шумно, не поболтать. А где Бутхилл?

— А он нужен? — брови сами собой взмывают вверх, уголки губ единожды дергаются. Выражение лица выходит почти неестественно беззаботным, с налетом пассивной агрессии. И пусть телефон молчит, Какавача на уровне ментальной связи чувствует, как у любовника сейчас задергался глаз.

— Мне-то? Нет. Просто ты его везде с собой таскаешь, я уже по умолчанию ожидаю, что вместе будете, — она активно жестикулирует, пока тянет его вверх по лестнице. — А тут вдруг разделились, мои близняшки сиамские, я даже не ожидала.

Кха! Ну как тебе сказать… Уши у нас все еще общие.

— Он работает в такое время.

— Что ж, понимаю. Ну и ладно, втроем посидим.

— Кстати, а этот твой «человек-сюрприз» уже здесь?

— Нет, немного позже подойдет, — отмахивается Мира, присаживаясь за столик.

Какавача медлит. Его взгляд продолжает беспокойно гулять по залу, пальцы нервно сминают друг друга и гладят поверхность телефона. Сестра вскидывает бровь.

— У тебя все нормально?

— Да, — он одаривает ее беззаботной улыбкой и присаживается напротив. Телефон ложится на стол рядом со стопочкой меню, пальто соскальзывает с плеч.

— Чувство стиля его на тебе отпечаталось.

— Есть такое. Так, что у нас тут… — он прячет лицо за менюшкой, чтобы дать себе возможность еще раз оценить обстановку. Вроде бы, все чисто… Сука, да почему он так нервничает?! Эта ситуация и на йоту не такая серьезная, как те, в которых он купался последнее время! Откуда взялась вся эта тряска?!

— Ну, рассказывай, чего у тебя нового.

— А! Да… На ферму еще раз ездили. Свинка в порядке в итоге, ее Циферкой назвали. Лена ее удочерила, считай, выклянчила, чтобы не резали ее. Кстати о Лене, она сейчас работу меняет. Наверное, по специальности пойдет, она ж почти выпустилась… Так что больше мы с ней не коллеги, к сожалению, да, — начинает тараторить Какавача. — Еще что нового… День рождения Бутхилла мы отмечали, на лошадях катались. Матрас он мне в квартиру купил новый. Еще…

— Вача, — сестра перебивает его, оттягивая меню пальцем. — У тебя-то как дела?

— Э… Да знаешь… — он водит пальцем под горлышком водолазки. — Потихоньку.

— И все?

— Я не завтракал сегодня просто, вот и колошматит меня. Извини.

— Ладно, справелдливо, — усмехается сестра. Она откидывается на спинку кресла и берет собственное меню. — Я сама голодная. Давай сделаем заказ и тогда уже поболтаем.

Какавача благодарно улыбается ей и тут же ныряет назад за лист. Ему показалось, или она как-то странно себя ведет? Типа, много намекает, выпытывает что-то… Блять, нет, это обычные вопросы, совершенно нормальные для встречи с родственником. Ему надо прекратить себя накручивать, однако… А что он расскажет ей, когда придет время делиться новостями? Про поиски матери говорить Бутхилл запретил строго-настрого, все барные байки про смешных алкашей она уже по миллиону раз слышала, про их с Бутхиллом походы в тир, наверное, поговорить можно, но аккуратно… А что еще? Если выпотрошить всю запрещенку из тушки его жизни, что останется?.. Он, ну… Ну комп собрал. Но ради того, чтобы общаться с Бутхиллом на личном серваке. Он недавно был на аукционе, но аукционе нелегальном, с контрабандными лотами и наемниками по обе руки. Он был в университете родителей — даже дважды! Но один из этих раз забрался туда среди ночи, при этом вырубив камеры. И он сам хотел, чтобы его будни выглядели так, ему нравится, только… прямо сейчас почему-то совершенно не весело думать об этом.

— Выбрали что-то? — официант подходит к их столику.

— Да! Мне, пожалуйста, лазанью и бокал какого-нибудь не сильно дорогого белого вина, ам… Будут рекомендации? — Мира смотрит на брата.

— «Свиньо бланк» можешь взять, — отзывается тот, со вздохом откладывая менюшку, — у него прикольная глубина фруктовая.

— Давайте тогда его! А тебе?

— Вот это, — к этому моменту Какавача уже совершенно сдался. Мысли облепили его, как мухи гниющий фрукт, почти полностью скрыв за собой. Он даже не смотрит, на какую позицию указывает. — И «Лонг Айланд».

— Погоди, ты серьезно? Там же оливки! — сестра изумленно хлопает глазами.

— Я не только в одежде привычки перенял, — усмехается Какавача, при этом мысленно проклиная себя. Лишь бы алкоголь его немного в тонус привел, боже… — И принесите напитки сразу, пожалуйста.

— Хорошо, записал. Ваша еда будет примерно через двадцать минут.

— Спасибо.

Стоит официанту отойти, сестра подпирает щеку запястьем и мечтательно вздыхает.

— Растешь… — выдыхает она то ли с восхищением, то ли с насмешкой.

— В смысле?

— Раньше тебя и под дулом нельзя было заставить оливки есть, а теперь посмотри на себя! Горжусь!

— Спасибо, — усмехается он. Не самое удачное сравнение. Дула уже давненько перестали быть весомым аргументом в спорах с ним. — Ну так, чего сама расскажешь? Как ты?

— Ой, ну что тебе рассказать… Я вот курить полностью бросила. Знаешь, так сразу лучше после этого стало, прямо вот словами не передать! Я сначала кашляла, а потом прямо сил больше стало, начала просыпаться бодрее — благодать! Ты, кстати, все еще пыхтишь?

— Есть грешок.

Более того, Какаваче сейчас как никогда хочется сигарету в зубы всунуть и затянуться как в последний раз. И эти нравоучения лишь сильнее распаляют желание.

— Зря. Можешь попробовать, там, палочку коричную держать во рту, мне помогло. Еще-

— Давай без этого, Мира.

— Ладно, ладно… Я просто переживаю за твое здоровье.

— Спасибо. Но не стоит. Я в полном порядке. Давай лучше о работе твоей поговорим. Как оркестр поживает?

— Уф, ну… — она прикусывает губу. — Об этом, конечно, тяжело говорить без бокальчика… Нет, это в общем и целом хорошо, просто…

— Что-то случилось?

— Ну… — Мира оборачивается, выискивая взглядом официанта. — Владимир умер на прошлой неделе.

— Ох, — Какавача стопорится. Короткий колкий шепоток мурашек прокатывается по шее. Он не уверен, как должен на это реагировать. — Из-за чего?

— Нам не рассказывали. Хотя ребята спекулировали, что он на чем-то сидел — на лекарствах, может быть. Он последнее время очень дерганный был, подавленный, будто сам не свой, — но это неважно. Факт есть факт: траурный концерт мы уже отыграли, и завтра все вернется на круги своя.

— Мне жаль, — выдыхает он отстраненно. Последняя нота немного вздрагивает, устремляется вверх по тональности, принимая почти вопросительную форму. Жаль?.. Действительно, а жаль ли ему? — Ты как себя чувствуешь?

— Нормально, — сестра пожимает плечами. За ее спиной появляется официант, который ставит на стол напитки и, легко улыбнувшись, ретируется. — Это не что-то, на что я могла повлиять. Но, врать не буду, — она делает большой глоток вина, — мне его жалко.

— С чего? Он ведь издевался над тобой, — Какавача легонько фыркает.

— Это так. Просто, не знаю, не могу себя заставить не сочувствовать ему.

— Он тебе не сочувствовал.

— Пожалуй, — усмехается Мира. Золотистая жидкость плещется в ее бокале, омывая стенки миниатюрными ласковыми волнами. — Будущее и правда кажется куда более светлым в его отсутствие. Думаю, я забуду об этом уже через пару недель, но пока мне просто по-человечески грустно. Всегда грустно, когда кто-то умирает, разве нет?

— Если умирают гады, то не особо. Наоборот, они оказывают своего рода услугу миру, когда прекращают его портить.

Взгляд Миры на секунду фокусируется на его лице настолько прицельно, словно она пытается разглядеть что-то напрямую под его кожей. Ее брови слегка вздрагивают.

— Не замечала за тобой такого цинизма раньше.

— Это… — он растягивает губы, выдерживая недлинную паузу, — …просто прямолинейно.

— Хм, — она коротко хмыкает, а затем вздыхает, приободряясь. — Ладно. Это неважно в любом случае — наше отношение ничего не изменит. Давай сменим тему на что-нибудь менее мрачное, например… О! — она разблокирует телефон и принимается быстро-быстро водить пальцем по экрану. — Хочешь помочь мне подобрать платье для закрытия сезона?

— Давай!

Сестра пересаживается на диванчик рядом с ним, наваливается на него плечом. Ее палец по кругу скроллит сквозь фотографии.

— Вот, смотри, вот это мне нравится, но у них размерная сетка нестандартная, мне его придется подшивать, если возьму. Это… Это тоже неплохое, но меньше нравится, чем остальные. Вот это классное, но, сука, дорогое пиздец, меня жаба задушит его покупать.

Какавача останавливает ее, задержав изображение на экране своим пальцем. Платье перед ними очень элегантное, подчеркивающее фигуру и слегка блестящее, прямо как…

— Очень похоже на то, которое я тебе скидывал.

— Ага! Слушай, а ты ж обещал мне дать его поносить! Предложение еще в силе?

Какавача цокает языком. Наверное… Лучше не стоит. Когда он предлагал, он и представить себе не мог, что в итоге будет вынужден трижды простирывать эту тряпку руками, чтобы вывести из нее пятна крови, воска и спермы. Жизнь без стиралки в отчем доме бесследно, конечно, не прошла: пятна ушли, как в ебаной рекламе порошка, только… Воспоминания от платья он точно никогда не отстирает.

— Я его не купил в итоге — примерял смеха ради.

— Ав… Жаль. Ну да ладно, все равно оно слишком короткое для работы было бы, — девушка отмахивается, прежде чем продолжить листать дальше. — Вот, еще такое есть, там в отзывах говорят, что ткань очень приятная, дышащая, и что качество хорошее. Но оно такое темное, мне носить не с чем будет…

— А как же ожерелье? — Какавача прерывает цепочку ее мыслей. Этот момент кажется самым что ни на есть удачным для этой самой темы.

— Какое?

— Ну, то. Которое мы подарили тебе на новый год.

— А, это… — из ее губ вырывается нервный смешок. — Я пока не, ну… Не готова его надевать.

— Почему?

— Просто… Просто, знаешь, оно как будто бы не совсем по праву мне перешло. Как будто бы не совсем мое пока что.

Какавача медленно переводит на нее взгляд, и Мира тут же уводит свой. Она слегка ежится, ее коротко стриженный ноготь несколько раз ударяет по экрану.

— В каком смысле?..

— Я просто!.. Я, м… Оно же фамильное, по идее, а мама, ну… Мама возможно не…

— Мира, — его ладонь аккуратно ложится поверх ладони сестры, оглаживая, — ты хочешь об этом поговорить?

— Нет!.. Вернее, я хочу, но… Вернее, нет, тут не о чем говорить, просто… Ох! — она вздергивает телефон к лицу, скрывая от брата всплывшее уведомление так резко, что тот не успевает прочитать имя отправителя. Тск… — Ну наконец-то! Я уж думала постареем в ожидании! — щебечет она, вскакивая со своего места. — Подожди минутку, я сбегаю встретить!

Не дожидаясь реакции, она вскакивает с места. Какавача невольно напрягается, вслушиваясь в отдаляющиеся щелчки ее каблуков. Взгляд сам собой мечется в сторону вывески туалета — насколько трудно будет слинять через него, если сейчас по лестнице начнет подниматься Бесса? Он привстает, по-журавлиному тянет шею, высматривая макушку сестры и ее гостя. Шаги. В этот раз две пары. Одни уже знакомые, другие — тяжелее. Темные волосы мелькают между перилами. Блять.

Какавача подпрыгивает, хватает телефон дрожащими руками. Как он будет оправдываться за то, что слился со встречи? Похуй. Разберется позже. Сейчас надо-

— А вот и ваш заказ.

Он почти врезается в официанта, заставив того пошатнуться и неуклюже увести поднос в сторону, чтобы не выронить содержимое.

— Ох, простите… — бубнит Какавача, огибая его как можно скорее.

Правда, это не спасает. Секундная заминка стоила ему его шанса, и теперь…

— Вача! — окликает низкий голос.

…мужской. Ч-чего?! Стоп, кто?..

Он оборачивается. Темные волосы, деловой костюм, беззаботная улыбка ребенка богатых родителей… Мать его, господи!

— Дон!

Черт возьми! Волна нагретого почти до точки кипения облегчения прокатывается по всему телу, заставляя видимо вздрогнуть. Какавача делает пару зажатых шагов вперед, а затем бросается на мужчину с объятиями — такими крепкими и пылкими, какими обычно одаривает только Бутхилла. Он впивается в чужой пиджак пальцами, прижимается к плечу лбом и чувствует себя так, будто вот-вот разрыдается.

— Воу! Вот уж не ожидал, что ты настолько по мне соскучишься! — смеется Дон слегка удивленно, приобнимая его в ответ и хлопая по спине ладонью. — Привет.

Пф-ф! Ну разумеется! Дон! Боже правый, в кого эти отношения его превратили, аха-ха! Воздушно-капельным путем, что ли, передалась ему эта паранойя? Или, может, все-таки стоило презиками пользоваться? Да какая разница! Какое облегчение, слава всему святому!

— П-привет… — мямлит Какавача, прикладывая активное усилие, чтобы выровнять свое дыхание. — Да, извини, просто так удивился… Ты был последним, кого я ожидал увидеть сегодня, вот честно.

— Я же говорила, что это будет отличный сюрприз! — радуется Мира, вовлекаясь в объятия тоже. — Ну, пойдемте к столу?

После появления Дона Какавача будто бы из воды вынырнул. На лицо тут же выползла искренняя улыбка, речь складным потоком полилась изо рта. Все, что было до, показалось таким незначительным и смешным, что он едва ли в голос не начал ржать со своей тряски всего пятью минутами ранее. Даже оливки в супе показались вкусными. Блять, ну и дебил же он — загоняться по такой ерунде! Разумеется, все в порядке, и Мира не представляет никакой опасности!

— А ты все в барах работаешь? — спрашивает Дон, усевшись напротив и сделав заказ.

— Агась, — Какавача умиротворенно вздыхает, потягивая свой коктейль, который, по-хорошему, уже и не нужен.

— И как оно?

— Прикольно, на самом деле. Кучу людей встретил, историй интересных насобирал, опыт новый получил и тудым-сюдым… Короче, не жалуюсь.

— Это суперски! И что же, совсем по музыке не скучаешь?

— М? Ну… Бывает иногда, наверное.

Дон поворачивается к Мире, хитро улыбаясь:

— Он утвердил.

Та сначала разевает рот, затем начинает быстро-быстро махать ладонями из стороны в сторону, а ее глаза зажигаются почти нечеловечески заразительным задором.

— Прямо окончательно?!

— Ага, — ухмыляется мужчина.

— Типа вот совсем-совсем?! Без всяких этих ваших «документиками пошуршать»?!

— Ага.

Мира пищит, цепляет его за локоть, принимаясь теребить из стороны в сторону. Какавача смотрит на это немного потерянно, но с энтузиазмом.

— Вы что-то хотите рассказать мне?

— Прошу, — Дон приглашает Миру, у которой сейчас, кажется, от распирающей радости взорвутся щеки, широким жестом. — Теперь можно.

Девушка пищит, а затем набирает полную грудь воздуха и хлопает обеими руками об стол, да так сильно, что звон столовых приборов разлетается по всему заведению ревом победных труб.

— Короче! — начинает она так громко, что ее наверняка слышно и с первого этажа. — Так как Владимира — царствие ему небесное — с нами больше нет, мы начали искать нового распорядителя. И — о чудо! — в оркестре заинтересовался отец Дона, который в итоге его и купил! Мы сначала переживали, что руководителем станет человек, который в музыке ни бум-бум, а потом этот, — она поворачивается к Дону и раскидывает руки в стороны, будто для очередных объятий, — наш благодеятель, мессия, святая душа!..

— Ну-ну, не перегибай, — смеется тот, закатив глаза. — Я просто решил наконец-то превратить свой диплом из подстаканника во что-то стоящее.

— И это отлично! Короче, он со своим отцом там пообкашлял, и вот… Теперь Дон — наш новый распорядитель! Да ведь?

— По факту — да, — кивает тот. — Формально оркестр все еще принадлежит бате, но он послушал мои предложения, посмотрел планы по развитию и решил, что я достаточно компетентен, чтобы принимать все решения без согласования с ним. Короче, малина, — удовлетворенно кряхтит он, откидываясь на спинку кресла и закидывая руки за голову.

— Ебать, — выдыхает Какавача изумленно. — Это супер-круто, поздрав-

— Ты что, совсем не улавливаешь намек?! — перебивает Мира задорно.

— А?..

— Дурачок, мы тебя к себе зовем! У нашего пианиста как раз жена беременная, ему понадобится смена в следующем сезоне! Что скажешь?!

Какавача теряется в словах. Он… обратно в музыку?.. Если честно, у него и мыслей таких не было. Он полностью закрыл для себя гештальт той самой ночью, когда каждая нота звучала, как яркая радуга.

— Я… не уверен.

— Да ладно тебе! — Дон отмахивается. — Если переживаешь, что техника подзачерствела, мы тебя за лето спокойно поднатаскаем, да?

— Еще бы! — вторит ему Мира.

Губы мнут кончик коктейльной трубочки, ее второй конец захлебывается остатками напитка на самом дне бокала. Это… было максимально неожиданно. Какавача даже реакцию адекватную выдать не может из-за шока. Его пальцы гладят выключенный экран телефона. Ему определенно нужно обсудить это с Бутхиллом… Возможно ли вообще совмещать ту жизнь, которая его украла, с той, от которой пришлось насильно отказаться? И хочет ли он?.. А Алмаз? Он ведь Какавачу так просто не отпустит из бара. Да и…

— Ну так что? Ты, я, как в старые времена, снова будем играть вместе! Ты ведь об этом мечтал!

— Мне надо подумать, — крякает Какавача, изо всех сил стараясь вернуть своей улыбке прежнюю непринужденность.

— Да что тут думать?! Или ты собираешься до конца жизни-

— Мира, не дави на него, — Дон легонько пихает ее локтем. — Это естественно — бояться перемен. Просто знай, что для тебя в Большом всегда найдется место, хорошо, Вача?

Тот кивает.

— Да… Спасибо.

…

Остаток встречи прошел хорошо. Нет, даже не так, он прошел рас-пре-крас-но. Они вспоминали истории из универа, шутили музыкальные каламбурчики, мечтали и просто болтали о том о сем. Какавача расслабился и успел позабыть, зачем вообще пришел. Вернее… Зачем он пришел, он прекрасно помнил: поговорить с сестрой. А вот условие…

Прежде чем разойтись, все разбежались по туалетным кабинкам — благо, тут они одиночные. Какавача прошмыгнул внутрь, запер дверь и тут же приложил телефон к уху.

— Ты тут? — шепчет он, на всякий случай прикрыв губы ладонью.

Бутхилл отзывается без промедления:

— Да. Как ты? Все нормально?

— Все отлично. Мы встретимся в том же переулке?

— А ты прогу поставил?

Какавача мысленно выругивается.

— Нет.

— Сейчас возможности у тебя не будет?

— Не думаю, — он жмурится, тяжело вдыхает. — А это… Это обязательно вообще?

— В смысле «обязательно»? Ты же мне обещал-

— Я понимаю, — перебивает он жалобно, — но ты же слышал, она ничего плохого не замышляет!

— Я слышал только то, что у нее продвижение по работе. Факт остается фактом: мы видели ее вместе с Бессой.

— Но она скорее всего просто ищет через нее маму!

— Мы тоже ищем. Этот жучок может быть полезным.

— Тьфу… — Какавача тихонько притопывает ногой. Прав ведь, сучий сын… Однако ему все равно тяжело на душе от необходимости делать что-то подобное. — Ладно. Но сначала я попытаюсь с ней об этом поговорить.

— Делай так, как считаешь нужным, прелесть. Инфа есть инфа, как ты ее добудешь — дело десятое.

— Спасибо.

Отвечает ему короткий шлепок по экрану, преследуемый тишиной. Какавача вздыхает. Что ж… Поплескав воды на лицо, чтобы взбодриться, он выходит из уборной, где его уже ждут его спутники.

— Чего ты сейчас, домой поедешь? — спрашивает Мира, пока они спускаются вниз по лестнице.

— Да я, наверное, погуляю еще немного. Меня Бутхилл после работы забрать обещал. Не знаю, может, возле офиса у них потуплю…

— А тебе в какую сторону? Если к Торжественной, можешь со мной в таксишку сесть просто, — предлагает Дон, уже вбивающий адрес в приложение.

— Нет, мне к, — Какавача на мгновение запинается, выстраивая в голове карту Золотого, от которой уже успел отвыкнуть, — Проспекту Дубов. Не парься, топографическим кретинизмом не страдаю, не заблужусь.

— Да уж. Заблудиться у нас тут можно только на Проспекте Сосен.

Он усмехается, извлекая из кармана одну из заботливо скрученных любовником сигарет. Мира хмурит брови, наблюдая за этим.

— Вача.

— Что?

— Себя не жалеешь, так обо мне подумай. Я же переживаю за-

— О, моя машинка уже тут! — Дон спасает их от нежелательного диалога очередным легкомысленным замечанием. Прекрасно. Сейчас он уедет, и можно будет как-нибудь попытаться завести разговор о маме. — Ну, давайте, родные! Вача, был рад увидеться! Серьга — пушка! — он одаривает друзей очередными объятиями на прощание, а затем скрывается за дверями машины бизнес класса.

Какавача глубоко затягивается, провожая его взглядом. Мира рядом переминается с ноги на ногу.

— Ты домой пешком пойдешь? — уточняет он.

— Да. Тут, если через дворы срезать, минут десять всего будет.

— Что ж, веди. Провожу тебя.

— Давай, — кивает она, прежде чем направиться к пешеходному переходу. И вот пока Какавача размышляет над тем, как удобнее подвести к нужному ему обсуждению, сестра не медлит: — Так почему ты не хочешь к нам в оркестр?

— Я не говорил, что не хочу.

— Нет, ты не хочешь. Раньше у тебя бы глаза загорелись, и ты бы тут же согласился, а теперь тебе «надо подумать»! Что на тебя нашло?

— В смысле? — Какавача кривит лицом. Пусть ее интонация и дружелюбная, формулировки заставляют себя чувствовать так, будто его отчитывают.

— В прямом! Это же была твоя мечта — играть в Большом, да еще и со мной! А теперь ты почему-то отказываешься!

— Да боже, — фыркает он, — я просто не ожидал этого предложения, я серьезно. Тебе что, так сложно дать мне время на размышления?

— Это из-за Тувы?

— Нет.

— Если из-за нее, то не парься! Она уже давно о случившемся забыла, она не обижается! Если дружить не сможете, то хотя бы мешать друг другу не будете точно: она чаще всего репетирует соло, вы редко будете пере-

— Мира, это не из-за нее, — отрезает Какавача уже грубее.

— А из-за чего тогда? Ты можешь просто дать мне причину?

— Блять, да че ты мне мозги полощешь? Тебе так необходимо, чтобы я сию секунду все бросил и пошел тебе подыгрывать или что?

— Да я за твое будущее переживаю, балда! — интонация сестры тоже становится чуть более напористой и как будто бы даже обвиняющей. — Ты уже почти год в этих своих барах бокалам наяриваешь, куда подевались твои амбиции?!

— Все у меня нормально с амбициями.

— Да? И что ты планируешь делать, скажем, к следующему новому году?

Язык застревает в зубах, не в силах поспроизвести достойный ответ. А вот правда… что он собирается делать? Раньше у него была мечта: играть вон там, в Большом. Как у всех музыкантов. А теперь… он как будто бы ее выполнил. По-своему и неполноценно, но выполнил же. Закрыл главу жизни, начал новую… А какой будет следующая, он понятия не имеет. Бутхилл вон что-то там о своих этих детях, тихой жизни, постройке дома и посадке дерева все время мечтает — ему по возрасту уже пора, наверное… Остепениться там и вся эта чушь. А Какавача что?.. У него мысли об оседлости не вызывают ничего, кроме тоски и рвотной горчинки в глубине глотки. В его возрасте люди обычно о карьере думают. Он, вроде как, тоже думает… О карьере кого только? Наемного убийцы? Шпиона из боевичка?

Ну барменом ему быть нравится. Нет, правда нравится, как бы Алмаз ни пытался в кашу насрать. Даже после выплаты долга Какавача, скорее всего, продолжит коктейли мешать, даже если просто у себя дома. Прикольно это. Тоже своего рода музыка. Только помимо этого ведь тоже что-то надо делать, стремиться к высотам каким-то… Вот если он сейчас, типа, продолжит с Бутхиллом работать, то что будет? Желательно, конечно, не откиснуть до этого самого нового года. Для этого надо осторожничать, параноить, глазом одним смотреть на десять шагов вперед, другим — как самому не взять на рот… В рутине тонуть, одним словом. А если ходить ловить «ха-ха», то оказываешься в ситуациях, когда на колени ставят и требуют выбирать, кого на шашлык пустят. Весело, да только такими темпами новый год будешь встречать уже за Золотыми Вратами. Или по ту сторону Стикса скорее — он же некрещеный, гха…

И вот он опять в этой точке. Чего же он сам хочет?

— Ну так? — напирает сестра.

— Ну не знаю я, — измученно отвечает Какавача. — Я так далеко не думал. Я подумаю на досуге и напишу тебе об этом.

— Да что тут думать! — она всплескивает руками. — Ты либо знаешь, либо нет! На данный момент план у тебя один: проссать нахуй ценнейший шанс, который тебе судьба сама на блюдичке поднесла!

— Да че ты доебалась до меня?!

— Да потому что это твоя мечта, Вача!

— Хватит мне рассказывать о том, какая у меня мечта! — прикрикивает он, потеряв терпение. — Ты не можешь просто так взять и надеть ожерелье, а я не могу просто так взять и вернуться в музыку одним днем! Что тут сложно понять?!

Шаги Миры замолкают. Замолкает и она сама, впившаяся в его ладонь и опустившая взгляд. Какаваче даже становится страшно на мгновение: что, если они сейчас поссорятся, и он уж точно не получит никаких сведений? Через пару мгновений тишины сестра робко поднимает взгляд.

— Не жить прошлым… Да?

— …да, — отвечает Какавача, с трудом пропихнув воздух меж непослушных связок.

Она выпускает его руку и устремляется вперед, не оборачиваясь.

— Пойдем. Я хочу тебе кое-что показать.

…

До дома сестры они дошли почти бегом — Какавача даже запыхаться успел. Как только они зашли, Мира тут же скинула верхнюю одежду и обувь прямо на пол, а затем убежала в комнату, откуда принесла старую тетрадь.

— Вот. Взгляни, — она кладет ее на кухонный стол.

— Это?.. — изумленно вздыхает Какавача, проводя кончиками пальцев по потрепанной, запятнанной старым кофе обложке.

— Это мамина тетрадь со времен университета, — поясняет сестра, присаживаясь напротив и устало потирая переносицу. — Вернее, не совсем ее, это тетрадь, в которой они с ее одногруппницей вместе писали наброски к курсовой. Но тут много и чисто ее записей.

А… Ау. Какавача чувствует физический укол в груди, взглянув на родной почерк. Почерк, которым раньше писались списки покупок на холодильнике, которым Какаваче делали пометки в домашке, которым им с Мирой приходили письма от Деда Мороза на новый год… Такой родной почерк, который он не видел уже почти четыре года.

— Откуда она у тебя?..

Страницы пахнут старой бумагой и пылью. Где-то листы поела моль. Какие-то из них слиплись, какие-то повываливались, на каких-то остались кривоватые рисунки поплывшими чернилами. Ему сейчас… так сильно хочется плакать, если честно.

— Я… Блять, мне не стоит тебе этого говорить, но… Я продолжаю поиски.

Чем дольше Какавача листает тетрадь, тем больше его взгляд цепляется за одну деталь: заметки куратора. Красная ручка сорняками растет между строк, агрессивно перечеркивает слова и почти ругается формулировками. И этой ручки заметно больше на маминых страницах. Несоразмерно больше.

— Сама?

— М… Ну да.

— Это тяжело. Может, тебе нужна помощь?

— Нет! — она вскидывает ладони. — Не стоит… Я не хочу тебя в это втягивать. Мне и этого-то показывать не стоило, я просто… Я просто хотела, чтобы ты увидел: надежда есть. На то, чтобы было так, как прежде.

Какавача горько усмехается. Как прежде, говоришь?.. Он продолжает листать, пока не доходит до самого конца тоскливой тетради. Что странно, к последним страницам маминых записей становится все меньше и меньше, пока они не исчезают насовсем, уступив место ровному строю сине-черных символов, почти лишенных пометок красным. Как только он закрывает обложку с обратной стороны, Мира хмурится и открывает ее вновь.

— Погоди… Тут еще внутри письмо лежало. Где?.. — страницы шелестят между ее пальцами, лихорадочно перелистываемые. — Оно точно тут было! Нет, не могла же я его отдать… Я сейчас поищу, может, выпало.

Не дожидаясь логичного наводящего вопроса о том, кому она могла его отдать, Мира скрывается в спальне. Какавача же остается наедине с тетрадью, которую быстро фотографирует в нескольких местах, а также… Ее телефоном. Руки вздрагивают. Слух напрягается до предела, вылавливающий тихий мат и грохот коробок и книг с другого конца квартиры. Сейчас… или никогда.

Дрожащими руками он цепляет чужой телефон — скользкий, как кусок мыла, от его собственного пота. Грудь тяжелеет. Ну давай… Ты обещал. И ты делал вещи куда-а-а хуже. Просто поставить один маленький файлик. Но!.. Но ведь!..

— Кукушонок, — хрипит он, зажав трубку плечом, — я не могу.

— В смысле «не можешь»? — сиплый баритон тут же обжигает слух.

— Я не… Я не знаю. Это неправильно, я не могу так, мне плохо, я не хочу этого делать, пожалуйста…

— Так. Успокойся. Послушай меня, да? Это то, ради чего ты поехал. Это необходимо. Ты-

— Я поехал ради того, чтобы с ней поговорить! — кричащий шепот, больше похожий на шипение, жжет губы не хуже крепкого алкоголя. — И я поговорил! Ты слышал, она просто волнуется за меня, она не делает ничего плохого!

— Прелесть. Это ничего не меняет.

— Это меняет все! Как ты не понимаешь, я не могу просто взять и установить слежку за своей сестрой!

— Вача! — прикрикивает Бутхилл. — Соберись! Ты устанавливаешь слежку не за ней, а за Бессой! Даже если они и правда просто сотрудничают, это может значительно упростить нам жизнь в будущем!

— Но!..

— Мы на мушке у «Гончих». Сейчас у нас есть бесценная возможность вырваться вперед них, обезопасить себя на будущее. Пожалуйста, не раскисай. Ты сейчас работаешь. На работе нет места сентиментальностям.

Гха… Работа. Работа наемника такова, что все вокруг — от безучастных соседей до активно действующих головорезов — враги. Но Мира… Мира ведь не работа. Она последний член его семьи, та, кто оставалась рядом, как бы он ни косячил. А Бутхилл… предлагает ему ее использовать. А что, если он и Какавачу сможет так использовать однажды?

— Я… Прости, я не могу, прости… — всхлипывает он, опуская телефон сестры и вскидывая лицо, чтобы не заплакать.

— Прелесть-

— Чего у тебя там, масик звонит? — натянуто усмехается появившаяся в дверях сестра.

— Д-да, — выдыхает Какавача, едва не прикусив при этом свой язык. — Он сейчас приедет забрать меня.

— Вау, он телефон себе завел?

— Ага, — Какавача гасит экран, а затем поднимается с места, чтобы сделать пару шагов навстречу сестре. — Ты нашла?

— Да, — та косо улыбается, протягивая листок.

Одного взгляда достаточно на бледную, безжизненную бумагу, чтобы вдоль позвоночника пробежал болезненный спазм. Нет, Какавача не хочет вновь его читать… Не сейчас. Вместо этого он осторожно берет руку сестры своими, поднося к груди, и заглядывает в глаза.

— Мира… Почему ты не хочешь, чтобы я тебе помог? Ты знаешь, для меня это тоже очень важно, я бы хотел-

— У меня есть причины, — отрезает она, уведя взгляд.

— Мира, ну пожалуйста… Пожалуйста, я уверен, вместе мы со всем разберемся, просто позволь мне. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Ты о чем-то молчишь, я вижу, расскажи мне: это что-то опасное? Ты пытаешься доказать вину Алмаза, ты ввязалась в работу с кем-то из Сигонии?

Только его мольбы сестру совершенно не жалобят. Пусть ее зрачки напуганно расширяются, а ногти впиваются в чужую кожу, ее предательские непослушные губы раскрываются, давая дорогу мягкой улыбке и до боли знакомому:

— Нет. Все в порядке.

.

.

.

Это вот так… оно ощущается?

— Х-хорошо, — Какавача отшатывается от нее неуклюже и дерганно, точно пьяный. — Ладно.

— Нет, правда, все хо-

— Как скажешь, — он обходит ее, рывками принимается натягивать на себя обувь. — Я пойду, меня Бутхилл ждет уже.

— Давай с тобой спущусь, поздороваюсь с ним хоть.

— Если хочешь.

…

Бутхилл и правда уже ждет его на улице. Какавача не смотрит ему в глаза — вместо этого ныряет ближе и вжимается в крепкую руку, безмолвно извиняясь. Вторая рука приземляется на его макушку, потрепав бережно, но коротко — почти дежурно.

— Ух ты, байк! Сексопильно, — ухмыляется Мира, вышедшая следом и протянувшая мужчине кулачок для приветствия.

— Спасибо, — Бутхилл принимает этот жест, а затем встает ближе к ней, при этом обхватив одной рукой за плечи и даже игриво приподняв, точно младшую сестренку. — Как вы тут? Вача успел мне сказать, что у вас там какие-то большие перемены в театре наклевываются.

— Ага! У нас руководство сменилось, сейчас вот новые кадры активно вербуем, — она играет бровями, зыркая то на брата, то на его любовника.

— М! Звучит многообещающе, — тот одобрительно кивает, извлекая из кармана сигарету и немедленно закуривая. Какавача тут же вытягивает ладонь в его сторону — уже абсолютно бездумно, на автомате.

— Да ну, вы серьезно?! — гнусавит Мира, показательно зажимая нос.

— А что не так? — Бутхилл вскидывает одну бровь.

— Да я только этому пыталась объяснить, что с этой дрянью завязывать надо, а тут ты! — она куксится, провожая ядовитым взглядом переданную Какаваче самокрутку. — Ты разве не понимаешь, насколько это вредно?!

— Говорят, все, кто когда-либо дышал, умерли, — цинично смеется Бутхилл.

— Да иди ты! Я серьезно! Меня он не слушает, так хоть ты ему хороший пример подай!

— Мира, он не ребенок. Он сам решит, чем ему портить здоровье, а чем выправлять.

Она цокает языком и закатывает глаза. Какавача следует ее примеру, но по иной причине: эти двое обсуждают его так, будто он не стоит сейчас прямо напротив них.

— Тск… В пизду. Хоть в лицо мне не дыши, — фыркает она.

— Извини. Я отойду тогда. Вы пока попрощайтесь.

И он делает шаг назад. Сестра продолжает отвлеченно что-то бурчать на тему того, как важно воспитывать в себе правильные привычки, и того, что здоровье — самый ценный человеческий ресурс… А Какавача почти не слышит ее за биением сердца в ушах, пока в абсолютном остолбененнии наблюдает за тем, как выскальзывает телефон из ее кармана одним движением жилистой руки. Где-то на фоне жужжит шоссе, поют свои приторные песни зазывалы-билборды. Миговский дворик кажется несправедливо чистым на фоне той грязи, что происходит перед глазами и в голове. Это уже не его шоссе, не его билборды, не его улочка и не его мир. Потому что Какавача промолчит, когда телефон вернется на место так же невесомо, как исчез.

И промолчит, когда, после прощания с сестрой, сиплый баритон скажет виноватое:

— Прости меня, прелесть. Так было надо.