31. Те, кто остается в Омеласе (1/2)

— Твоя сестра работает с «Гончими»! Прекрасно, нет, волшебно! Охуенно, блять! Просто, нахуй, заебись, песня!

Разумеется, первым делом после случившегося пришлось прятать тачку. Опять. И обзванивать всех информаторов по квартире Бутхилла. Снова. А вот теперь — справедливо, — но все же в очередной раз наступило время истерик. Бутхилл ходит кругами по гостинной, кусает губы, наматывает пряди на пальцы. Периодически по паре волосинок застревают в шарнирах и падают на ковер потерявшимися на потоках осеннего ветра паутинками. Какавача же полусидит на столе, скрестив ноги и покусывая ногти.

— Да не работает она, — защищается он хмуро и слегка вяло. Может быть, был бы поактивнее, тоже бы туда-сюда шатался, если бы все так ужасно не болело. Шею сводит спазмами, кожа на плечах скукоживается, покрывшаяся ледяной пленкой мурашек.

— Да?! А что мы тогда застали?! Душевную прогулку старых подружек?!

— Не знаю, бля! Я просто не верю, что она на это способна!

— Если у тебя есть какие-то аргументы в ее пользу, я весь внимание! — Бутхилл раскидывает руки, будто приглашая обняться.

Какавача медлит. Какие у него могут быть аргументы здесь, кроме наивного «я так чувствую», ну вот правда?.. Любовник между тем строит почти насмешливо-недоверчивое лицо: вскидывает брови, растягивает губы в подобии куцей короткой улыбки, быстро моргает слипшимися от крови ресничками. Тьфу… Гадство. Не столько в том, что комедию ломает, сколько в том, что в который раз доказывает, что Какавача попал в реальность, в которой он не может доверять даже Мире. Мире, мать ее! Его родной сестре!

— Вот то-то и оно! — выплевывает Бутхилл, притопнув ногой и отвернувшись.

А что тут остается? Только ссутулиться и шмыгнуть носом, пропитываясь едкой правдой жизни, как марля спиртом. Пока партнер продолжает коротко цокать языком и мельтешить в боковом зрении своим неугомонным хвостом, Какавача уходит в свои мысли. Зачем Мире якшаться с «Гончими»? И почему она ничего об этом не сказала? Может быть, просто не знает, с кем имеет дело, и они с Бессой реально каким-то чертом подружились?.. Да нет, это абсолютная ересь, даже самого себя в этом убедить не выходит. Ни один вариант в голову не приходит, как и где эти двое могли бы познакомиться. Да и Бесса обратилась к сестре по полному имени — а Мира этого терпеть не может! Короче, какой-то абсолютно невменяемый тупняк…

— Может, я ее просто спрошу об этом?.. — Какавача гудит эту мысль себе под нос тихо, как гуляющий под дверью робкий сквозняк. Он скорее ее даже не озвучивает, но проговаривает сам для себя, разжевывая, чтобы понять, насколько бредово она звучит вслух.

Бутхилл останавливается. Его лицо оборачивается, его глаза исполнены столь концентрированного, всеобъемлющего шока, будто он искренне не верит, что не нагаллюционировал себе эту фразу. «Ты не мог это сейчас сказать» — фраза читается в его мимике ясно и громко, громче, чем любой вскрик. И Какаваче становится искренне неловко под весом его взгляда.

— Ты совсем головой тронулся? — срашивает любовник с плохо скрываемым наездом.

— Я просто размышляю, — бурчит Какавача, сморщив нос.

— Это самая тупая мысль, что ты когда-либо высказывал.

Воу. Неприятно. Нет, реально неприятно. За свою жизнь Какавача всякого натерпелся: и расистских шуток от однокурсников, и оскорблений в лоб от Алмаза, и отношения, как к предмету, от Яшмы… Всегда было более-менее похуй. Но именно в этот самый момент, после не такого и грубого замечания от Бутхилла, ему стало по-настоящему, блять, обидно. И вот с одной стороны, Бутхилл точно так же общается со всеми своими коллегами: хочешь быть напарником — хоти и обращения соответствующего, а с другой…

— Это было… грубо, — цедит Какавача сквозь зубы, еще не до конца оправившийся от ступора, прошившего тело после этих слов.

— Просто прямолинейно, — отрезает партнер твердо.

— А, точно, — фыркает Какавача, закатывая глаза глубоко в череп. — Я впервые в жизни не предложил вариант, способный решить все проблемы с первой попытки, я вообще конченый дебил. Спасибо за честность.

— Я не это сказал.

— Нет, нет, все правильно! — распаляется он. — Это же ты у нас ебаный гений, следователь, специалист по информационной безопасности, мегамозг, плейбой и миллиардер. Зачем я вообще что-то говорю, если я просто дополнение к твоей сиятельной персоне?! Может, вообще меня пора в сумочку дамскую запихать и под мышкой носить, чтоб уж точно знал свое место?! — он сам не замечает, что к концу речи срывается на крик.

— Прекрати, — голос Бутхилла вздрагивает на последнем слоге, точно звонкий удар последней капли терпения, упавшей в переполненную чашу.

— Ты прекрати! Хотя бы послушал, что я сказать хочу! Может-

— Я уже однажды послушал! — перебивает Бутхилл ответным криком. — И теперь Бесса все еще жива и ходит под ручку с Мирой! Если бы не ты, этой хуйни бы не было сейчас!

— Прекрасно! — Какавача всплескивает руками. — Я такой гандон, что решил проявить капельку сочувствия к другому человеку! Прости, что встал на пути у твоих садистических тенденций!

— Ты думаешь, мне приятно от тебя это все слушать сейчас?!

— А что?! Ты же сам хотел прямолинейности! Вот она, пожалуйста!

— Охуенно! Вот, значит, как мы общаемся сегодня?! — баритон, обремененный извечной хрипотцой, к этому моменту уже начинает напоминать надрывистые, вымученные рыдания одичавшего отщепенца. — Мне напомнить, что мы там задержались в первую очередь по твоей инициативе?! Потому что ты, блять, не смог последить за ней в зале и вместо этого опять ушел в ебаный лудоманский угар?! Может, об этом хочешь Мире рассказать, а?!

— Точно, да, ведь, чтобы спросить, необходимо сразу выложить на стол все карты! У дурака что на уме — то и на языке, верно?! — не унимается Какавача. Он уже даже не до конца отдает себе отчет в том, что чувствует и говорит, просто не находит в себе сил успокоить беснующихся в табакерке груди чертей. — Только из нас двоих дурак не я, я-то могу осторожно переговорить, не раскрывая своих намерений!

— Дурак — тот, кто, ввязавшись в терки между двумя группировками, продолжает надеяться на какое-то добро и честность!

— Может, и на тебя тогда не стоит надеяться?!

Какавача уже полностью готов к тому, что в следующую секунду на него продолжат орать. Что назовут мерзким торчком, как в машине, что сравнят с отцом, что, может быть, кинут в него чем-нибудь, чтобы отрезвить. Однако Бутхилл… резко замолкает. Густая пауза повисает над головами, эхом заполняет комнату, высвобождает ее из-под бремени их криков. Они никогда еще так не ссорились. Даже в то время, когда Какавача искренне его ненавидел, Бутхилл не позволял себе орать на него во весь голос. Никогда еще не было настолько продолжительно, настолько неконтролируемо, настолько громко, что, будь они в Золотом, на них бы уже вызвали полицию за шум. Только вот загвоздка: они не в Золотом. Они на зарыганной хате в Сигонии, где соседи наверняка слышат их разборки через картонные стены. Слышат и игнорируют. И от этого как будто бы только хуже. Весь мир снаружи — это либо безучастные наблюдатели, либо враги. Они абсолютно одни.

А потом Бутхилл приходит в себя. Он громко сглатывает, на секунду откидывает голову назад, будто смахивая слезы. А затем широким шагом проходит мимо него к двери в коридор.

— И куда ты собрался?! — Какавача высказывает претензию все еще враждебно, пусть и на тон ниже.

— Я не хочу продолжать этот разговор, — отвечает любовник задушенно. Протез уже покоится на металлической ручке.

— А я не хочу, чтобы ты обвинял мою сестру во всех грехах и даже не давал ей возможности объясниться!

— Она работает с человеком, который убил мою ебаную дочь!

На фоне болезненно взвывшего сиреной баритона раздается глухой бряк железа. Оба мужчины на секунду замирают, таращущиеся на то, как из разжатого кулака по кусочкам выпадают осколки некогда потертой и расшатанной, но все-таки рабочей дверной ручки. Один за одним они приземляются на ковер, словно выводя на конце их беседы неоднозначное многоточие. Первым в себя приходит Какавача:

— Она… Если бы она знала, она бы не стала… — блеет он жалобно и напуганно, точно вместе с ручкой раздробило и его голосовые связки.

Бутхилл только и может что фыркнуть, при этом коротко поморщив нос.

— Как Галлахер не стал бы скрывать работу с Обсидиан, да? — усмехается он, поспешно натягивая кроссовки и накидывая пальто на плечи. — Пожалуй, ты прав, место дурака в нашем тандеме занято. Тебе остается место клоуна, который заряжает настоящий пистолет водяными шариками.

А затем за ним хлопает дверь, на этот раз входная — быстро, чтобы отрезать слух от любого контраргумента. Хотя Какавача бы все равно уже ничего не сказал. Он просто остался сидеть на своем месте с побледневшими щеками и языком, иссохшимся, как обожженная солнцем грязная лужа.

…

Так быстро рассветает последние дни… Логично, конечно, — середина апреля все-таки… Но Бутхилл все равно немного удивился. Когда он вышел из дома, небо было еще темным. А когда прошел пару улиц и наконец оторвал взгляд от битого асфальта под собой — стало пыльно-голубоватым, затянутым облаками, словно в демонстративном отказе следить за ним. Справедливо. Он бы с удовольствием сам за собой не следил, если б мог…

Он безнадежен. Он ужасен. Какого черта он вообще с хаты съебался? Обещал же больше так не делать. А теперь наблюдает за тем, как ленивенько просыпается богомерзкая Сигония, в абсолютном одиночестве. Где-то в закоулках кто-то стонет — видимо, на отходняках. Откуда-то сверху по улице тянет едкими, подгнивающими испражнениями — опять проблемы с канализацией. Хотя проще перечислить районы, где проблем с канализацией нет.

На Воскресенской не было. Зато теперь там есть крысы, тараканы, клопы — одним словом, те, кто кличут себя «Гончими». Информатор подтвердил. Сказал, что они один разочек туда пришли и больше не показывались — вероятно, просто систему слежки какую поставили и хуй положили. Бутхилл не удивился. Сам так же делает.

Скучает ли он по своей квартире? И да и нет. Она существует в некоем лимбо для него — свидетельница надежды и тепла, их же могила. Она эти чувства родила, она вырастила и позволила цвести, она же и заколотила крышку гроба и прочла прощальную речь. Теперь стала гнездом для роя опарышей. Вот так и прошли цикл жизни эти душные серые стены.

Так он и доходит до своей цели: сгорбившись, спрятав покрывшееся кровавой коркой лицо за волосами, пожираемый заживо воспоминаниями всех эмоциональных окрасок. А цель… местная церквушка. Единственная в Сигонии. Бутхилл не шел сюда специально — ноги сами принесли. Но как только в поле зрения вонзились пошарпанные белые доски, он понял: ему именно сюда.

Дверь в цветастом кокошнике из граффити разной степени вульгарности — от банальных матюков до небрежно выведенных расистских словечек — приглашающе открыта. Сколько сейчас времени?.. Наверное, близко к шести часам утра. Слишком рано для богослужения, да и для персонала тоже, вряд ли кого-то застанет. Кроме Сигонийцев, конечно — дверь-то не только для него открыта круглые сутки, но и для всех, кому нужен ночлег.

И правда, стоит ему переступить через порог, в глаза мгновенно бросаются еще двое прихожан: один тихонько сопит на скамье у входа, другая жует огарок остатками сгнивших под корень зубов. Им нет до него дела, ему — до них. Здесь каждый пришел по свому поводу, со своей бедой: для того и была организована эта церковь. Хотя… это больше община, наверное. Насколько Бутхиллу известно, ее создали волонтеры, чтобы подарить местным хоть какой-то островок надежды. Поэтому тут и ночлежка, и столовая, и место молитвы, и правил как таковых нет. В прошлый раз, когда здесь был, Бутхилл видел, как какой-то блаженный держал во рту снюс прямо во время исповеди.

Он присаживается на одну из скамей и откидывает голову назад, развалившись вальяжно и бестактно. Его родители бы назвали его бесстыжим за то, что позволил себе раздвинуть ноги напротив пусть и обезглавленной, но статуи пресвятой девы. Ее, в свою очередь, они непременно сочли бы богохульной. Но Бутхиллу, если честно, эта церквушка нравится куда больше помпезных, усыпанных роскошью храмов в Золотом. Это место скромных принятия и тишины. Теплая норка для кротов, которых жжет сияние большого города. Место, которое просто молча слушает обо всем том, что пачкает их крохотные души, зараженные сепсисом страха. Не нужна тут вычурность. Да и не прожила бы она долго — в Сигонии, как известно, живет всего два типа людей: воры и те, кто пиздят, что не воры.

— Доброе утро, — из дверей приветствует голос. Только он направлен не на Бутхилла лично, а на все помещение в целом. Чудесно. Можно проигнорировать.

Что произошло между ними сегодня?.. Бутхилл чувствует по этому поводу себя просто отвратительно. Какого, блять, лешего он повысил голос, наговорил всей этой хуйни?! Хотя это еще мелочи — вот то, что в машине было… Это было по-настоящему богомерзко. У него никогда и ни от чего не крутило кишки так сильно, как от осознания того, что ему понравилось наблюдать за кровоподтеками на хрупкой шее. Что он испытал искреннее облегчение тогда, когда наорал в лицо, когда заставил извиняться, захлебываясь слезами… Господи, что он, блять, такое?! Как он может позволять себе воспроизводить эти кадры в голове снова и снова, катать их на языке?!

Извини, что встал на пути у твоих садистических тенденций.

Да… это ведь оно и было, верно? Поэтому так горько было от него это услышать. Не то чтобы Бутхилл сам за собой этого не знал, конечно… Просто искренне хотел надеяться, что это пройдет. Что светлая, непорочная любовь вылечит его, как в сопливой сказке. Только сказки, как известно, исторически были куда более мрачными, кровавыми произведениями.

Церковь — это место, где получают прощение… Только как извиниться?

Он понятия не имеет. Мысли путаются, улепетывают из головы, отказываясь складываться хоть в какие-то осмысленные фразы. Колени дрожат.

— Хочешь поговорить об этом? — тот же голос звучит вновь, только уже над ухом.

Бутхилл дергается — правда, не от страха, но от презрения к самому себе. Ласка вгрызается в кожу, как бешеная псина, наливает глаза кровью и рот пеной. Он не удостаивает человека рядом с собой взгляда и демонстративно отодвигается дальше по скамье.

Вместо этого глаза мечутся к стене — петляют, как неприкаянный паломник в поисках святыни. Только из святынь тут ровно один крест. Надо отдать должное, размеров он весьма внушительных, разве что… совершенно бесплодный — статуэтку спасителя кто-то содрал. На пули небось…

Потом взгляд опускается на собственные колени, на которых танцует малюсенький, невинный блик. Х-ха… Солнце вышло. Решило все-таки обратить на него внимание, м? Пристыдить небось хочет. За дело. Бутхилл даже отодвигаться дальше не будет.

А этот «Воскресенье», который тут все организовал… очень достойно постарался мимикрировать под торжественный уют богатых храмов. Естественно, цветастый лучик на его колено отбросил никакой не витраж — старые стекла выбили настолько давно, что от них и упоминаний не осталось в виде зубастых осколков по краям. Вместо них волонтеры заклеили окна полупрозрачной разноцветной фольгой. Из-за этого весь свет, проникающий в помещение, кажется излишне мягким и неуверенным в себе, будто растушеванным пушистой кистью.

Я… мне стыдно. Мне ужасно стыдно. Я так устал быть собой, боже, я… Почему я не могу просто со всем этим покончить?!

Хотя… нет. Кончать с собой рано. Ведь эта ебаная мразь Бесса все еще на свободе, тск… Бутхилл не умрет. Не раньше нее. Он был готов еще как-то смериться с ее существованием раньше, — и то только потому, что Вача попросил, — но сейчас, когда она решила вторгнуться еще и в… семью, которую он хочет считать своей, он натурально готов перевернуть весь ебаный город вверх дном. Лично взломать дверь каждой квартиры, ледоколом пройтись по асфальту и содрать его с земли, как гнилые половицы, — все ради того, чтобы найти эту ебаную шалаву и вскрыть ей горло.

Блядская тварь. Гнусная, низкая, ублюдочная тварь. Может быть, Вача прав, и его сестра действительно не знает, с кем связалась. Эта мысль одновременно приносит облегчение и опаляет изжогой внутренности. Бутхилл очень хочет верить, что Мира не виновата, и тупая гончая свинья просто манипулирует ей. И в то же время ему становится лишь тяжелее. Потому что это значит, что он сорвался на самого любимого, самого дорогого, самого близкого сердцу человека, человека, которому готов подарить небо и звезды, которого хочет бесконечно оберегать и лелеять… Он сорвался на этого человека просто так. А теперь он не то что от него сбежал, он даже у себя в голове нормальные извинения сформулировать не может.

Пальцы сами собой забираются в карман пальто, нащупывая заныкавшися портсигар, по привычке всовывают сигарету между заборчика клыков. Вторая рука рыщет в поисках зажигалки — абсолютно автоматическое движение, выученное годами бессонницы и стресса. Да где ж она, зараза?! Фильтр слегка горчит, бумага мокнет на губах. Сволочь… пахнет Каракалом. Сколько бы Бутхилл ни пытался сбежать от воспоминаний о нем, этот паразит все равно каким-то образом находит лазейку в его жизнь. Сначала табаком, потом пистолетом, теперь… Теперь случаем в машине и осознанием, что Бутхилл, по сути, совершенно такой же невыносимый садист и выродок.

От мысли об этом буквально скручивает рвотным позывом живот. Бутхилл сгибается, обернув вокруг себя руки. Как же он, мать его, жалок… Пока наклонялся, взгляд за что-то зацепился — что-то золотое, теплое… Немного отдышавшись, он приподнимает голову, ищет это «что-то»… Им оказываются два глаза, немигающе следящие за ним из-за мангала с песком, служащего в качестве подсвечника. Их обладатель — молодой человек с пушистыми белыми волосами до плеч — мягко улыбается ему. Он прихожанин? Да нет, не похож… слишком уж чистый и здоровый. Но и одежды священнослужителя на нем нет — самая обычная ветровка и джинсы. Может, волонтер? Ч-черт… неловко получается. Курить в месте, которое он старается поддерживать чистым…

Бутхилл фыркает и уже хочет сунуть сигарету в карман, когда незнакомец подходит к его скамье. Голос из его губ льется гипнотичной мелодией:

— Стрельнешь?

— А?.. — Бутхилл удивленно моргает, будто только что впервые услышавший человеческую речь. — У меня, э… зажигалки нет с собой.

— Не страшно, — мужчина отходит обратно к подсвечнику, где берет спичечный коробок, и кивает на выход. — Только давай снаружи это, да?

И Бутхилл идет за ним, почти против собственной воли. В любой другой день не пошел бы, вот честно — но сейчас он в таком состоянии, что либо пыхнет, либо подожжет эту ебаную церковь к чертовой бабушке. Поэтому он послушно присаживается на низенькую паперть, при этом вскидывая колени к ушам. Незнакомец уже протягивает ему спички. На его лице играет все та же умиротворенная улыбка Будды. Тск…

Бутхилл молча обменивает самокрутку на коробок и тут же подносит к нему спичку. Тонюсенькая струйка дыма щекочет ноздри вместе с запахом уличной влаги и душком нечистот. Он возвращает коробок и горбится, уложив оба локтя на колени. По раздолбанной улочке изредка проходят люди. Небо уже окончательно светлое. Интересно, сколько времени он провел внутри? Наверное, около часа — телефона с собой нет, чтобы проверить. Обычно он довольно хорошо ориентируется во времени, но последние сутки совершенно измотали его ощущение пространства в фарш. Как там Вача сейчас?.. Лишь бы искать его не пошел… Самым страшным было бы вернуться в пустую квартиру. Хотя нет… куда страшнее было бы вернуться на лестничную клетку, заставленную его вещами. Пусть Бутхилл прекрасно осознает, что переезжать к партнеру было решением крайне рисковым, он бесконечно ценит возможность делить с ним быт. Успокаиваться его тихим сопением по ночам, гладить его теплые руки, готовить ему завтраки, слушать пение в душе, нюхать его парфюм от одежды в стирке, целовать пушистые волосы, пока спит… Он так, так это любит, хоть и знает, что не заслужил… Так не хочется потерять. Блядская паранойя… У него трясутся губы от этих мыслей.

— Какая у тебя проблема? — чужой голос спасает его из стремительно засасывающей в себя спирали отчаяния.

— Что, прости?

— Сюда все приходят с проблемами. Так какая у тебя?

Бутхилл фыркает, выплевывая вместе с потоком воздуха облако горького дыма.

— Тебе какое дело? Ты вообще кто?

— Просто такой же человек с проблемой.

— Вот и заботься о своей, моя тебе нахера? — с этими словами он демонстративно отворачивается. Жар на кончике бычка жжет пальцы.

— Пережить проблемы проще, если рядом есть кто-то, с кем их можно разделить, — незнакомец пожимает плечами и тычет его в плечо. Его глаза многозначительно сверкают, рука пригласительно предлагает коробок вновь.

Сука…

Повинуясь иррациональному зову зависимости, Бутхилл принимает этот жест. Незнакомец ухмыляется.

— Ладно. Давай тогда я начну.

Бутхилл цокает языком. Хотел бы он сейчас встать и уйти, да что-то гложет, не дает встать. Ноги тяжелые, грудь — и того тяжелее. Так уж и быть, хули, послушает он, раз мужик ему поджиг надыбал… Может, хоть от своих мыслей отвлечется.

— У меня проблема в том, что я контроль не могу отпустить, — начинает собеседник, затягиваясь мелко и неумело. — Я все и всегда в своей жизни должен держать железной хваткой, иначе ощущение, что оно идет под откос. Если не слежу за всем и вся, начинаю с ума сходить и паниковать. Знакомо тебе такое?

— Нет, — коротко хмыкает Бутхилл.

— Это хорошо, что нет. Это крайне неприятная черта. Окружающим хуже делает. Сестру мою, например, чуть было в могилу не свела… — мужчина горько усмехается. — Она у меня, знаешь, наивная такая — во всем видит добро, свет. Хочет всему миру помочь. И мне в том числе. Все тянула меня куда-то к небу, пыталась летать научить… А я только обрывал ей перья. Бывало у тебя когда-нибудь подобное?

— Нет.

— Хорошо. Я искренне за тебя рад, — его улыбка кажется… нечеловечески принимающей и прощающей. Она почти не вяжется с характеристикой, которую он сам себе дает — тиран, контроль-фрик… — Я искренне считал, что помогу ей, если заземлю. Что ее наивные фантазии сделают ей больно. А оказалось… что единственным, что приносило ей боль, была моя любовь. Я чувствовал себя самым настоящим чудовищем.

Ауч. На последних словах что-то… кольнуло. Где-то глубоко-глубоко, как будто бы за пределами тела и сознания… Бутхилл аж дернулся слегка. Че за херня?!

— У тебя такое бывало?

Нет — ответ застревает в глотке, как пуля в недозаряженном стволе. Он поджимает губы и чиркает новой спичкой вместо ответа. Почерневшая щепка летит под ноги — к горсти подобных ей и бычков.

— Бывало, значит, — понимающе кивает незнакомец. От уверенности в его голосе по телу медленно проходит волна мурашек.

— Нет. Просто сестру твою жалко стало. Тяжело, наверное, любить кого-то подобного, — огрызается Бутхилл.

— Да уж, — мужчина усмехается, вскидывая взгляд. — Но она сейчас хорошо живет. Карьера у нее успешная, мальчик, вроде как, приличный, людям она помогает… Она счастлива. Потому что меня больше в ее жизни нет.

— Вы посрались, что ли?

— Не-а. Я просто решил ее отпустить. Она упиралась, звонила долго, говорила, что может помочь мне… А я понял, что никто не может мне помочь, если я в первую очередь не помогу себе сам.

— Как будто бы необязательно обрывать все контакты, чтобы себе помочь, — подмечает Бутхилл колко.

— Необязательно. Но в моем случае так было проще.

— Простой путь — не всегда самый лучший. Жизнь движется вперед — с тобой или без тебя. Не боишься, что такой вот, как ты, будет твоей сестре совсем не нужен потом?

— Боюсь, — смеется незнакомец. — Ужасно боюсь. Но моя любовь заключается в том, чтобы научиться жить без зависимости от нее, а ее — в том, чтобы принять меня назад, когда у меня получится. Одному богу известно, как будет в итоге. Ты, кстати, верующий?

— Нет.

— Почему?

— О господи, — восклицает Бутхилл, при этом совершенно не улавливая иронии. — Только вот эту телегу мне заталкивать не надо, ладно?! Это здесь вообще ни в пизду, ни в красную армию!

— Думаешь? — собеседник щурится.

— Блять, да! Не все в этом мире должно быть подводкой к вербовке в твой ебаный культ! Или что, я за эти спички должен богу на шторы скинуться?!

— Не, мы с новеньких на шторы не собираем, — хихикает он. — На утренник прийти можешь, ограду покрасить.

— У вас нет ограды.

— А как же та, которую ты вокруг себя возвел?

Бутхилл закатывает глаза. Это уже бред сивой кобылы какой-то попер, ну нахуй. Оттолкнувшись от засранной бычками ступеньки, он встает, отряхивает штаны от пыли. Этот фанатик сидит, что-то втирает ему дичь какую-то про контроль, а сам знает, что у его сестры все круто с карьерой и женихами. Как же, блять, лечится он… Ладно бы аскорбинками, но этот, как будто бы, инъекциями отрицалова в пальцы. Пошел в пизду.

— Да ладно тебе, я же просто обстановку разрядить пытался, — оправдывается мужчина шутливо.

— Ты даже затвор не зафиксировал, куда тебе разряжать?

— Прости?..

— Мастер-класс тебе показываю, — фыркает Бутхилл, отворачиваясь и пряча руки в карманах.

— Хорошо, я понял, по чувствую юмора мы с тобой не щелкаем, — незнакомец встает следом. Блять, если сейчас за ним пойдет, Бутхилл его, нахуй, вскроет в ближайшем переулке… — Я это все не к тому тебя спрашивал. Я просто вижу, что у тебя сильно болит сердце.

— Ебать, спасибо, нахуй, Нострадамус. Может, еще гороскоп расскажешь мне мой на сегодня? Знак зодиака тебе подсказать или сам наясновидишь?

— Козерог?

— Нет, — Бутхилл закатывает глаза так презрительно, будто сам в курсе, какой у него там знак зодиака. — Ты за мной, че, до дома пойдешь?

— Нет, все, я от тебя отстану, — нахально ухмыляется незнакомец. — Если ответишь мне на один вопрос.

— Я могу пулей в лоб ответить, устроит?

— Что есть бог, как ты думаешь?

Ой, бля-а-ать… Бутхилла физически корежит от этих разговорчиков. Последний раз такое было лет пятнадцать назад, когда его уже взрослым лбом предки пытались затащить на исповедь. Все, нет, баста, он отработал за свои три спички — его в Подземке столько не долбили, сколько этот мужик только что в уши. Он ссутуливается и направляется вперед.

— Бог — есть любовь, человек, — напутствует незнакомец. Он не кричит, но каким-то образом Бутхилл все равно его прекрасно слышит. — Найдя его в себе, ты научишься любить и других.

Бутхилл не отвечает. Даже фак ему на прощание не показывает — много чести. Чтоб он еще хоть раз с кем-то в церкви говорил, блять… Как будто бы он только злее стал от разговора с этим мужиком. Многовато он выпездывает про любовь для того, кто свою сестру, по факту, кинул, — не подумал, как она будет скучать, как будет винить себя, как ей будет одиноко… Однако бесследно эта беседа не прошла. Она помогла Бутхиллу точно убедиться: он не станет таким же, как этот фанатик. Он будет держаться за своих любимых до конца.

…

После того, как Бутхилл ушел, Какавача просидел в неизменной позе еще, наверное, минут пять, просто таращась в стену. Все болело. Все тряслось. Взгляд расфокусировался. Голова звенела.

Он… просто взял и ушел. Взял и ушел. Взял и… Серьезно?! Какого дьявола?! Он обещал больше так не делать, он опять сбегает от проблем, он опять отказывается от разговора! Нет, это… Блять, какого хуя?!

С этими мыслями Какавача вышел на лестничную клетку, будто искренне верил, что они просто играют в игру и манипулируют друг другом по очереди. Потом на улицу в надежде найти партнера томно курящим где-то во дворе. Разумеется, плодов это не дало. Тогда он вернулся в квартиру и сел на кровать и… ужасно взбесился.

Это пиздец какой-то. Его просто нездорово взъебнула эта ситуация. Он даже слов цензурных подобрать не может для этой ебатории. А вот реально, схуяли?! Схуяли он, блять, крайний? Он что, знать мог, что такое случится?! Сука, а вот почему этот вариант такой из рук вон плохой?! Он хотя бы что-то предложил! Да нормальный вариант вообще, че Бутхилл возникает?! Человеческий, мать его.

Раздраженно бурча себе под нос, Какавача берет в руки телефон. Пальцы гладят заблокированный экран, колупают выпуклые кнопки.

А какие у них еще есть?! Что бы предложил этот ебаный гений, слежку?! Хера с два он будет в своем ебаном черном плаще за Мирой ходить! Кто следующий, сам Какавача?! Если они расстанутся, он его сталкерить будет?! За-е-бись. Вот тебе и романы в преступном мире. Нет, знаете что?! Он обязан хотя бы попытаться эту ситуацию решить нормально, это его сестра, в конце концов! Уж ему-то она на чистоту все объяснит! Он имеет право решать проблемы в своей семье так, как считает правильным!

«давай пообедать сходим» — отправлено.

«давно не виделись» — отправлено.

«хочу обсудить кое-что» — нет, это уже слишком. Стерто.

Что удивительно, сообщения читаются почти мгновенно. Какавача прикусывает губу.

«да, давай! как раз хочу, чтобы ты кое с кем встретился.»

Блять. Почему точка в конце? Хотя она обычно ставит… Но эта точка кажется угрожающей. Только бы это не было тем, о чем он думает, пожалуйста…

«с кем»

«со старым знакомым ;)»

…че он только что сделал. Руки единожды вздрагивают, пальцы еле-еле набирают следующее сообщение.

«знакомым?»

«это будет сюрприз!»”мира что за знакомый»

«не скажу! и если ты не придешь, я обижусь.»

«все, ладно днем тебе место и время напишу. давай.»

По телу прокатывается ледяная волна, ладони потеют. Какого хуя он нервничает? Это может значить что угодно. Может, речь про Туву? Это тоже было бы неловко, но хотя бы не… Не… Или про?.. Блять, нет! Он не может придумать ни единого человека, о котором она могла бы говорить! Ответ один, и он ясен как день! Очевиден, как-то, что Какавача только что напоролся на мину, о которой его предупреждали за километр! Сука, нет! Нет-нет-нет!

Он поджимает колени к подбородку. Слезы начинают струиться из глаз. Что будет, если он пойдет на встречу и столкнется лицом к лицу с Бессой? Она его подкараулит на выходе и застрелит за то, что они разъебали им офис? Или использует его в качестве разменной монеты, чтобы добраться до Бутхилла? Каков шанс, что Мира упомянуле Бессе его имя? Бутхилл… Господи, он его возненавидит после того, что Какавача только что сделал! Просил же его быть осторожнее, а он опять на импульсе вляпался в какое-то дерьмо! Блять, блять, блять!

На этом моменте его прорывает. Громко и нешуточно, до тряски во всем теле и нехватки воздуха. До жжения под веками и заложенности в носу. Он сидит, уткнувшись лицом в зажатую между коленями подушку, и мочит слезами и соплями ее пропахшую цитрусовым шампунем поверхность. Осознание жжет язык лимонной горчинкой: Бутхилл ушел, потому что знает, насколько Какавача жалок и бесполезен. Потому что он опять вытворил какую-то ебень. Он игрушка, он клоун, он просто дополнение. Прямо так, как считает Алмаз: он просто пешка на доске. Хотя какая пешка… Он как будто бы даже в игру со всеми не играет, он просто перчатка на руке вельможи, чтобы не замарался, касаясь фигур. Это его единственное предназначение. А тот, кто верил и чувствовал его, может позволить себе взять и уйти.

Он ведь не первый. Ушла Тува, ушли старые друзья, ушли родители, постепенно уходит Топаз… Да, именно Топаз. Пусть Какаваче неприятно себе в этом признаваться, он в какой-то мере уже принял реальность: они не будут друзьями больше. Может быть, еще пару месяцев… а потом постепенно разойдутся, как корабли в море. Они больше не живут в одном мире. Одного за одним, его поведение продолжает отталкивать самых близких… Это просто несправедливо!

Плохо… очень плохо. У него снова начинает чесаться шея, тск… Что ж это за напасть такая?! Это хоть когда-то закончится?! Блять, может надо было реально эту залупу ебаную срезать, когда Бутхилл предлагал?! Сука, почему, просто почему Какавача продолжает себя так вести?! Почему реальность такова, что, как бы он ни пытался к ней приспособиться, он всегда вытягивает блядскую короткую спичку?! Он, вроде как, «статистически более удачливый, чем большинство людей», так почему ему всегда так невыносимо плохо в итоге?!

Это ощущение заставляет его начать захлебываться истерикой еще сильнее. Он бы, наверное, еще сутки так проторчал, если бы в какой-то момент входная дверь не открылась. Какавача вскочил с кровати в ту же секунду, ноги понесли вперед сами собой. Он не успел даже разглядеть лицо темной фигуры, в грудь которой сразбегу уткнулся носом. Благо, обоняние сказало все красноречивее зрения: за темнотой век теплится родная, уютная хвоя с ноткой… горелого воска?

— Солнышко… Хей, солнышко… — шепчет любимый баритон. — Ну почему ты дверь не закрыл, ты чего? А если бы зашел кто-то другой? — Бутхилл обвивает его руками в ответ, чередуя слова с теплыми поцелуями в макушку и виски.

— Поч-чему ты ушел?! — всхлипывает Какавача, стискивая ткань пальто на его спине. — Я тебе не нужен, я просто игрушка, я тебе мешаю?! Неужели-

— Нет-нет-нет, прелесть, ну что ты… Нет, прости, малыш, прости, ну… Я просто психанул, прости меня, я идиот, мне сты-

— Это мне стыдно, — он перебивает любовника, захлебываясь словами. — Прости, я не подумал, как для тебя это выглядит… Я не должен был орать на тебя. Тебе, наверное, ужасно больно было увидеть их в-вдвоем, я понимаю, мне тоже… Я так не хочу верить, что М-мира…

— Я тоже не хочу, прости… Мы со всем разберемся, да?

— Д-да… Да, пойдем, сейчас спокойно обсудим все, — с этими словами Какавача наконец отлипает от чужой груди и начинает стягивать с мужчины верхнюю одежду. — Сначала надо тебе обработать щеки. Сходи в душик, я сделаю ужин.

…

Когда они только начали жить вместе, Какавача у себя в голове пошутил про диету бодибилдера — куриные грудки там, необоснованно дорогая петрушка, сельдерей вместо дилдо и вот эта вся фитоняшная шляпа. Что ж, шутка довольно быстро воплотилась в реальность: большинство приемов пищи у них теперь действительно состоит из несвойственных Сигонийцу здоровых продуктов. Приемлемо. Какавача готов мириться с каждодневной индейкой, если это значит, что он сможет продолжить по ночам тыкаться в упругие мужские сиськи.

— Твоя доза, БЖУ-маньяк, — крякает он, поставив на стол две тарелки.

— Ты будешь жрать курицу с кетчупом? — Бутхилл с насмешкой вскидывает бровь.

Раны ему обработали: и физические, и моральные. Теперь его лицо куда чище, волосы оставляют на футболке влажные пятна, а голос звучит куда стройнее. Какавача плюхается рядом с ним и закидывает ноги на колени. Ему нужно подобрать момент, чтобы рассказать о случившемся — телефон в кармане ощущается тяжелее груза правды. Только как это сделать, чтобы не рассориться вновь?..

— Не моя вина, что в грудке вкуса почти нет, — он устало вздыхает, ластясь к крепкому плечу.

— Неправда. Ты ее прекрасно готовишь, она очень сочная, — Бутхилл награждает его поцелуем в щечку, прежде чем вгрызться в свою порцию.

— Ой, ну все, не подлизывайся, — Какавача шутливо закатывает глаза, а сам мысленно ликует от этих слов. Не зря за Миру все время готовил дома.

Правда, ликование выходит какое-то совсем вареное и вяленькое. Немудрено. Они не спали уже сколько, минимум часов тридцать шесть? Какавача от этого, мягко говоря, не первой свежести фрукт — не хуже этих помидорных жмуров в упаковке. Остается лишь надеяться, что сон хоть что-то исправит. Но сначала…

— Какой у нас план? — спрашивает он.

— Ну… Сначала надо Яшме отвезти диски…

— А мы их сами смотреть будем, кстати?

— Конечно, — хмыкает Бутхилл с набитыми щеками. — Надо знать, что продаем.

— А разве это не делает эту инфу менее эксклюзивной?

— Отчасти, — его взгляд задумчиво гуляет по комнате. — Но Яшма по умолчанию ожидает, что я в эти файлы влезу. Даже если решу отработать прямо вот по совести, она ж все равно не поверит. Так почему не взглянуть?

— И то верно…

— На эту ситуацию можно смотреть скорее как на, — он цокает языком, подбирая слова, — передачу прав на распространение, да. Алмаз предоставил их нам. Мы предоставим Яшме.

— А договор о неразглашении надо будет подписывать? — хихикает Какавача.

— Пф! Нет. Яшма ведь, когда сказала, что в преступном мире все работает на доверии, не соврала. Типа, договоры о неразглашении нужны зачем? Чтобы в случае чего человека засудить. А кто из нас всех добровольно зайдет в зал суда?

— Н-нда…

— Хотя до него тоже может дойти, окольными путями, правда. Я поэтому тебе и говорю: здесь выживают те, кто всегда продумывает наперед каждое действие соперника. А еще лучше — десять. Если ты достаточно умен и имеешь нужные связи, большинство так и так будет понимать: тебя предавать банально невыгодно, ты всегда найдешь способ укусить их в ответ больнее и даже не пожертвовать своим жалом в процессе, — он цинично усмехается, постукивая вилкой по полупустой тарелке в такт своим следующим словам: — Поэтому мы столько лет не можем разделаться со Шнайдером. Если он неудачно упадет — «Гончие» найдут повод инициировать внутреннее расследование в КММ. Тогда упадет Алмаз, с ним — Сварог, я, — Яшма, наверное, еще как-то вырулит, и то не факт — и все-все-все, кто в этом участвует. Короче, это такая тема, к которой надо подходить, как к лошади с имбирем в сраке: методично и аккуратно, желательно сбоку, иначе, — вздох, — хана.

— М-м… — гудит Какавача, с трудом укладывающий эту информацию вкупе с деревенской метафорой в голове. — Звучит не очень-то обнадеживающе.

— Согласен, — кивает партнер. — Но ситуация далеко не безвыходная. Надо просто хорошо к ней подготовиться и создать себе пути отхода на все случаи жизни.

— Но, наверное, для меня это все-таки хорошие новости, — размышляет Какавача. Позитив в его голосе, должно быть, звучит весьма вымученным, но скрывать смысла особо нет. Да и энергии. — Если ты готов хранить верность своей охоте столько лет, то отношениям — и подавно.

— Конечно, прелесть, — Бутхилл чувственно приобнимает его, трется об макушку носом. — Я никуда от тебя не денусь.

— Ловлю на слове, — Какавача встает с нагретых колен, чтобы собрать посуду и отнести ее в раковину. Одна небольшая ссора ничего не решает — у него нет повода по-настоящему сомневаться в Бутхилле. У Бутхилла же в нем… — Тогда… Когда поедем?

— Чем скорее — тем лучше, — хмыкает партнер, поднимаясь с дивана. Объяснение он продолжает уже из коридора, откуда доносится шуршание одежды и скрип ящиков: — Сейчас мы их глянем, перезапишем на флешечку для удобства, потом… А ты куда их положил?

— В гостинной на стол кинул, наверное! — предполагает Какавача, перекрикивающий шум воды.

— Бл… Короче, щас надо перезаписать, — бубнит Бутхилл отвлеченно, пока обшаривает тумбочки, — потом посмотреть, где Яшма завтра будет. Может быть, встретимся с ней в «Кандалах» как раз, а может, поедем в ломбард… О, нашел!

— Красава.

— Дальше уже… Будем думать, че почем.

— А может, у нее и по Бессе информация будет? — осторожно осведомляется Какавача в попытке подготовить почву для признания. Он уже закончил с посудой и небрежно обтирал влажные ладони об диван.

— Сомневаюсь. Если бы была, то не было бы эпизода с кражей. Нет, конечно, это могла быть какая-то неебическая многоходовочка, но у нас же тут не «Шоу Вачи и Бутхилла», чтобы ради нас двоих театр устраивать.

— Пожалуй… А… — он поджимает губы.

— А? — переспрашивает любовник. Под его руками из корпуса сервера один за одним выпадают болтики, затем вылезают SSD-шки, на место которых встают новые.

— А, ну… Как ты думаешь, Бесса знает, что это мы разгромили их логово?..

— Не должна. Несмотря на, — он запинается, слегка дергает плечом, — недоразумение в серверной, мы довольно хорошо подготовили эту миссию. Если никто не настучал, конечно. Та-ак…

— Ты же не хочешь сказать, что Мира могла как-то?..

— Нет, конечно, солнышко, — Бутхилл разворачивается, чтобы коротко поцеловать его в лоб. — Я просто вспылил, прости. Я думаю, Мира просто не знает, с кем завела знакомство. Может быть, она, не знаю, тоже, ну…

— Что «тоже»?

— Ну, э… Я просто слышал, что это наследственное…

— «Это»? — Какавача морщит нос. Намек толще слоновьей сраки, ничего не скажешь. Ну, скажи. Не один раз уже говорил, чего сейчас тушуешься?

— Я не хочу ничего предполагать, ладно? — отзывается Бутхилл чуть агрессивнее. — Мы посмотрим данные и тогда уже сделаем выводы.

Какавача вздыхает и подходит ближе, приобнимая его. У него нет сил обижаться — да и права, по справедливости. Бутхилл не имеет в виду ничего плохого, он просто пытается придумать Мире оправдание, чтобы Какаваче было легче.

— Спасибо…

— М?

— Забудь. Что тут?

К этому моменту все права в системе выданы, а информация с дисков бежит ровной строкой по экрану. Какавача вглядывается в нее, сощурив глаза. Какие-то имена, адреса, — некоторые принадлежащие к другим странам — суммы…

— Вот мы и нашли ответ… — выдыхает Бутхилл, прежде чем постучать по одной из ячеек пальцем. — Это база должников.

— Алмазу?

— В основном, — он переводит палец на ячейку правее, где указаны имена заемщиков. Действительно, среди подавляющего числа упоминаний Алмаза также мелькает время от времени и Яшма. — Всех тех, кто обращается к «Гончим» для побега из страны.

— И что с ними происходит, когда они сбегают?..

— Я знаю только о том, что бывает с теми, у кого не получается, — жутко гудит Бутхилл. Будто в подтверждение его слов, по экрану пробегает фамилия «Хильдрут».

— Их… очень много, — сипло подмечает Какавача. Строки бегут и бегут, будто завернутые лентой Мебиуса.

— Еще бы. Это не одного года база, посмотри: каким-то из этих записей больше пяти лет.

— Так может быть?.. — его глаза сверкают, искра надежды разгорается в груди… Но только ради того, чтобы быть мгновенно затушенной.

— Нет, — Бутхилл, словно прочитав его мысли, вбивает имя и фамилию его матери в строку поиска. Документ выдает однозначный ответ: «Совпадений не найдено». — Но есть и хорошие новости. Теперь мы знаем мотив Миры.

— Ура-а-а… — вздыхает Какавача, роняя голову на его плечо и протяжно выдыхая. Конечно. Не может все быть настолько просто. Им с этой темой, видимо, дрочиться до тех пор, пока дрочилка не отвалится. Мрак…

Бутхилл тоже не в восторге. Он еще несколько раз коротко щелкает мышкой, копируя данные на флешку, а его пятка нервно тарабанит по полу. Какавача бодает его головой.

— О чем думаешь?

— О том, что я долбоеб, — признается мужчина со вздохом. — Если бы я не ошибся в самом начале и не сказал Мире своего настоящего имени, сейчас мы были бы в куда менее трудном положении.

Какавача громко сглатывает. Что ж, эта тема сама его догнала. Вот бы умные мысли однажды догнали так же…

— А почему ты сказал, кстати?

— Потому что я дебил. Во-первых, я не думал, что все так может обернуться, а во-вторых… Я… Господи, как это объяснить… Я не до конца верил, что ты и Топаз поспеете за миллионами моих личностей. Поэтому я решил, что так будет проще. Мне хотелось, чтобы существовала маленькая ячейка, в которой я смогу называться тем, кто я есть. В общем, — он вздыхает и машет ладонью, — я проебался. И теперь ты видишь, что бывает, если действовать неосторожно.

Это признание провоцирует Какавачу на легкую усмешку. Да уж, подозрительность Миры в отношении его хахалей предугадать сложно. Да даже он сам, хоть и жил с ней половину жизни, никак не ожидал, что в итоге она свяжется с «Гончими». Девочка-сюрприз, ничего не скажешь…

— Не вини себя.

— Я не могу «не», прелесть! Я очень тупо ошибся, и теперь ты можешь пострадать! А все потому что я-

— Не переживай, я и сам справляюсь с тем, чтобы себе яму вырыть, — вздыхает Какавача, извлекая из кармана телефон. — Мы с тобой стоим друг друга, — с этими словами он сует любовнику под нос переписку, а сам уводит взгляд.

Однако это не спасает: боковым зрением он замечает, как бледнеют щеки Бутхилла под двумя симметрично наклееными пластырями. Пауза держится еще около минуты. Чужой палец дергает переписку вверх-вниз, точно надеется протереть в ней дыру и наткнуться на глубинный смысл. Затем из его горла вырывается хриплый вздох, который тут же тонет в ладонях.

— Блять, зачем я тебя в это все втянул…

Какавача промаргивается. В смысле… А где крики? Где ссора? Где просьбы быть аккуратнее? Почему он?..

— Кукушонок… Милый… — он приобнимает белобрысую макушку, водит рукой по влажным волосам мужчины, периодически оставляя в них вкрапления успокаивающих поцелуев.

Затем наклоняется к уху, целует в раковину. Без него все было бы совсем иначе — сколько раз Какавача говорил это себе сам? Он бы не променял ни на что на свете этого человека и те чувства, что он пробуждает. Поэтому следующие слова получаются тихими — только для них двоих, более интимные, чем самые пылкие признания в любви: — Пожалуйста, не говори так. Если бы не ты, у меня не было бы и тех немногих ответов, что есть сейчас. Я рад быть частью твоей жизни.

— П-прости… — всхлипывает мужчина, прижимаясь к нему щекой.

— За что?

Бутхилл мотает головой. Его грудь медленно вздымается и замирает на пару мгновений, будто парус корабля, поймавший штормовой ветер.

— Неважно. Сейчас нам нужно разобраться с тем, что мы будем делать в этой ситуации. Давай приляжем?

— Ты читаешь мои мысли.

…

И все-таки решение проблеме они так и не нашли — как только голова легла на подушку, а крепкая рука одарила теплом плечи, Какавача неожиданно для себя провалился в сон. Еле-еле проснулся от запаха кофе и ласковых поцелуев, кое-как пришел в себя… А потом их сонные головы пришли к выводу, что будут действовать постепенно, шаг за шагом. Сначала надо разобраться с Яшмой, а потом можно и поплакаться друг другу в плечи. Благо, для этого далеко идти не надо — все под боком, что называется. Бутхилл договорился на встречу с Яшмой после смены, побегал немножко по работе, понаводил справочки на Галлахера, сдал, наконец, свое дело по Лакруа… В общем, день прошел так, будто ночью ничего и не происходило. Даже клиенты не стали спрашивать Какавачу насчет его травм: привыкли, что периодически появляется то покусанный, то побитый.

Однако переписка с сестрой жгла мозги не хуже горчичника на голое тело весь день напролет, заставляя вздрагивать от каждого шероха. И вот это было по-настоящему плохо: бояться самых близких людей, пытаться угадать их намерения, смотреть, как в замедленной съемке, за тем, как увядает доверие… И эти сообщения еще на мозги капают, тск…

«я забронирую нам столик, у тебя когда время есть?»

«вачаааа»

«завтра днем как тебе? нам всем удобно»

«у меня начинаются репы активные с завтра, потом сложнее будет время найти.»

Он только-только начал снова общаться с ней, и теперь снова игнорит и надеется, что сможет достаточно убедительно притвориться мертвым, чтобы ему перестали писать. Стыд какой!

— Как ты тут, солнышко? — Бутхилл заявляется в бар через пару минут после закрытия. В руках он беспокойно теребит ключи от мотоцикла.

— Ну… Каком кверху, — вздыхает Какавача, имитируя хоть какую-то бодрость духа. — Налить тебе что-нибудь?

— Легкое. Нам еще домой ехать.

— Де-е-е… — тянет он, отворачиваясь и принимаясь греметь бокалами. — Что по машине в итоге?

— Нихуя, — бурчит Бутхилл, подпирающий подбородок ладонями и следящий за его движениями с изнеможденным интересом. — Я думаю, пока перебьемся байком, а то я как-то неприлично просел по финансам за последнее время.

Какавача хмыкает. Немудрено. С их приключениями и Алмаз бы просел неслабо, что уж говорить о Бутхилле, который сам полностью покрывает все расходы на информаторов и прикрытие. А Мира — «шугар дэдди», пф!.. Однако, какой бы ситуация ни была пессимистичной, приготовление «обычного» всегда поднимает Какаваче настроение. Барное дело — это весело, пусть один за одним его новые знакомые пытаются убедить его в обратном. Он даже легко улыбается, пока водружает на верхушку нежно-зеленого напитка листик мяты.

— Не куксись, сладкий, мы со всем разберемся.

— Спасибо, золото, — вздыхает Бутхилл, делая глоток. — М! — его зрачки резко расширяются, брови подпрыгивают. — Ты мне раньше такое уже делал?

— Я тебе всегда разное делаю… А что, что-то не так?

— Нет, просто… — он быстро моргает, взбудораженно вертя мартинку в руках и разглядывая ее с разных сторон. — Просто вкус как будто бы знакомый. Не могу понять только, откуда… — он делает еще несколько глотков, почти осушая бокал. — Что ты туда положил? Это просто волшебно!

— А, ну… — Какавача вертит в руках сначала одну бутылку, затем другую. — Мятный ликер, шоколадный… Он почти кончился, поэтому я сверху добавил-

— Развлекаетесь, мальчики? — голос Яшмы врезается в их обсуждение. По обыкновению медовый и протяжный, он кажется похожим на угрожающее гудение стремительно разгорающегося вдалеке пожара.

— Привет, — вздыхает Бутхилл, разворачиваясь к ней и мгновенно отвлекаясь от разговора.

— Привет-привет, — отзывается Яшма. Она подходит ближе, ее когтистая рука ложится на стойку. — Как ваши дела?

— Давай сразу к делу, без этой всей ебатории, — он выкидывает на бар флешку и двигает ее ближе к женщине. — Мы тебе это, ты нам сведения по ожерелью. Ничего лишнего.

— Хм, — брови Яшмы сводятся к переносице в проявлении комичной досады. — Как-то слабо ты раскаиваешься для того, кто пытается попросить у меня прощения.

Какавача фыркает. Чья б корова мычала, вот правда… Яшма зыркает на него из-под шляпы, закатывает глаза со снисходительно-кривой улыбкой на губах. Она цепляет флешку и почти без промедления прячет в своей сумочке, при этом даже не рассмотрев.

— И что внутри?

— Должники. Твои, Алмаза… Все, кто пытается или пытался из страны слинять. Список здоровенный, развлечься есть чем, я смотрел.

— Еще бы ты не смотрел, — фыркает Яшма. — Удивлена, что потерял руку, а не нос, с твоей любовью совать его куда не попадя, тск… Ладно. Посмотрю. Это все?

— А тебе еще что-то надо?

— Просто уточняю, — усмехается она, прежде чем отступить от стойки. — Тогда я пошла. Еще увидимся, д-

— Стоять! — Бутхилл распрямляется так резко, будто собирается наброситься на нее со следующим же словом. — В смысле «пошла»?! С тебя инфа по этим ебучим бусам!

— С чего бы?

— Ты издеваешься?!

— Ох… — Яшма строит театрально раздраженную морду усталого учителя. — Я не издеваюсь, просто знаю себе и своим услугам цену, дорогой. Это, — она пару раз тюкает пальцем по своей сумочке, — были ваши извинения за то, что решили влезть в мою личную жизнь. И я вас прощаю, так уж и быть. Однако за сведения… — ее глаза многозначительно, ядовито сверкают, — …придется торговаться отдельно.

Вот что имел в виду Алмаз, когда говорил, что придется ползать у нее в ногах… Пиздец какой. Какавача сам бы сейчас на нее накинулся и лицо откусил, как взбесившийся шимпанзе, но вместо этого он в ступоре наблюдает за тем, как его партнер растекается по стойке с уставшим стоном.

— Ебани сюда пятьдесят виски, — бубнит он, подвинув свою мартинку к бармену настолько небрежно, что тому приходится ее подхватить, чтобы не упала.

И Какавача прекрасно его понимает. Без лишних слов он наполняет бокал, — прямо так, на глаз — а затем отхлебывает из горла сам.

— О, у нас тост? — Яшма наваливается на стойку локтями и кивает Какаваче с почти ребяческим задором. — Давай мне тогда тоже.

У того и возмущаться сил нет. Он исполняет просьбу все с тем же окаменевшим выражением лица. Женщина отпивает напиток с усмешкой. Она поглаживает волосы на затылке Бутхилла, который все еще не нашел в себе силы отлипнуть от стойки, самыми кончиками накладных ногтей.

— Ну-ну, чего ты, — воркует она с приторным сочувствием. — У тебя всегда есть вещь, на которую я готова обменяться хоть сейчас.

— Потеряйся.

— Пф! — она легонько фыркает, отпивая из своего бокала. — Правду говорят: горбатого исправит могила, а упрямого — дубина. Осталось только дубину по размеру отыскать, — из ее рта вырывается манерное хихиканье, которое она прячет за ладонью. Затем эта ладонь вновь возвращается на белобрысую макушку, принимаясь накручивать на палец прядь. — Сам же себе проблемы создаешь этими капризами, м? Ты так не считаешь? — она бросает короткий взгляд на Какавачу, однако ответа не дожидается, мгновенно переключая внимание на Бутхилла вновь: — Либо ты всегда можешь пойти работать на меня и получать все сведения, считай, задаром. Но-

— Ты не услышала?! Потеряйся, — рявкает Бутхилл, прерывая ее монолог. — Как будет, что тебе принести, я принесу.

Яшма только цокает языком в ответ на это. Подмигнув Какаваче, она поправляет сумку и выходит из бара. А напиток-то едва пригубила… Стерва, блять. Даже тут свинью подложить возможность не упустила.

Так они и остаются в полнейшей тишине и ступоре. Даже часы на стене, кажется, тикают робее, нагнетая ситуацию. Какавача кусает губы, пока пальцы жжет прохладным стеклом протираемых бокалов. Телефон тянет карман своим весом. Бутхилл кажется совсем поверженным и окаменевшим. Как-то… уже невесело.

— Мне Мира продолжает писать… — выдыхает он натянуто, будто признаваясь в тяжком преступлении.

— Я знаю, — отзывается любовник не менее потерянно.

Пауза. Длинная, пустая. Как будто сами мысли попрятались по углам, смешавшись с тенями. Виски хлестко ударяется об раковину, когда его остатки выливают из запятнанного помадой бокала.

— И… Ну… Мне бы с ней встретиться все-таки…

— А что за «старый знакомый», с которым она хочет, чтобы ты увиделся? — хмуро спрашивает Бутхилл, сверкнув одним глазом исподлобья.

— Я понятия не имею…

— Ладно, давай так, — он кряхтит и распрямляется, чтобы опрокинуть свой виски залпом, а затем сложить ладони вокруг него треугольником, — отодвинем паранойю на второй план и как следует подумаем. Каков шанс того, что Мира дала Бессе информацию, которая может связать тебя со мной?

— Маловат, на самом деле. Она бы, скорее всего, показала только семейные фотографии.

— Верно. А Бесса тебя без линз не видела. Соответственно, в лицо она тебя не знает, однако, — его металлический палец неспеша отстукивает почти идеальные три четверти по стойке, глаза бегают из стороны в сторону, точно он не размышляет, но быстро читает книгу, — Мира могла упомянуть ей мое имя. Тогда нам надо забраться вот под эту барную стойку, поджать кончики и не бросаться в глаза лишний раз. Но-

— Но а вдруг она навредит Мире? — жалобно гнусавит Какавача.

— Именно это я и хотел сказать. Я мог бы, конечно, последить-

— Я против.

— Ты дашь мне подумать или нет? — Бутхилл кидает на него хмурый взгляд, а затем прикусывает свой большой палец, вновь уведя глаза в потолок. Его губы мелко трепещут, проговаривающие версии настолько рвано и тихо, что даже ему самому этот шепот, скорее всего, не слышен.

Какавача же напрягается с каждой минутой все сильнее. Невыносимо думать о том, что ответ будет «нет». Он банально изведет себя мыслями, если не встретится с сестрой и не убедится, что ей ничего не угрожает. Мать его, да он же только из-за нее в «Кандалах» и начал работать! Все ради того, чтобы уберечь ее от Алмаза и знаний о том, какой может быть жизнь по ту сторону! Ну же, Бутхилл же должен это понимать!

— Все, я решил. Отменяй встречу, это слишком опасно.

— Да в смысле «отменяй»?! — Какавача вскипает мгновенно, словно раскаленное масло, в которое только что закинули еду. — А если она Миру использует?! А если она ей навредит?!

— А если она нам навредит? Ты об этом подумал?

— И что мне теперь?! С сестрой видеться только в своих воспоминаниях?!

— Солнце, не кричи, — просит Бутхилл, хмурясь, точно от сильной мигрени. — Ты еще сможешь с ней увидеться, но только после того, как я наведу необходимые спра-