25.2. Человек с судьбой (1/2)

Какавача проснулся от хлопка входной двери. Негромкого, робкого даже, но все равно отчетливо различимого в тишине квартиры. Не привыкший к посторонним людям в своем личном пространстве, он даже опешил на мгновение: вскочил, принялся судорожно оглядываться по сторонам, пока мозг пытается оклематься от недостатка сна. Комната перед глазами совсем не такая, какой он ее помнит с ночи: весь сигаретный душок выветрился, кровать рядом совсем холодная. Даже вмятин на простынях не осталось. Словно этой ночи вовсе и не было.

— О! Уже проснулся? — благо, этим мыслям почти мгновенно находится опровержение в лице Бутхилла, острая моська которого показывается из щели в приоткрывшейся двери, — Прекрасно! Поешь, пока все горячее. Кстати, надеюсь ты не против, что я взял ключ без спросу?

Какавача мягко улыбается ему, промаргивая заспанные глаза.

— Ты, если работать сегодня не будешь, можешь вообще сгонять сделать дубликат.

— Работать-то не буду… — Бутхилл вздыхает, присаживается рядом с ним на кровать. В руках — запотевший пакет, из которого приятно тянет чем-то жареным. Очень подстать «курьеру» — тот тоже взмыленный, раскрасневшийся, с отчетливо видимой испариной на висках, — Но дел невпроворот все равно. Надо поехать посмотреть новую машину, кого-нибудь нанять для слежки за квартирой, поменять адрес для дропов…

Пока он перечисляет все это, загибая пальцы, Какавача нетерпеливо разрывает пакет, откуда показываются немного небрежно запакованные контейнеры с едой. Для него, судя по всему, предназначен тот, что сверху, из которого смотрит стопочка румяных блинчиков с сиропом. Красота.

— Дропов? — переспрашивает он, вгрызаясь в верхний. Им, вообще, пластиковые вилки с ножами положили, но Какавача не какой-то эстет — он дикий беспринципный зверь, который с детства жрал с ножа. Может, поэтому такой злыдней вырос.

— Ну типа… доставки. С нелегальщиной всякой, — поясняет Бутхилл, пока ровно с такими же манерами пещерного человека вгрызается в бургер из соседнего контейнера, — Санечка, например, мне каждые две недели отправляет патроны. У меня на нее подписка, считай.

— Ты ж не собираешься им мой адрес дать, да?

— Пф! — Бутхилл закатывает глаза с почти оскорбленным видом, — Я, по-твоему, дилетант какой-то?

Какавача только плечами пожимает. Ему-то откуда знать, как это все работает? Бутхилл фыркает. Что интересно, он убрал со своего бургера верхнюю булку — видимо, реально диету какую-то соблюдает. Интересно, как будет выглядеть их холодильник через пару недель? Сплошные протеиновые шейки и куриные грудки?

— Их не на адрес доставляют, — продолжает разъяснение партнер, — Например, на той хате, мне обычно их скидывали в заваренный мусоропровод в соседнем доме или в неиспользуемый щиток внизу по улице. Кстати об этом, ты не знаешь, есть ли тут поблизости какое-нибудь такое местечко?

Какавача на несколько секунд замирает, размышляя. Бутхилл пользуется этим моментом, чтобы наклониться и слизнуть с его пальца каплю сиропа с нахальной лыбой.

— Наверное, в трубах можно попробовать прятать… Тут много тех, которые не используются. Но рядом с ними обычно торчки ошиваются. Еще-е… Возле той сушильни есть старый холодильник уличный. Его уже никто не использует, но место само по себе довольно людное. Во-от… А больше ничего и не скажу. Я закладками не балуюсь.

Бутхилл ухмыляется.

— И слава богу. Обойдемся пока одной зависимостью в коллекции.

Какавача только громко хмыкает — то ли обиженно, то ли саркастично. Вообще, по факту все сказано, но как-то неприятно, когда вслух это произносят. Но ладно, что… Уж человек, который насухую спиртягу хлестал, вряд ли будет ему мозги полоскать по этому поводу.

— В общем, я тебя понял. Схожу, посмотрю. Спасибо.

— Угу, — мягко улыбнувшись ему в ответ, мычит Какавача.

Чтобы немного отвлечься от мыслей, он запускает пальцы в тарелку к партнеру и выхватывает что-то круглое, покрытое немного размякшим слоем панировки. Может быть, картошка у них такая придурошная? Или Кальмар это какой-нибудь? Он бездумно раскусывает это «что-то» и тут же болезненно морщится. Фу, боже! Оно сочное, кислое и соленое настолько, что должно быть запрещено к употреблению вне новогодней недели.

— Это что за хуйня? — скукурузив мину концентрированного отвращения, спрашивает он. Даже демонстративно высовывает язык, чтобы показать: такой мерзости в человеческом рту не место.

— В смысле «что»? Огурцы это жареные, — Бутхилл сам заботливо забирает у него изо рта незваный овощ.

— Это я уже понял! Как это вообще есть можно?!

— С кайфом и похрюкивая, — ухмыляется Бутхилл, сверкая глазами, — Ты, бля, жопу ешь за обе щеки, а огурцы внезапно противно?

— Еще скажи, что ты оливки любишь.

— Люблю. И куриные хрящи еще. И кости тоже иногда ем, — перечисляет любовник, будто издеваясь.

Пиздец… Реально же пиздец! Если Какавача еще был готов мириться с оливкоебом в доме — все-таки существует теория, что пары, где один обожает оливки, а другой ненавидит, самые крепкие — то откровение про хрящи и кости его совсем из равновесия вывело. Но и повеселило тоже, нужно признаться.

— Я погорячился насчет дубликата. Съезжай сегодня же, — сдавленно смеется он.

— Да ладно! Они полезнее твоих сраных чипсов! И хрустят лучше!

Хихиканье переходит в шутливую борьбу, затем в игривые поцелуйчики. Бутхилл хватает его запястья лишь мизинцем и безымянным, тянет на себя, чмокает уголки губ, пока Какавача оставляет на тыльной стороне его ладони случайные сиропные отпечатки. Его заваливают в подушки, покрывают лицо настоящим каскадом из мягких поцелуев и трудноразличимых влюбленных шепотков в течение минуты, прежде чем отстраниться и заглянуть в глаза. И пусть Какавача чувствует себя до нельзя воздушным и обласканным, он не может не обратить внимания на усталые, темные круги под глазами партнера в этот момент. Он тихо вздыхает.

— Ты совсем сегодня не спал, да ведь?

Бутхилл только поджимает губы, изображая смирение.

— Ни в одном глазу было. Часик полежал с тобой, а потом пошел круги по району наворачивать. Кстати, ты знал, что у тебя сауна в соседнем дворе?

— Херасе, — удивленно крякает Какавача, — Я таких вывесок не видел.

— Потому что это «сауна», — Бутхилл многозначительно поигрывает бровями, — Я узнал только потому, что внутрь зашел.

— О как… — Какавача крякает. В принципе, ожидаемо… Пожалуй, хорошо, что он сам не горит таким исследовательским интересом, какой есть в его любовнике. По крайней мере пока у него нет собственного оружия, — Кукушонок… Ты в порядке? — он все-таки решается задать мучающий его вопрос после недолгой паузы. Видно, что Бутхилл отчаянно пытается отойти от этой темы — тут даже проницательности особой не надо, чтобы понять, что он беспокоится.

Тот отводит глаза.

— Нихера я не в порядке. Вроде бы, и выговориться хочется, а вроде бы так ебано после этого становится, — бурчит он в сторону. Его голова при этом немного свешивается, и теперь кончики челки назойливо щекочут Какаваче лоб.

— Может, ты хочешь-

— Не хочу, — будто прочитав его мысли, перебивает Бутхилл, — Ты имеешь право знать. А те, кого коснулась эта история, имеют право на то, чтобы их кто-то помнил. Не знаю, может быть, когда побегаю по делам сегодня, отвлекусь немного…

— Ты кое-кого забыл, — ласковым полушепотом говорит Какавача, поворачивая его недоумевающее лицо на себя.

— Кого?

— Ты имеешь право больше не держать это в себе, — с этими словами он подтягивает белобрысую голову к себе ближе, чтобы потереться об чужой нос своим. Бутхилл в ответ будто бы обнадеженно выдыхает.

— С-спасибо…

Какавача одаривает его утешающей, искренней улыбкой. Хм… Сколько там времени у него осталось до работы? Ему бы тоже кое-куда пробежаться, если так подумать…

…

Рабочий день пролетел абсолютно незаметно. Просто прошмыгнул мимо, точно неуловимая тень в переулке. Бутхилл из переписки испарился, будто решил заигнорить после произошедшего, но этого следовало ожидать. С его-то многолетней историей замалчивания, это была более чем естественная реакция, да и в прошлый раз было ровно то же самое. Так что Какавача решил просто дать ему время и понадеяться, что в том вместе с воспоминаниями не растормошится какой-нибудь глубоко спящий ссыкун, который подначит любовника одним днем съебенить из страны и забыть обо всей этой ситуации.

Зато было время на то, чтобы как следует отрефлексировать все сказанное без лишних фоновых раздражителей. Значит так… С причиной, по которой Бутхиллу не нравятся сравнения с собакой, разобрались. Как будто бы даже «хороший мальчик» стоит из лексикона исключить, а то мало ли… С мазохизмом тоже все более менее понятно — пусть Бутхилл сам по себе не слишком хорошо рационализировал это и выразил как просто внезапно возникшее желание, Какавача неплохо сам по себе неплохо собрал пазл — все эти его извинения, услужливость — пережиток гложащего чувства вины, которое он затолкал поглубже в себя. Вряд ли уже даже понимает, что ее чувствует, на самом деле. Хотя вот… Последнее время как будто бы эта эмоция встрепенулась. Какавача не совсем уверен, рад ли этому — в конце концов он сам до недавних пор вел с ним ожесточенную борьбу и на себе прочувствовал удары хлыста совести. И вроде бы здорово, что эта скорлупка человека вновь начала наполняться тем, что ее человеком делает, а вроде бы и не хочется видеть любовника таким — размазанным, униженным, увязающим в болоте самоненависти.

Он встряхивает головой. Наверное, нужно просто позволить тому, что заготовила для них судьба, случиться. Бутхилл сказал, что не хочет, чтобы старая история как-то повлияла на их нынешнее счастье. Значит, не повлияет. Они со всем разберутся.

Телефон тихонечко вибрирует под стойкой. Времени до конца смены осталось всего ничего, пора бы закрываться и выныривать из омута раздумий. Проморгавшись, он разблокирует экран.

«Я в магазине. Тебе что-то нужно?»

Щеки сами собой расплываются в облегченной улыбке. Первое сообщение за день. Таким теплом от него окатывает почему-то, даже словами передать сложно… Может быть он и предложил сожительство на импульсе, и рациональная часть него отчаянно возмущается этой идее, часть чувствующая испытывает от этой бытовой близости трепет. В какой-то мере повторить этот опыт будет полезно, скорее всего. Потому что сейчас от осознания того, что вновь будет, кому согреть постель, что его обнимут и приголубят после тяжелого дня, что предусмотрительно купят что-то вкусное, ему становится очень легко и ностальгично.

Глаза сами собой мечутся к невзрачному пакету под стойкой. Он все-таки зашел в пару местечек перед сегодняшним. Это вполне в его силах — сделать так, чтобы видеть Бутхилла измученным не приходилось. Так, как он сделал той ночью, изменив их жизни.

«клубничного молочка бы»

___________________

Прошло… А сколько? Бутхилл не считал. Он только-только со временем суток-то определился, куда ему до исчисления месяцев. Вроде бы, осень. Или лето просто такое холодное — пес его разберет. Либо зима теплая… Короче, не понятно нихера. Но его это и не волновало особо, если честно. Он жил себе жизнь сына офисного планктона и картофельной моли: особо не возникал, в глаза не бросался, вплелся в рутину, как в сыр косичку. Даром, что рутина была нетипичная: поехать кого-нибудь отпинать в подворотне, подкошмарить, тыкнув пушкой в ебыч, поприсутствовать на переговорах и тыры-пыры в жопе дыры — засасывало в круговорот это все равно конкретно. Если сначала миссии встряхивали и были чем-то свежим, то спустя пару десятков они не вызывали у Бутхилла уже абсолютно никаких эмоций.

Так он и влачил свое существование последнее время. Подъем — линейка — завтрак — тренировки — обед — свободное время, которое он, впрочем, тоже тратил на тренировки — работа. А потом — отбой: либо с Картежником в крематории, либо под спрессовавшей его в маленький комочек гематом и вывихов рукой Каракала. Кстати об этом… Он уже и думать забыл о том, что когда-то от вида старшего хотелось рыгать в ладошку. И пусть он все не мог воспринимать Каракала, как любовника или хотя бы друга, инструментом для удовлетворения потребностей он был просто отличным. Рядом с ним можно было забыть о вездесущем чувстве самоненависти хотя бы до тех пор, пока не заживут травмы.

Он бы и дальше продолжил просто жить в режиме перемотки, если бы не сегодняшнее внеплановое собрание. Алмаз вызвал их в срочном порядке, кого-то выдернул из столовой, кого-то — прямо с толчка. И лицо у него было при этом такое нервное, чуть ли не до скрипа зубами и отчаянного фиджетинга. Сейчас он ходит перед подчиненными взад-вперед, нервно топая лакированными ботинками.

— Значит так! — он бьет каблуком об пол еще громче, — Сейчас все слушаем меня внимательно. Вни-ма-тель-ней-ше! Ситуация — пиздец. Какой-то из особо добропорядочных легавых что-то там напел Миговским. Я об этом сам только пару часов назад узнал, но времени особо на рассусоливания нет — мало ли, чего они там успеют накопать. Так что сегодня мы работаем в режиме горящих трусов: слышьте! — он щелкает пальцами, чтобы еще лучше обратить внимание капо на себя, — Вы сейчас пойдете и организуете своих шкетов, чтобы каждая пара тварей взяла на себя по горячей точке. Скажите им там, чтобы не отсвечивали, но бдили во все глаза, в том числе шоколадные. Сами там между собой распределите, кто кого и куда поставит — у меня времени нет. Дальше… Первая, киньте там жребий, не знаю, спичку потяните, кто поедет на сегодняшнюю сделку за город, а кто отправится дежурить в главный офис. Вторая — со мной в качестве охраны. Кроме Пиро. Ты извиняй уж, но с твоей харей у легавых только вопросов прибавится, — Пироман, заслышав это, фыркает. Бутхилл же не может не ухмыльнуться — его-то личиком, наоборот, завлекать можно, как песней сирены. А значит, сегодня будет чего-то более-менее интересное. Алмаз, впрочем, обе реакции пропускает мимо ушей, — Поэтому будешь на входе в комплекс дежурить. С этими, — он вновь кивает на капо, — Пойди, набери себе кого-нибудь пополезнее. Та-а-ак… — он растягивает слово, давая себе время на подумать, — В принципе, это все. Давайте, девочки, одеваемся поприличнее, хохолочки прилизываем и все по постам. Пятнадцать минут вам на все про все.

Что ж. Это было… содержательно. Нет, правда содержательно. Бутхилл даже завелся немного: его сегодня впервые возьмут не мелочевкой заниматься и побелку со стен в подворотнях ковырять, а ушки греть на личном совещании Алмаза. Поэтому он даже припрыгивает на месте, разворачиваясь и готовясь последовать за Каракалом, когда Алмаз окликает его.

— Э, стоять! А ты куда намылился?

— Так это… — Бутхилл замирает, непонимающе хлопает ресничками, — Вы ж сказали, что мы у Вас в личной охране сегодня…

Каракал останавливается вместе с ним. Кажется, он сам удивлен.

— Ну уж нет! — Алмаз фыркает, скрещивает руки на груди, — Тебя, крысеныш, самого охранять надо, а у меня и без того люди кончились.

Бутхилл только поджимает губки. Зараза… Вроде бы уже сколько времени вертится, лишь бы заслужить уважение, как обещал Каракал, а все равно как воду в ступе толчет. Он легонько тянет за свой ошейник, поправляя, будто узкий воротник футболки.

— Но для тебя все равно работенка имеется, — продолжает Алмаз отвлеченно, — В «Кандалах» сегодня будешь, раз уж вся мелочь разъехалась. Каракал, отвези его, поясни, че почем, и пулей ко мне.

Он уже готовится уйти, но Каракал останавливает его.

— Погоди, серьезно? Ты его поставишь в «Кандалы»?

— А что, есть возражения?

— Ты издеваешься? — Каракал даже хмурится. Так странно, что он настолько яро отстаивает место Бутхилла почему-то… — Ты хочешь нашего лучшего бойца поставить тупой подпоркой под дверь?

Блин… Бутхилл будто бы даже смущается. Лучшего бойца… Сука, приятно. Он редко бывает в чем-то лучшим — раньше к подобным комплиментам шла в дополнение тирада о том, что, да, хорошо стреляет. Да, отлично дерется. Да, внимательный, расторопный и ловкий. Но, сука, дурачок, каких поискать. А тут вот… место, где все его сильные стороны раскрываются сполна и ценятся по заслугам. И никаких тебе «но». Правда, Алмаза это все равно не переубеждает. Он громко вздыхает, закатив глаза настолько глубоко, что уже и радужки не видно.

— Слушай, у меня нет сейчас времени на твои сентиментальности. Сказал поедет в «Кандалы», значит поедет в «Кандалы». Все, руки в ноги и работай.

Бутхилл тихо вздыхает вслед поспешному стуку каблуков и застывшему вокруг силуэта закостенелым куском пластика пиджаку. Он поднимает на Каракала немного заплывший взгляд, нехотя признавая, что чувствует себя благодарным.

— М… Спасибо, что попытался.

Каракал фыркает, цокает языком.

— Да меня просто бесит, что я с тобой уже сколько вожусь, палирую-палирую, столько времени и усилий вбухал, а ему все как об стену горох. Будто мое мнение вообще нихуя не значит.

Бутхилл растягивает губы и пожимает плечами. Он уже давно привык быть заложником чужих планов.

— Так а… «Кандалы» — это что?

— Сейчас сам все увидишь.

…

В этот раз мешок с его головы сняли куда раньше, чем обычно. Не «на месте», а как только отъехали от комплекса. И ему совершенно не был знаком район, который они проезжали. Хотя это и районом назвать тяжело — пустошь, временами утыканная покосившимися горелыми руинами многоэтажек. Каракал пояснил, что тут во времена гражданской войны был «штаб» оппозиционеров. Потому и спалили дотла, собственно. Бутхиллу даже неловко стало, что настолько плохо историю собственной страны знает. В курсе только, что революционерами были представители притесняемых меньшинств, в основном Авгины. Бутхилл, кстати, этих «Авгинов» в глаза ни разу не видел, будто испарились они после произошедшего. Может, перебили их всех? Как знать.

А «Кандалы» оказались баром. Вернее, борделем, замаскированным под бар. Нужно отметить, что локация у них была довольно приличная, по крайней мере по меркам Сигонии: улица не пустовала, тут и там виднелись вывески магазинов и клубов, притаившихся в подвалах пятиэтажек с до удивительного большим количеством освещенных окон. Разве что обрывалась эта улочка так же резко, как и начиналась: двести метров вниз или вверх — и снова разруха, мрак, пиздец.

— В «Кандалах» обычно стоят пиздюки… — поясняет Каракал, пока они выбираются из машины.

«Пиздюки», «мелочь», «шкеты» — так обращаются в подземной элите к тем, кто уже перешел на -2 этаж, но пока не дослужился до права вступить в одну из групп. Бутхилл об этом сам недавно узнал и, если честно, посмеялся. Тех же, кто на -1 работает, кличут просто «мясом». Подходящее название.

— …потому что делать нехуй. Стену подпираешь, смотришь, кто заходит вниз и кто выходит. В основном твоя задача — следить, чтоб никого из девчонок не покоцали свыше нормы. А если покоцают — наказать. Можешь, конечно, для виду выдворять особо буйных и сверху, но это по настроению, — продолжает он. Звучит безучастно и как будто бы немного обиженно — вот уж не ожидал Бутхилл, что его настолько заденет эта ситуация, — В остальном бармен сама со всем разберется, — с этими словами он бережно подталкивает подчиненного вперед, приоткрыв дверь. Сам не заходит, лишь небрежно, просунув один только нос в щель, кричит, — Эй, Шивон! У тебя сегодня этот будет! Не кошмарь слишком сильно!

— Угу! — отвечает немного гнусавый, низкий женский голос.

Бутхилл оказывается в довольно тесном помещении, тонущем в мягком свете барных ламп. Несколько крутая лестница выступает его проводницей в зал, заставленный деревянными столиками, выполненными с нарочитой небрежностью. У дальней стены, спрятавшиеся за бархатными занавесками, вмонтированные в стену мягкие диванчики. И, разумеется, продолговатая барная стойка из темного дерева, за которой расположилась светловолосая женщина средних лет. Ее силуэт, потонувший в однотонности черных футболки и джинс, кажется немного неуместным на фоне пестрых рядов бутылок, выстроившихся за спиной. Будто плохо вырезанная с фотографии, она кажется чужой в окаймовке из подсветки и полупрозрачных цветных пятен.

Дверь за спиной тихо хлопает. В баре воцаряется тишина. Бутхилл в какой-то мере надеется, что женщина сама с ним заговорит, но та не смотрит на него дольше минуты. Просто смеривает оценивающим взглядом, а затем вновь возвращается к шуршанию под стойкой. Он пожимает плечами. Видимо, когда Каракал сказал, что тут и правда делать нечего, он не лукавил. Пусть на двери и висит вывеска «открыто», зал абсолютно пустой. Забавно думать о том, что бизнес Алмаза настолько не преуспевает. Так он и стоит еще пару минут, опершись на стену у двери и существуя где-то между концептами мышления и бессознательного, когда из-за барной стойки раздается тихий, недовольный бухтеж.

— Нет, ну посмотрите на него! Хоть бы поздоровался. Никаких манер не осталось!

Бутхилл промаргивается. Это определенно адресовано ему, вернее… направлено на него. Только не понятно, должен был он это услышать или нет.

— Э… — он запинается, сосребая по сусекам сознания полузабытое имя женщины, — Ше… врез?

Та закатывает глаза, фыркая.

— Почти. Шивон. Что с вами там делают в «Подземке», что вы два слога не можете запомнить?

— Вообще, пиздят. По голове в том числе, — уклончиво отвечает Бутхилл с присущим ему последнее время загнанным безразличием.

— Че, прям так? — она округляет глаза, вытягивает лицо, — Джорджо, видимо, о подобном решил умалчивать, чтоб меня сильно не пугать. Хотя я подозревала.

— Джорджо?

— Ну Джованни Джорджо! Но все зовут просто Джорджо. Брат мой.

Бутхилл только головой качает, раскидывая пышную свежевымытую шевелюру по плечам авангардным воротником. Знакомо звучит, даже будто бы мелодию какую-то транслирует в воспоминания, но он не может понять, где слышал это имя, хоть убей.

— Он на каком этаже работает?

— На втором! Да ладно, неужели ты ни разу не слышал о нем?! Господи, какая же у него там кличка была он говорил… Кобра не кобра… Помню только, что со змеей связано. Плюющейся.

Бутхилл пожимает плечами. Он, вообще, про животных много знает, но только про тех, с которыми лично дело имеет. А никаких «плюющихся» змей в Пенаконии не водится. Шивон машет на него рукой, лезет под стол, откуда выуживает несколько потрескавшийся телефон.

— Ладно, хрен с тобой. Скинем необразованность на повреждения мозга. Щас я прогуглю, погоди… — она тыкает в экран несколько раз, морщит нос, раздражаясь — видимо, телефон плохо реагирует — а затем все же вздергивает голову вновь и разражается громким, — Во-о-от! Нашла! Тайпан его называют!

Оу. О-оу… О-о-оу! Вот теперь-то он понимает. И не только то, кого она имела в виду и что значит кличка Тайпана, но еще и то, почему последний решил умолчать об ужасах своей работы. Вопрос лишь в том, хочет ли Бутхилл об этом рассказывать Шивон. Как будто бы нажаловаться вряд ли ему чем-то поможет, а может и подгадить: если Тайпан старается держать подробности в секрете, то вряд ли будет доволен, расскажи кто-то о них его сестре. Да и что почем зря расстраивать несчастную женщину? Не говоря уж о том, что стукачей в «Подземке» не жалуют. Поэтому он отвечает так же непринужденно и даже слегка улыбается.

— А! Так бы сразу. У нас по именам никто никого не называет. И он бы тебе, скорее всего, профилактического чапалаха прописал, если бы узнал, что ты мне растрезвонила.

— Пф-ф! Он-то, мне-то? Я его первая за уши оттаскаю! — она строит шутливо грозное лицо, вытягивает руку и сгибает ее, играя мышцами, которых, кстати, и в помине нет.

Бутхилл даже тихонько смеется. Как будто бы это первый человек после Картежника, который может шутить не через призму бесконечного мамкоебства. Он подходит к стойке с небольшой опаской, кивает на один из высоких стульев.

— А мне можно на них сидеть?

— А че нет? — Шивон усмехается. В ее руках красиво переливается одним длинным, стройным бликом пузатенький бокал, который она религиозно натирает своей пушистой тряпочкой, — До первого клиента хоть на столе лежать можешь. А потом, — она кивает на стул в самом углу барной стойки, у вешалки, — Там можешь притулиться. Туда камера не достает, никто не поймет, даже если отлынивать будешь.

Бутхилл мягко улыбается, почти против воли. Если честно, последнее время он делает это редко. В основном просто нервно ржет или садистично скалится — рецепторы покрылись толстым слоем неподатливой мозоли, лишь бы не чувствовать бесконечную безнадегу и уныние. Поэтому так ждет смен в крематории — для него они что мана небесная. Он сразу занимает местечко в самом дальнем углу, подпирает подбородок рукой.

— И когда будут гости?

— Обычно часам к семи тут уже не протолкнуться. Думаю, первые заявятся минут через пятнадцать, — под ее руками легонько звенят рюмки. У стойки ярко пахнет лимонной кислинкой — женщина нарезает дольки, чтобы сложить в контейнер, — Мы знакомиться будем или нет?

— Так мы уже знакомы, Шеврез, — ухмыляется Бутхилл.

— Пф! Свое имя, значит, умолчать решил? Или тебя и на работе кличут «этот»?

— Извини, — он расслабленно выдыхает, — Бутхилл.

— М! Мертвый ковбой! Красиво звучит, — хвалит Шивон. Теперь в ее руках бутылка рома, а Бутхилл не может не думать о том, с каким удовольствием он бы сейчас накидался. Может, попросить ее сделать что-нибудь? Но бармен опережает его мысли, — Ты что пить любишь, Бутхилл?

— Мне разве можно?

— Нет. Но ты помнишь, что я сказала: на этом месте тебя никто не увидит. Так что почему бы не накатить за знакомство?

Бутхилл пробегает по содержимому бара глазами. Если честно, он довольно плохо разбирается в алкоголе: пьет обычно знакомые классические коктейли, которые видит в меню, либо чистое. Последнее уже вынужденно.

— Ну… Мне Дайкири нравится, вроде как…

— Да ладно, серьезно?! — она слегка прикрикивает даже, раздосадованно топает ногой, — Поинтереснее ничего не можешь придумать?

Бутхилл съеживается. Весьма неожиданная реакция. Обычно бармены просто плечами пожимают и выполняют заказ с лицом «клиент всегда прав».

— А что?..

— Ты у меня просишь такую скуку?

— У тебя?

— Хмпф! — она скрещивает руки на груди и показательно надувает щеки, уведя моську в сторону, — Я, между прочим, дважды призер Международного Чемпионата Барменов! Я тебе могу устроить такое шоу, что до конца жизни не забудешь! А ты — «Дайкири»…

Бутхилл не до конце понимает, шутит она или взаправду обижается. Но он не гордый — если Шивон хочет понтонуться своими умениями, то почему нет?

— Хорошо, — он примирительно вскидывает ладони, — Извини, я просто слабо разбираюсь в алкоголе. Давай лучше ты мне что-нибудь посоветуешь, раз ты профессионал.

— Другое дело! — она приоткрывает один глаз, довольно ухмыляясь, а затем филигранно прокручивает в пальцах все ту же бутылку, — Тебе какие вкусы нравятся?

— Все, — Бутхилл пожимает плечами ровно с такой же неуверенностью, с какой некоторое время назад отвечал Каракалу на подобный вопрос. Он и правда в еде не сильно избирательный: ест, что дают, и не возникает. Разумеется, у него есть фавориты, но он схавает все, что перед ним положат, до тех пор, пока оно съедобное. Или хотя бы номинально съедобное, как недавно выяснилось.

— Н-да… Трудный клиент, — Шивон звучит так, будто его отчитывает, постукивает пальцем по горлышку бутылки в задумчивости, — Хорошо, давай так: крепкое или нет?

— Крепкое, — не задумываясь отвечает он. Насрать на вкус вообще, главное — эффект.

— Горький, сладкий или кислый?

— Э… мне все равно, вот правда.

Шивон закатывает глаза и неразборчиво бурчит какие-то ругательства. Почему-то за этим забавно наблюдать.

— Если я тебя спрошу, какую базу ты хочешь, ты ведь тоже как следует не ответишь, да?

Губы растягиваются в тонкой, длинной улыбке от уха до уха. Он кивает. Шивон машет на него рукой, едва не задевая лицо полотенцем, а затем отворачивается к стене за собой и наспех сгребает несколько бутылок с полок. Немного кривой шеренгой она строит их перед собой и принимается разливать по рюмкам, параллельно не прекращая недовольно вздыхать и бурчать себе под нос смазанные, излишне гиперболизированные оскорбления, будто комик в своем выступлении. Бутхилл смотрит за этим как завороженный — и это лишь отчасти потому что нажраться хочет — в основном его искренне восхищают и гипнотизируют ее движения: отточенные, острые, но в то же время с плавными, будто танцующими финтами пальцами. Рюмки так элегантно перекатываются между костяшками, будто перетекают от одной к другой — волшебный жидкий хрусталь, поглотивший отблески барных ламп. Бутхилл впервые пристально следит за работой бармена и, если честно, жалеет, что не делал этого раньше. Это и правда удивительное шоу.

— Вот, — Шивон выставляет их одна за одной перед ним на стойку, — Сейчас я буду учить тебя правильно пробовать алкого-о-э! Э-э, куда! — один звук какофонично перетекает в другой, когда она буквально выхватывает рюмку из пальцев собеседника, который собирался бездумно опрокинуть содержимое, — Ты че, животное какое-то?!

Бутхилл почти куксится от этой ремарки. Она задела прямо за живое — мало ему последних сравнений, так еще и сам себя бесконечно осуждает за эту тягу к алкоголю. Он повинуется, выпуская шот из пальцев.

— Жесть, у тебя реально манеры, как у пещерного человека! — продолжает отчитывать Шивон, нахмурившись, — Я тебе их налила не для того, чтобы нажраться, а для того, чтобы научиться правильно пить. Закрой глаза, — когда Бутхилл исполняет ее требование, женщина сует рюмку ему под нос, задев при этом верхнюю губу холодным краем, — Нюхай!

И Бутхилл нюхает. Слегка морщится, брови сводит к переносице, отчаянно пытаясь понять, что именно он должен вынести из этого запаха. Потому что сейчас это обычный спирт. Почти такой же, какой Исмаил ему давал в кабинете.

— Чуешь? — судя по голосу, она ухмыляется.

Бутхилл вздыхает. Может быть, это тот момент, когда он должен соврать, чтобы еще сильнее не измазать в грязи лицо, но как будто бы он подобным ничего не добьется. Поэтому он отвечает несколько подавленно, будто только что сам в себе разочаровался.

— Ну… алкоголь.

Женщина фыркает.

— А теперь? — шот исчезает из-под носа, но только для того, чтобы смениться другим.

Хм… нет, погодите. Что-то определенно поменялось. Вот это — точно спирт. Спиртяга. Забористая, мать ее, какую под забором с боярышником мешают.

— Дай мне то понюхать.

С очередным смешком бармен сует ему под нос предыдущую рюмку. И вот теперь Бутхилл вдыхает уже куда более вдумчиво, с чувством. Он даже слегка головой из стороны в сторону покачивает, смакуя аромат. Нет, тут все еще, конечно, преобладают заметные, терпкие алкогольные ноты, но под ними… притаилось что-то утонченное, душистое, пряное. Как будто бы травы, но не такие лекарственные, от которых вяжет рот, а горьковатые, благородные. Запах… выжженных солнцем полевых цветов. Сухой грязи, венами укрывшей проселочную дорогу, свежевыдубленной кожи, сладковатое ощущение тонкого колоска на языке. Он распахивает глаза, удивленный.

— Охренеть! Это ж… Это ж моим домом пахнет!

Шивон одаривает его широкой улыбкой — сиятельной, удовлетворенной. Она одобрительно кивает.

— Значит, твой дом пахнет кожей, табаком и пряностями.

— Почти так и есть, — отвечает он, потрясенный и завороженный, — А попробовать можно?

— Вот теперь — можно.

По языку растекается кусачая прохладная жидкость. Он отпил совсем немного, даже не полноценный глоток, чтобы уж точно ничего не мешало дегустированию. Точно кружевная скатерть, вкусовая палитра окутывает его восприятие: корень щиплют тонкие нотки горечи, на кончике поселилась мимолетная, игривая сладость. Это, на самом деле, удивительно: он никогда бы не подумал, что за всеподавляющей духотой спирта скрываются такие удивительные краски.

— Ва-ау… Это, — он запинается, подбирая слова, — Неожиданно.

— Еще бы! Теперь пробуй это, — она всовывает в его пальцы еще один шот.

«Это» на вкус уже совсем не такое утонченное, как предыдущий напиток. Его не хочется смаковать, не хочется наслаждаться. Не хочется искать в нем глубину и смысл. Хочется лишь одного: сплюнуть, запить чем-нибудь приторным, содрать с языка воспоминания о том, что на нем только что было. В сравнении с предыдущим, этот напиток кажется абсолютно приземленным, куцым и даже варварским.

— Фу.

— Вот, вот, теперь ты понимаешь! — Шивон едва ли не в ладоши хлопает, явно довольная своим учеником, — Это водка. То был ром. На нем как раз твой Дайкири делается — так как он сам по себе сладкий, то хорошо сочетается со всякими десертно-пляжными вкусами.

— А это что? — он тыкает в следующий по очереди шот, наполненный янтарной влагой.

Бармен двигает напиток к нему со снисходительной улыбкой.

— Виски. Очень противоречивый напиток, на самом деле: раньше был пойлом для быдла и простых работяг, которые не могли себе позволить заведения, в которых был хотя бы туалет. Теперь же, пусть он все еще не самый востребованный у высшего класса, с ним хотя бы считаются. С той же Шивой условной, — раскладывает она, пока гость пробует, — Но я его люблю от всей души. Он такой… — она крутит ладонью в воздухе, подбирая слова, — …такой свой в доску, можно сказать. Это тебе не водка — в одного пить не стыдно. И не коньяк — с традициями заморачиваться не обязательно. И не пиво — смаковать можно, но без излишнего энтузиазма. В общем, идеальный напиток среднего класса, который знает себе цену.

Так красиво она говорит об этом, что Бутхилл аж вдохновляется. Эти лекции на ее губах — почти поэзия. И со вкусом они вяжутся тоже очень хорошо: он определенно проще, чем тот, что был у рома, но не лишен собственного шарма. Он похож на вспыльчивого заботливого дядюшку, который сначала по лбу даст за ошибки, а потом объяснит, как делать правильно, да так наглядно и дотошно, что в жизни больше не накосячишь. Вкус немного мерзкий, как вот… запах у клопов. Не отвратительно, но и стоять рядом тоже не хочется. Зато он прямолинейный, уверенный в себе и непростительно стойкий на губах. Бутхилл прикрывает глаза, наслаждаясь воспоминаниями и атмосферой. Шивон ласково касается его плеча, чтобы слегка встряхнуть.

— Ну, как тебе? Скажи же так намного приятнее, чем бездумно их шмякать!

— Ты мне прямо новый мир открыла, Шивон… — тянет Бутхилл разнеженно, — Серьезно. Спасибо.

— Да не за что! — женщина машет рукой, — Это ведь моя работа, как художницы: учить людей смотреть на мир через призму искусства!

…

А делать в «Кандалах» и правда абсолютно нечего. Бутхилл бы даже заскучал, если бы не компания Шивон: та, пусть и проводила большую часть смены обслуживая гостей, ему тоже уделила немало внимания. Они закончили дегустацию чистых напитков. На коктейли не хватило времени, потому что начали подтягиваться гости, но Бутхилл не расстроился. Пусть его цель насинячиться в сопли не была выполнена, он извлек из этого опыта нечто куда более полезное для себя.

Теперь вот он сидит, покачивая ногой и тихонько посвистывая в такт джазу, зорким глазом цепляется за всех, кто спускается в подвал. Их, нужно заметить, не так много: прошло уже больше половины ночи, но до сих пор он насчитал всего пятерых клиентов. Некоторые из них не возвращались потом в бар, что его поднапрягло, но Шивон быстро объяснила, что у бара есть «черный выход», ведущий в огороженную подворотню. Через нее заходят и выходят проститутки, а также могут вывести гостей, которые не желают лишний раз светить лицом.

Также Шивон знакомила его с меню и с постоянными. Каждый раз, когда она пробивала «спешл», она рассказывала коллеге о том, кто его только что взял и что, собственно, под этим «спешлом» подразумевается. Как сейчас, например. Шивон накликала что-то на клавиатуре, а затем подсеменила к нему и наклонилась к уху.

— Во, во! Видишь того, пузатого? — она тыкает пальцем в необъятную спину мужика, развалистым шагом направляющегося в подсобку, — Это Владимир Богомил. Гнида старая, терпеть его не могу. Распорядитель какого-то там оркестра, а оттого эго раздуто сильнее, чем живот. Тьфу! Короче, вот он берет обычно «Тарт с лососем». Помнишь, что это?

Бутхилл немного мозгует, вскинув брови, а затем кивает с почти полным чувством уверенности. Кажется, «Тарт с лососем» — кодовое имя парнишки по имени Сугилит. Что интересно, помимо него в «Кандалах» всего один парень, но он даже близко не пользуется такой же популярностью. Шивон сказала, что это потому, что Сугилит позволяет делать с собой все, что пожелает клиент: от групповух до копро. Единственное что, проводит черту на действиях, которые могут нанести перманентные увечья. Соответственно, клиенты у него те еще отморозки, зато поднимает хорошенькие денежки.

— Сугилит, вроде бы.

— Молодец! Быстро схватываешь, — она небрежно треплет его по волосам.

Бутхилл даже смущается от этого немного. Давненько в его сторону не совершали подобных жестов — исконно платонических, игривых, непринужденных. Как будто бы он вновь проводит время со своей старшей сестрой.

— Ты просто прекрасно объясняешь, — хвалит он в ответ.

Собеседница ухмыляется. В руках — два широких бокала, которые она наполняет ромом и имбирным пивом, затем украшает огурцом и ставит один из них перед коллегой. К этому моменту клиенты уже выпили, подуспокоились и подходят к стойке лишь изредка, так что у них есть время на беседу.

— Тебе объяснять приятно, — она поднимает свой напиток и немного наклоняет вперед, приглашая, — За встречу?

— За встречу, — Бутхилл принимает этот жест, легонько тюкает ее бокал своим, а затем пробует, — Х-хм… Интересный вкус.

— Не нравится? — Шивон вскидывает бровь, тянет ухмылку одним уголком губы.

— Нет, дело не в этом. Просто я раньше никогда не пробовал ничего подобного.

— Потому что это мой фирменный рецепт! Не разболтай никому, — она в шутку грозит ему пальцем, — Я называю его «Будильник». Чтобы взбодриться в середине смены самое то.

Бутхилл несколько раз кивает, состроив карикатурно умное лицо. Этот напиток и правда бодрит: сначала идет резкий, душистый имбирный вкус, пробивающий нос, затем лимонная кислинка, царапающая миниатюрными коготочками щеки. А потом все это смягчается огуречной прохладой, будто дуновением весеннего бриза. И все же это не как кофе. Кофе — это как внезапная зуботычина, которая тебя еще долго потом оставляет трястись и недоумевать, что ж такое произошло с организмом. А это скорее как…

Он громко щелкает пальцами — от Картежника набрался, в рот ему ноги. А что? Прикольный жест! Привлекает внимание и самого отрезвляет немного.

— Это как окунуться в ледяную прорубь после бани!

— Да! Да, ты чувствуешь! — почти кричит Шивон, единожды хлопнув в ладоши, — Я точно так же себе это представляю!

На самом деле, опьянения сейчас и в помине нет, но Бутхилл все равно ощущает себя немного подвыпившим. Потому что неуместные пятна красок, раньше окружавшие силуэт Шивон, теперь превратились в его глазах в чудесное витражное стекло — обворожительное, сказочное, броское и незабываемое. Ей очень подходит этот образ, на самом деле. Как у какой-то церковной статуи, разукрашенной лучиками солнца. Жаль, что сегодняшний его визит в «Кандалы», скорее всего, будет единственным. Собеседница же, будто подслушав его мысли который раз за ночь, многозначительно тянет:

— А ты можешь попросить, чтобы тебя почаще сюда отправляли?

— Боюсь, нет. Меня поставили только потому, что у них там форс-мажор какой-то, и все шкеты разъехались по горячим точкам.

— Во-от как… Досадно, — она вздыхает, болтая в бокале чуть пенящиеся остатки жидкости, — Ты первый, с кем мне удалось поговорить из ваших. Остальные — адские душнилы.

Бутхилл чуть было не подавился от этих откровений. Вот этого он уж никак не мог ожидать — с ней-то, да откадаться беседовать? Справедливости ради, он не знает, какие там ребята в «шкетах», но хотя бы один же должен был найтись, кто не распух от чувства собственной важности?

— Не ожидал.

— Да я тоже не ожидала! — Шивон фыркает, — Но вот видит бог, до тебя никто не отзывался на мои попытки поговорить. Я б даже подумала, что к вам только глухонемых нанимают, если б не Джорджо.

Кстати о… Тайпане. Интересно, сколько именно он рассказал Шивон о внутреннем устройстве «подземки»? Червячок-интриган подтачивает сердечко совсем робко, сам уже не уверенный в том, хочет ли об этом спрашивать. Но Бутхилл попытается, чтобы хотя бы быть уверенным.

— Слушай, Шивон… А ты давно работаешь на Алмаза? — спрашивает он непринужденно, пока собеседница расставляет по местам свежевымытые бокалы.

— М? Давненько! Может быть, года четыре? Джорджо почти сразу меня сюда устроил, как сам на него начал работать, а что?

— Просто интересно. А тебя, э… Не смущает то, что ты делаешь?

— А что я делаю? Я просто бармен, — отзывается женщина безэмоционально.

Бутхилл фыркает с некоторой иронией.

— А то что делает Тайпан?

— М-м… — она подносит палец к губам, размышляя, — Скорее нет, чем да. Раньше, когда только вступил в «Легион», я переживала за него. Он несколько месяцев не выходил на связь, я уж думала, что сожрали его живьем. А потом вернулся, и дома сразу стало спокойно, появились хорошие деньги…

— Ты же знаешь, чем именно он занимается, да? — он приподнимает одну бровь. Нет, он не думает, что Шивон тупая. Скорее хочет знать, находится ли она в фазе активного отрицания.

— «Чем именно» — нет. Он мне не рассказывает, бережет, видимо, — простодушно отвечает она, пожимая плечами, — Но, если твой вопрос в том, знаю ли я, что он делает вещи, за которые его бы приговорили к смертной казни — да. Я в курсе.

— И что же, совсем тебя это не волнует?

— Уже нет. Работа есть работа, каждый выживает так, как умеет.

Бутхилл вздыхает, почти раздосадованно. Вроде бы он не первый раз встречается с такой логикой, но каждый раз видеть, как ею орудуют люди, которые ему нравятся… некомфортно. Да вот. Не больно, не обидно, а именно некомфортно, неприятненько. Как когда теряешь зевок. Или как найти разбитый в пачке любимых леденцов — ничего особенного, да и суть его не поменялась, но вот как-то гадостно становится.

— А почему ты спрашиваешь? — Шивон вновь наклоняется к нему ближе, по-змеиному, проницательно сверкает глазами исподлобья.

— Да… Просто, — икает тот.

Шивон смеривает его проницательным взглядом, тихо причмокивает губами.

— Не просто, Бутхилл. Мне кажется, я знаю, почему ты интересуешься. Ты сам об этом переживаешь, не так ли?

Он не находит в себе сил как следует ответить. Люди любят говорить, что у него тупая бошка, но это не так. У него и бошки-то уже как таковой нет — вместо нее лишь поле битвы, где раньше шло ожесточенное сражение, а теперь дымится безэмоциональное пепелище. Не дождавшись от него реакции, женщина продолжает.

— Я вот тебе как скажу: перестань мозги себе парить этой фигней. Нужно научиться разделять себя и свою работу. Думаешь, ты первый так себя чувствуешь? Пф-ф! Знаешь, кто я по образованию? — когда Бутхилл реагирует на этот вопрос покачиванием головы, она продолжает, — Адвокат я. И вот, понимаешь, я думала, что буду помогать хорошим людям избегать тюрьмы, решать споры… А в итоге в основном отмазывала отъявленных говнюков. Им объективно место было за решеткой, а мне приходилось делать вид, что я их поддерживаю и отстаивать права тех, кого искренне презираю. А вот тогда-то до меня и дошло: мир, Бутхилл, весь наш мир — ужасно несправедлив! Карикатурно несправедлив просто! Сатира — мертвый жанр, потому что ничего смешнее реальной жизни ты никогда не напишешь! — она вскидывает руки, будто бы взывая к каким-то высшим судьям в истеричном припадке, — И я тогда ушла с работы. Долго-долго думала о том, что ж я за гадина такая, раз помогала таким подонкам. Потом устроилась в бар, думая, что теперь-то я чиста в глазах своей совести, но вот те раз: теперь я спонсирую алкогольную зависимость некоторых людей. И я ничего с этим не могу поделать!

Бутхилл с каждым словом съеживается все больше и больше. Это уже начинает напоминать тираду безумца, бьющегося в лихорадке, с его горящими глазами и брызжащей изо рта слюной. Как будто бы она рассказывает о довольно будничных концептах, которые известны каждому человеку чуть ли не с рождения, но выглядит при этом так, словно читает проповедь.

— Ну… Я это знаю, вроде как… — мямлит он.

— В том и дело! — Шивон негромко ударяет об стойку кулаком, — Я тоже знала! Но знать и принимать — это вещи непередаваемо разные. Я это к чему все говорю… — она подуспокаивается, приглаживает несколько вставшие дыбом волосы, — Чем быстрее примешь эту простую истину, тем проще будет твоя жизнь. Твоя работа не отражает то, какой ты человек. Работы плохой и хорошей не существует, ее таковой делает только наше к ней отношение.

Он тяжело, протяжно выдыхает, переваривая сказанное. Пожалуй, в этом много смысла. Чересчур много: в его жизни уже предостаточно доказательств тому, что можно оставаться человеком несмотря на абсолютно дряную работу. Наверное, да. Так и есть. Как и они все, он просто… человек с очень пакостной работой. Только и всего.

— Я подумаю над этим, — невнятно бубнит он, опуская глаза.

— Подумай, — обнадеживающе кивает Шивон, а затем отворачивается к новопришедшему гостю, — Вот, у тебя время как раз появилось. Я пойду пока пробью человечка…

«Человечком» оказывается невзрачный мужчина в черном худи, натянутым почти до подбородка. Он немного сутулый, дерганный, производит впечатление нарика в завязке. Под худи запрятано что-то широкое, плоское, по форме напоминающее художественный холст. Бутхилл не может не сощурить глаза в проявлении недоверия, когда провожает его взглядом в подсобку. Кажется, Шивон незнакомец тоже напряг, потому что возвращается она к нему с размазанным по всему лицу беспокойством.

— Это кто? — осведомляется Бутхилл полушепотом.

— Я не знаю, — так же задушенно отвечает бармен, хмуря брови, — Взял «Перо грифона», назвался Проповедником Матфеем. Сказал, что картину будет рисовать. У него была запись, но что-то не нравится мне его аура…

— Мне тоже, — Бутхилл поднимается со своего места, поправляет пиджак. Кажется, придется пока что отложить самокопание, — Мне же разрешено спускаться?

Коллега кивает.

— Только в комнату к ним не заглядывай, жди, пока выйдет. Ты помнишь, что разрешено у Сапфир?

— Помню.

…

Благо, это не имело значения. Он простоял весь час напротив двери к «Перу грифона», не услышал ни единого вскрика или всхлипа. По крайней мере, болезненных. А затем, когда гость вышел, осведомился у работницы, все ли в порядке, на что та заверила, что ничего страшного не произошло. Бутхилл с Шивон только плечами пожали: видимо, из-за внешнего вида мужчины, в них взыграла коллективная паранойя. Но да хер с ним, все-таки стремноватого вида ребята в их краях не редкость. Так что остаток смены они провели все так же непринужденно болтая, затем Бутхилл помог женщине прибрать заведение, и они вышли на воздух.

— Тебе в какую сторону домой? — спрашивает Шивон. Сумерки окутали ее силуэт бархатным одеялом, светлые волосы колышатся, поцелованные губами прохладного ветерка.

— Я… не уверен, — уклончиво отвечает Бутхилл, оглядываясь. И правда: ему ведь не сказали, что будет после смены. Наверное, его должен кто-то забрать, но пока улица абсолютно пуста. И что ему делать? Снимать трусы и бегать?

— Это как? — смеется женщина.

— Долго объяснять, — он отмахивается, устало вздыхая, — Давай, что ли, провожу тебя просто.

— Ой, ну спасибо! — Шивон подхватывает его под локоть и тянет за собой вверх по улице, — Только ты учти: я на первом свидании ни сантиметра в жопу, понял?

— Пф! Зато всю бутылку в рот.

Сигония… Удивительное место, на самом деле. Вроде бы, все это время считал ее эдакой помойкой, сточной ямой для отбросов общества. Когда первый раз приехал, подумал, что ничего в жизни не видел уродливее этого пейзажа. А сейчас вот… идет и даже любуется. Есть что-то завораживающее в этих полупустых домах с треснувшими лобешниками, в машинах на сдувшихся шинах, косо-криво размазанном по земле, точно Нутелла по хлебу, асфальтом. В этой темени никто не увидит твоих грехов, в подворотнях не обратит внимание на твои слезы. Ошибки спрячутся от глаз всевышнего за сплетениями проводов, а горечь бытия можно будет разделить со всем вокруг, став единым целым и зная, что ты не один.

Они идут, шаркая ботинками об неровности в тротуаре и тихо беседуя о самых разных вещах. Бутхилл искренне улыбается — так, как улыбаются ему. Преступный мир, действительно, вовсе не приговор, когда находишь вот таких вот людей. Хотелось бы встречаться с ней почаще.

Внезапно он замирает. Ошейник давит своим весом, тяжело лежит на кадыке и тихонечко вибрирует, предупреждая. Нога так и замирает в воздухе, отказываясь делать следующий шаг.

— Ты чего? — Шивон непонимающе моргает.

— А тебе… — он нервно сглатывает, — …далеко до дома еще?

— Нет, уже за углом. А что такое?

— Тогда… — он выпутывается из ее хватки, встает по струнке, трепеща всем телом и надеясь, что это будет видно на радаре или чем там они пользуются, чтобы его контролировать, — Иди дальше без меня, ладно? Ничего же не случится с тобой?

Женщина окидывает его непонимающим взглядом с головы до ног, задерживает глаза на шее и все-таки разводит руки, смиряясь.

— Со мной-то ничего. Ощущение складывается, что это с тобой сейчас что-то случится.

— Просто иди, — задушенно просит Бутхилл, напрягаясь всем телом.

Шивон хочет еще что-то сказать, но сдается.

— Ладно. Может, еще увидимся тогда. Не кашляй.

Едва ее фигура растворяется в потемках, сзади слышится шуршание шин об асфальт. Ой-ей… Не нравится ему этот зуд под лопаткой, ужасно не нравится. И не зря, потому что как только машина останавливается, Каракал выскакивает из нее, абсолютно перекошенный от ярости. Он вжимает подчиненного в стену прежде, чем тот успевает и слово в свое оправдание сказать. В живот упирается… что-то холодное и острое. Ох…

— Ты, блять, вывести меня хочешь, или что? — ядовито шипит Каракал ему в ухо. Его толстые пальцы немного неуключе пробираются под ошейник, чтобы сомкнуться на шее — пока предупреждающе, не слишком сильно, — Какого дьявола ты съебался?! Совсем, что ли, котелок не варит?

— Но ты же не сказал мне, что делать после см-

— А тебе все разжевать надо, безмозглый дегенерат?! — теперь пальцы надавливают, постепенно ограничивая доступ к кислороду. Бутхилл не смеет даже брыкаться — нож настолько близко, что ему приходится втягивать живот, лишь бы не принять его брюхом, — Или я должен за тобой по всему городу кататься, искать, куда твои дурные ноги решили тебя завести?!

— К-каракал, я… Пожалуйста, дай мне объяснить… — немеющими губами мямлит Бутхилл.

Он прекрасно понимает, что именно так разозлило старшего: он наверняка думает, что Бутхилл попытался удрать. Но тогда он надеется, что Каракал также поймет: он не шел бы так медленно и открыто, если бы и правда хотел сбежать. Все-таки начальник в курсе того, насколько он быстро бегает.

— Три слова. У тебя три слова, сын шлюхи.

— Я… провожал ее до дома, — сквозь тяжелое дыхание, смятую грудную клетку ему все же удается выдавить из себя ответ, — Я не планировал никуда убегать. Клянусь.

Каракал рычит, скрипит зубами. Его хватка слегка ослабляется, нож исчезает, и Бутхилл уже почти готов поверить в свою безопасность, когда на голову небрежно накидывают привычный ему пыльный мешок.

— Это больше, чем три слова.

…

— Вот поэтому, мать твою, Алмаз и не доверяет тебе! Поэтому в хуй не ставит мое мнение! Потому что ты продолжаешь выкидывать абсолютно дебильную херню!

Крики Каракала почти не слышны за толщей воды. Сегодня наказание он придумал довольно креативное, раньше таких не бывало. Едва они вернулись в комплекс, он кинул подчиненного на пол своей личной ванны, набрал ее и, цепко придерживая за шею, принялся окунать Бутхилла в воду. Сначала было не так плохо, пусть и холодно до чертиков, но чем дальше, тем больше Бутхилл возвращался к тому состоянию, в котором пребывал первые месяцы: загнанного, животного страха перед гнетущей смертью.

Это не такая боль, к которой он привык. Не такая, которую может контролировать и знает, что не получит от нее увечий, о, нет… В этот раз по-настоящему ужасно. Легкие горят, наполненные водой. Настолько холодной, что начала обжигать, резать изнутри тысячей клинков. Голова ватная, тяжелая, мечущаяся между паническим бодрствованием в режиме «бей или беги» и обессиленной, измученной недостатком кислорода отключки. Мешают зубы, бесит язык, хочется собственными пальцами выдрать себе губы, потому что кажется, что они препятствуют дыханию. Но он даже руками шевельнуть не может, беспорядочно барахтаясь в каменной хватке старшего. Глаза уже почти не видят — наполовину оттого, что их застилает смесь слез и хлорированной воды, и наполовину оттого, что перед ними вытанцовывают свои зловещие пируэты красные мошки, предвещая скорую отключку. А хуже всего то, что чем больше он сопротивляется, кричит от ужаса и брыкается, тем больше воды попадает в систему. Говорят, вода есть жизнь, лекарство от всех болезней. Но, как Бутхилл уже знает, лекарство от яда отличается лишь дозировкой.

Когда его, вздернув за шкирку, финально вытаскивают из ванны, он уже и трепыхаться как следует не может. Не остается сил на то, чтобы откашляться или даже моргать. Все существо просто висит на волоске, так же, как он висит в чужих руках сейчас. Благо, Каракал оказывается своего рода врачом. Удар в грудак коленом мгновенно вышибает из легких воду, пощечина по онемевшей щеке протрезвляет. Не до конца, но хотя бы достаточно, чтобы рефлекторно скрючиться и, заходясь смесью всхлипов и мокрого, харкающегося кашля, выплевать остатки жидкости из себя.

— У тебя реально, блять, бошка не работает, — Каракал говорит уже тише, но все так же злобно, стоя над ним, — Сколько раз я должен преподать тебе один и тот же урок, чтобы ты его выучил?!

Следующие несколько фраз гаснут и глохнут, пока Бутхилл панически трясет головой и хлопает себя по ушам, пытаясь выбить из них воду.

— …за все в этом мире приходится платить, Бутхилл, за ошибки особенно, — чужой бас вновь возвращается, стоит струйке преодолеть хрящ и потечь по шее тошнотворно холодным слизнем, — Не деньгами — так натурой. Не натурой — так здоровьем. Здоровьем ты уже достаточно заплатил, теперь будешь работать своей костлявой жопой.

!

Прежде чем Бутхилл успевает осознать, его хватают за волосы и волокут в комнату, чтобы бросить у кровати.

— Раздевайся, — сухо приказывает старший, пока отходит к стеллажам и принимается что-то выискивать в ящиках.

Бутхилл лишь покорно вздыхает, безропотно принимается расстегивать вымокшую рубашку. Вот это уже не сильно отличается от того, что происходит обычно, и он как будто бы даже не против. Ему сейчас не помешает хороший оргазм, чтобы расслабиться и прийти в себя. К тому же, это поможет Каракалу успокоиться, и тогда они спокойно поговорят. Нужно просто перетерпеть то, что будет сейчас — а Бутхилл прекрасно умеет превращать наказания в удовольствия.

Когда он стягивает с себя все и забирается на кровать, старший резко разворачивается. Лицо все такое же каменное, исполненное пренебрежения и леденящего душу раздражения. В живот сразмаху впечатывается что-то легкое, слегка булькнув в полете.

— Готовься, — приказывает тот, пока рваными движениями расстегивает рубашку и послабляет галстук.

Бутхилл опускает взгляд на свои руки, чтобы найти в них… бутылек смазки. А?..

— В-в смысле? — он единожды моргает, сконфуженный. До сих пор ниже пояса его ни разу не трогали — Каракал даже не дрочил ему во время сессий… как бы то ни называлось у них. Бутхилл всегда все делал сам, и его, на самом деле, вполне устраивал такой расклад.

— В коромысле. Или ты насухую хочешь?

— Нет, я просто… Мы раньше подобного не делали, я думал, что-

— Как показывает опыт, думать у тебя получается плохо. Давай, у меня терпение не резиновое.

Бутхилл громко сглатывает. Блять, это даже не анальная смазка… Но выбора ему особого не дают. Он ни на секунду не сомневается, что, если Каракал захочет, то вполне может отдолбить его и насильно. А он, сука, хочет…

Так что приходится повиноваться. Он откидывается на спину, глубоко вдыхает. Между пальцами тянется тоненькая, блестящая нить смазки. То ли оттого, что давно ничего не было, то ли от напряжения, сфинктер еле-еле пропускает даже один палец. Бутхилл быстро нащупывает собственную простату, чтобы хоть немного скрасить для себя этот опыт. Туда-обратно, туда-обратно… Мало-помалу дрожащее тело успокаивается, отогреваясь после вынужденной ванны. Дыхание подсбивается, за закрытыми глазами становится спокойно и как будто бы даже приятно. Ладно, он вполне может себе представить, что тут что-то получится…

— Реще давай. На сон меньше четырех часов осталось, — командует Каракал.

Вот же… Зараза. Так неприятно, что смотрит не с лаской, не со страстью, с какой обычно за подобным наблюдают, а с чисто приземленным нетерпением и желанием удовлетворить себя. Хотя они в этом похожи, так что может ли Бутхилл полноценно его судить? Поэтому он, пусть и матерясь себе под нос, но протискивает мимо неподатливого колечка мышц еще один палец. Совсем немного больно, но ему должно хватить пары минут, чтобы это прошло, а потом-

— Все? Закончил?

Бутхилл раздраженно цокает языком, приоткрывает один глаз.

— Чем чаще ты спрашиваешь, тем больше времени мне надо, — отвечает он твердо. Старается вложить в свои слова всю ту горькую обиду, что захватила сознание, — Я еще даже три не вставил.

— Так, понятно. Тогда я сам, — едко выдыхает Каракал, прежде чем силой перевернуть подчиненного на живот и вздернуть задницу вверх, точно не с живым человеком планирует соитие, а с ебаной резиновой куклой. Бутхилл только и успевает, что удивленно пискнуть, — Принимаешь тупые решения ты быстро, зато здесь внезапно время понадобилось. Ничего, помогу.

С этими словами он, даже не смазав лишний раз, силой вдалбливает пальцы внутрь. Из губ вырывается сдавленное шипение, которое тут же тонет в подушке. Сука, с тем, насколько толстые у него пальцы, даже двух сейчас было бы много. Это прямо больно. Бутхилл чувствует, как натягивается до предела чувствительная слизистая, как раз за разом бесцеремонно скребут внутри нестриженные ногти, как третьи фаланги тянут за собой чувствительную кожу от недостатка лубриканта.

Нет смысла просить остановиться. Нет смысла плакать или кричать. Это произойдет так или иначе: если будет слишком сильно сопротивляться, его свяжут. Если даже тогда продолжит — огреют по голове. Короче, как ни крути, выходит так, что самый лучший вариант для него — это смириться и терпеть. И попытаться хотя бы немного насладиться процессом. Он протяжно выдыхает, расслабляясь.

— Пожалуйста, смажь пальцы немного, — просит мягко, почти поскуливая на гласных. Если Каракал хочет видеть его таким — смятым, сожалеющим — то пусть будет так.

Сверху хмыкают. Пальцы остаются внутри, ни на секунду не замедляясь.

— Каракал, прошу, — он вскидывает руку, кладет ее на волосатое запястье мужчины, легонько надавливая, — Так будет проще нам обоим.

— Член смажу. Мы все равно почти закончили, — безэмоционально отвечают из-за спины.

— В смысле?! Даже близко не закончили! — почувствовав, как чужая рука отдаляется, Бутхилл отчаянно хватается за нее, стараясь удержать внутри. Нет, вот сейчас уже не смешно от слова совсем. Этот сраный маньяк на полном серьезе может превратить его внутренности в начинку для пирога, — Ты меня порвешь нахуй!

— Завались. Если будешь сопротивляться, то я даже смазывать не буду.

Чужие руки накрывают его собственные, грубо перекручивают, точно витую пару проводов между собой. Вязкий клочок лубриканта приземляется на анус, одновременно успокаивая живительным холодком и угрожая. Бутхилл предпринимает еще одну абсолютно безрезультатьную попытку выбраться, но на него давят так сильно, будто норовятся сломать позвоночник. Он сдается. Поворачивает голову, чтобы хотя бы немного смотреть невольному партнеру в глаза.

— Пожалуйста. Пожалуйста… — вновь он возвращается к режиму мольбы, смотрит на своего мучителя снизу-вверх блестящими бусинками черных глазок и просит совсем загнанно, почти шепча.

А Каракал… в ответ ухмыляется. Улыбка у него снисходительная — так смотрят не на тех, кого жалеют, а тех, кого считают жалкими.

— Так ты мне нравишься куда больше, — покладисто мурчит его бас, пока рука забирается в белоснежные волосы. Всего секунду она треплет, даже не давая времени поверить, что все кончилось, потому что следующим движением хоронит чужое лицо в подушке.

Бутхилл зажмуривает глаза. Все будет нормально, ничего страшного. Это все та же боль, просто немного в другом месте. Ничего непоправимого с ним не случится, это не смертельно. Нужно просто… поймать ритм. Расслабиться, попытаться превратить эту ситуацию во что-то приятное.

Глубокий вдох — настолько, насколько позволяет подушка, по крайней мере — и выдох. Толстая головка нажимает на свинктер, протискивается внутрь медленно, но настойчиво. Это не сочувствующая медлительность, это медлительность вынужденная. Потому что тело снизу сопротивляется, отказывается, протестует, изо всех сил пытаясь вытолкнуть объект из себя. Но этот протест такой же незначительный, как попытки победить дракона зубочисткой. Он ничего не решает. Под напором чужих сильных бедер отверстие сдается, пропуская орган внутрь.

— М-мф… Узкий такой… — удовлетворенно тянет Каракал.

Бутхилл только сильнее стискивает зубы и зарывается в подушку лицом. Да, блять, узкий… Настолько, что чувствует каждую складочку и бугорок собственной слизистой. То, как они расправляются и неподатливо тянутся, нехотя соглашаясь на проникновение. А потом… Темп резко меняется. Каракал входит в него до корня, без предупреждений. Складочки, точно непрочная бумажная салфетка, не выдерживают, мгновенно отзываясь пронзительной болью. Пищащий вскрик теряется в ткани, хватка на запястьях усиливается. Каракал движется быстро, сильно, с каждым разом хлопки их кожи друг об друга становится громче, по звучанию начинают напоминать отдаленные удары плетью. Бутхилл сопротивляется уже не по своей воле, а чисто инстинктивно — хочет хотя бы немного сменить позицию, чтобы облегчить свои страдания. Старший же отзывается на это тихим смехом, почти невинным, будто не разрывает его сейчас на части, а просто щекочет.

— Знаешь, что Алмаз сказал мне сегодня? — его дыхание даже не сбитое, лишь немного сдавленное, сдерживаемое стиснутыми челюстями, — Сказал, что я совсем ебанулся на старости лет. Что мне нельзя доверять. Я, блять, проработал на него всю свою жизнь! И мне нельзя доверять! Бха-ха! Двадцать! Ебаных! Лет!

С каждым словом он вбивается внутрь все безжалостнее, будто надеется сделать из подчиненного отбивную. Тот съеживается, насколько это возможно, пытается свернуться комочком. Из губ вырываются жалобные всхлипы, так гармонично сплавляющиеся с витающим в воздухе запахом металла.

— А все почему?! Потому что я раз за разом тебя жалею! А ты, кусок неблагодарного дерьма, все никак понять не можешь: без меня ты здесь пустое место! Я о тебе забочусь, я тебя учу, я тебя защищаю! И кому ты больше всего гадишь в тапки?! Мне!

А ведь… и правда. Кто кормил его, когда Бутхилл и ложки взять в рот не мог? Кто спас от гиен, дал тепло и заботу? Кто убедил Алмаза, что Бутхилл не бесполезен, что может работать, что ему можно довериться? Кто раз за разом пытается отстоять его право на повышение? Все это… заслуги Каракала. А Бутхилл действительно ужасно неблагодарный, капризный шматок блевоты, который этим пренебрегает. Без Каракала он бы откинулся в первый месяц, а сейчас посмотрите на него: здоровый, лощеный, периодически может гулять и даже уборку теперь не на него вешают. И все это благодаря Каракалу.

Когда так об этом думаешь, как будто бы даже боль притупляется. Кровь смягчает проникновение, ткани постепенно немеют. В какой-то мере становится даже приятно. Все, что он вытерпел за последнее время — никакое не издевательство, а просто справедливое наказание за его ошибки. Как и всегда. Пожалуй, Шивон не до конца понимает, о чем говорит: мир куда более справедлив, чем она думает. Подобные речи — лишь оправдания для людей, которые слишком слабы, чтобы принять тот факт, что где-то ошиблись, и теперь за это расплачиваются. Бутхилл же… Бутхилл принимает.

Его попытки сопротивляться к этому моменту совершенно исчерпали себя, писк и шипение все больше начинают походить на сдавленные стоны удовольствия. Он сам вскидывает бедра, чтобы член старшего проходил по простате, и даже слегка подрагивает, наполненный сладостной негой, когда это происходит.

— Больной уебок, — голос Каракала больше не кажется злым. Это прогорклый гречишный мед, обволакивающий своим плотным, вязким телом и почти ласкающий утробными вибрацими, — Тебе это нравится, не так ли?

— Мгм… — этот ответ даже ему самому как следует не слышен.

Каракал усмехается. Его растопыренная ладонь ложится на голову, сжимает волосы в плотный пучок, чтобы вздернуть на себя, привести в вертикальную позицию. Прохладный воздух обдает перемазанное слюной лицо, трепещущие ресницы спасают зрачки от безжалостной атаки замерцавшего перед ними света.

— Я не услышал.

— Да. Да, мне нравится, — полушепчет Бутхилл дрожащими губами. Он выгибает спину, подаваясь сильнее в чужую хватку и почти наваливаясь на мужчину сзади плечами.

— Все еще не услышал! — с неким подобием смешка Каракал выбивает из него остатки сознания, толкнувшись внутрь настолько сильно, что, кажется, кишечник вот-вот пойдет лоскутами.

— Да! Да, пожалуйста, мне так хорошо! Пожалуйста, еще! — голос входит в гортань сиплыми всхлипами, выходит из нее уже переливистым, облегченным смехом.

Сзади раздается один короткий, рычащий стон. Возможно, это был вздох. Возможно, в нем была нотка осуждения — Бутхилл не понимает. Внешних раздражителей сейчас не существует, есть лишь он, его затопленное окситоцином тело, и такой желанный оргазм на расстоянии вытянутой руки, к которому он вот-вот прикоснется. На плече смыкаются чужие зубы, грубо кусают, будто животное в процессе спаривания. Пожалуйста… чуть-чуть, совсем немножко…

!

— Все, мы закончили.

С этими словами его небрежно выкидывают на простыни, вдогонку наградив смачным плевком. Бутхилл с трудом промаргивается. Свет бьет в глаза, все тело ноет, дыхание все еще сбитое. С каждой секундой экстаз спадает, будто спускается по лестнице вниз — ступенька за ступенькой. Он обиженно скулит, ерзая.

— А как же я?

Старший презрительно фыркает, еще раз обводя его разнеженное, обмякшее тело глазами.

— Не заслужил сегодня.

Бутхилл обиженно сопит, постанывает, все еще извиваясь в простынях. Он проводит рукой по своему рельефному животу, задерживает пальцы у паха, с мольбой заглядывая Каракалу в лицо. Подушечки проходятся по собственной длине, щекоча у головки. Может быть, это выглядит соблазнительно. Может быть, жалко. А может быть, в данной ситуации эти слова синонимичны.

— Пожалуйста… Мне совсем немножко, правда.

Однако старшему абсолютно наплевать. Он лишь цокает языком и отворачивается, чтобы скрутить себе сигарету.

— Пиздуй в душ, пока не замарал тут все.

…

И все-таки немного простыни они запачкали. Всего парой капель крови, но крупных, проступающих на светлом постельном белье так же явно, как рябина в снегу, напоминая о том, что случилось полчаса ранее. Но это действительно было незначительно по сравнению с тем, сколько крови вылилось из него в процессе мытья. Мутным, бензиновым пятном она все струилась по ляжкам, оседала на дне ванны, окрашивая окружение грейпфрутной горчинкой неудовлетворения.

Когда он вышел, Каракал все еще сидел на краю кровати, нервно постукивая голой пяткой об пол. В зубах — полустлевшая сигарета, хер знает уже какая за эту ночь. Взгляд у него взволнованный, потерянный. Наверное, впервые Бутхилл видит его таким несобранным. Он присаживается рядом со старшим, поджав под себя колени, и тыкается носом в его плечо, точно выпрашивающая внимания собака.

— Каракал…

Тот не отвечает. Даже не смотрит на подчиненного. И сигарету не предлагает, что, как будто бы, в этой ситуации самое обидное — обычно всегда делится. Поэтому Бутхилл вдыхает погромче и пробует еще раз, параллельно бережно оглаживая запястье мужчины кончиками пальцев.

— Прости. Я должен был оставаться в «Кандалах» и просто ждать тебя. Мне жаль.

— Угу, — следует безэмоциональный ответ.

— Я правда никуда не планировал убегать… — продолжает увещевать Бутхилл мягко, — Я просто вышел, понял, что не знаю, куда мне идти и что делать. Шивон сказала, что живет недалеко, и я решил проводить ее до дома. Я даже внутрь не собирался заходить, клянусь. Ты видел, мы шли медленно, не прячась.

— Угу.

Снова холод, снова безразличие. Это ощущается как будто бы даже хуже гнева: если раньше Бутхилл хотя бы понимал, что происходит, то теперь он абсолютно потерян, не в силах считать чужие эмоции. Просто одно безграничное мертвое море, в котором даже и потонуть толком не получается. Он прижимается чужому плечу лбом, приобнимает за руку. Они не любовники. Не друзья даже. Но терять это покровительственное тепло, защиту вопреки чужому клыкастому недоверию, не хочется.

— Каракал, пожалуйста… — он вновь трогает мужчину, в этот раз немного настойчивее. Хочет еще что-то сказать, но его перебивают.

— Это все не важно, Бутхилл, — отвечает старший хрипло, безучастно, — Когда Алмаз увидит записи о твоем передвижении сегодня, он не будет разбираться, куда и почему ты пошел. Достанется и тебе, и мне, потому что я ответственен за тебя. И знаешь, отчего мне обиднее всего? — он разворачивается, смыкает ладони вокруг лица подчиненного, сминая щеки, — Оттого, что я знаю, какой у тебя потенциал. Изо всех стараюсь раскрыть его, сделать так, чтобы его заметили и другие. А ты будто бы не хочешь этого. Изо всех сил пытаешься сделать все наперекор. И от этого плохо всем.

Бутхилл уводит глаза. Это ведь правда — все, до мельчайшей крохи. И если раньше он и правда хотел подгадить, насолить, напихать иголок между шестеренками механизма «Легиона», то теперь он и сам вместе с ними вращается. И если сломаются они, то сломается и он.

— Прости…

— Да что мне твое «прости»! — Каракал всплескивает руками, — Завтра Алмаз будет лютовать. Мы ничего не добились сегодня, стукач уже находится под стражей! Время идет на часы, и если мы срочно что-нибудь не придумаем, то пойдем ко дну все вместе!

Это заставляет Бутхилла съежиться еще сильнее. Что эта ситуация значит… для него? Каракал машет на него рукой, быстро встает, чтобы выключить свет и так же быстро вернуться. Он плюхается на кровать навзничь, натягивает одеяло чуть ли не на все свое лицо. Когда Бутхилл подбивается к нему сбоку, он не обнимает, как обычно, просто позволяет взять немного одеяла себе.

Уже через десять минут он засыпает. Об этом свидетельствует громогласный храп, жужжанием назойливой цикады облюбовавший ухо. А Бутхилл… никак не может заснуть. Лежит себе, греясь об крепкую руку, прерывисто дышит в плечо. Что же это значит для него?

Возможно, если на них устроят облаву, его вытащат. Это было бы идеальным развитием событий, только вот… есть «но». Не одно. Два жирнющих, здоровенных «но», бельмом маячащих перед глазами, точно фары на дальнем в стекле заднего вида. Первое: скорее всего, он не доживет. Учитывая его проступок и наложившийся контекст, велика вероятность, что Алмаз пришьет его завтра же, не дожидаясь отговорок. И… второе. То «но», которое он изо всех сил старается закидать сырой земелькой и примять, чтобы не было видно. Однако правда в том, что на подкорке он прекрасно знает: он не вернется в мир «живых» героем. Или хотя бы жертвой. Нет, ох… нет. Его будут судить. Ему припомнят все, что сделал: от дизертирства и превышения должностных полномочий до всех тех убийств, в которых он поучаствовал уже будучи в «подземке». Даже если он умолчит, его сдадут другие. Так и так, он окажется за решеткой. Дорога в жизнь в привычном ее понимании для него закрыта. Дорога же в свободу… лежит через тернии покорности и лизания чужих туфлей. Но хотя бы она есть.

Так он и провалялся до подъема. Вернее, почти до подъема. Скрипел шурупами в голове, причесывал шерстки версий, шарился по тайничкам забытых деталей. Должен же быть какой-то выход. И если не он — Миговская шавка, легавая крыса — то кто может их предоставить? И вот, часа через два отчаянного шевеления извилинами, он подскакивает на своем месте, озаренный. Толкает Каракала в плечо. А когда это не дает результатов, принимается качать его из стороны в сторону, с обезумевшей улыбкой выкрикивая его имя.

— Каракал! Каракал, вставай! Это важно! Каракал!

— Блять, я тебе сейчас сломаю руки. Отъебись, — огрызается мужчина, переворачиваясь на другой бок.

— Каракал, я серьезно! Мне кажется, я нашел выход!

И вот тут ему удается привлечь внимание. Старший резко оборачивается на него, садится резко, солдатиком.

— В общем, Алмаз сказал, что до него дошли вести где-то сегодня днем, так?!

— Ну, — полусонно отзывается Каракал. После сна его голос басит даже больше обычного, становится почти нечеловечески низким, больше похожий на корабельный гудок.

— Так вот, скорее всего, сейчас он находится лишь на этапе подтверждения СВинюшки-

— Подтверждения чего?

— Бл… Соглашение о признании вины мы так обзывали в участке. Не важно. В общем, даже в срочном порядке, им понадобится еще около суток на то, чтобы его подписать. Миговские помешаны на бюрократии, они редко когда отступают от протоколов. Соответственно сейчас они суетятся, пытаясь согласовать его с Верховным прокурором, — Бутхилл тараторит, отчаянно размахивая руками, точно уличный зазывала, — А Верховный прокурор какие дела в первую очередь обрабатывает?

— Ну… Из главного участка, — мямлит Каракал, немного опешивший от такого энтузиазма.

— Бинго, детка! — Бутхилл звучно щелкает пальцами, — И вот я тут пыль из черепушки помел, да и вспомнил, что у них в Главном есть один чувак: Ник Аурэль — хотя может быть не Ник, я плохо помню имя — не важно! Фамилия точная: Аурэль. В общем, о нем ходили слухи, что он та еще крыса и взяточник. Говорили, что ему вообще до пизды с кем работать и что делать, лишь бы достаточно толстую пачечку на лапу накинули. Понимаешь? Понимаешь?!

Он прихлопывает в ладоши, затем кладет их на плечи собеседника и заглядывает в глаза, насколько это позволяет полумрак комнаты. Каракал в лице не меняется, когда слышит эти новости. Он все так же медленно моргает, размышляя, а затем резко вскакивает со своего места, принимаясь лихорадочно выискивать форму. Бутхилл следит за этим с горящими глазами и лыбой во все лицо, взбудораженно крутит пальцы на своих руках.

— Господи, если инфа окажется достоверной… Ты, считай, нас всех спас, — дрожащим голосом шепчет Каракал.

…

Весь оставшийся день Бутхилл ходил, как нашпигованный иглами. Будто у него разом затекли все конечности. От волнения сушило в горле и лопались капилляры в носу, а хуже всего было то, что окружение не давало ни малейшего намека на происходящее. На построении Алмаз даже не смотрел на него, Каракал испарился еще задолго до. И вот ходи гадай: обрек он только что их всех на безрадостную участь гниения в Доме Кандалов на ближайшие три пожизненных, или же, наоборот, спас?

Но оттого, что будет об этом размышлять, проку не будет так или иначе. Поэтому делал все то же, что делает обычно, за исключением того, что вечером вновь отправился дежурить в «Кандалы». Шивон, завидев его, издала протяжное, панибратское «О-о-о-о!» и даже руки в стороны раскинула, точно дальняя родственница. Сказала, что вчера он выглядел так, будто мысленно прощается с целостностью своих ног. Бутхилл только хмыкнул в ответ — ходить ему и правда было не очень удобно. Но да ладно, он уже настолько привык существовать с постоянным фоновым ощущением боли, что ни единой мышцей не показывал. Это просто… белый шум для него. Как дождь за окном.

Весь вечер они просидели дегустируя коктейли и тупые шуточки. И, если честно, Бутхилл даже почти забыл, что его судьба висит на волоске. Просто сидел, пробовал новые для себя напитки, болтал ногами, как ребенок за взрослым столом, и наслаждался этим днем жизни так, будто он последний. Потому что он может стать последним.

— Шивон, вот ты говоришь, что надо разделять себя и работу. А тебе нравится твоя работа? — спрашивает он, пока попивает еще какую-то авторскую вкусняху из мартинки.

— Думаю, да, — простодушно отвечает та, — Мне нравится делать коктейли. И мне нравится говорить с людьми. Я бы хотела делать что-то более грандиозное и важное в… знаешь, более широком смысле. Но, как я успела выучить, с грандиозным и важным идет большая ответственность, а за ней — чувство вины. Типа как, знаешь, землеройка, которая своих землеренышей за хвост ведет.

Бутхилл фыркает. У него, вроде как, ответственности никакой нет, а «землеренышей» все равно целый выводок. Да и Шивон говорит об этом не с искренней верой, которую сама пропагандирует, а как будто бы… по инерции. Словно выучилась так думать, чтобы лишний раз не идти на сделку с совестью. Ему так показалось еще в прошлый раз, а сейчас кажется еще больше. Что ж, ладно. Он не психолог и не ее близкий человек, чтобы пытаться докопаться до сути. Хотя близким ей человеком все равно хотелось бы стать.

— Короче, я думаю, что я сейчас на своем месте, нравится мне оно или нет, — подытоживает Шивон, жизнеутверждающе громко поставив тумблер на полку.

— Вот как, — коротко отвечает Бутхилл. Для него вся эта тирада — одно сплошное противоречие. Но, опять же, докапываться он не будет, да и… повод сменить тему сам собой нашелся.

В бар, оглядываясь, крадучись прошмыгивает их недавний знакомый-проповедник с холстом. В этот раз он выглядит даже еще более дерганным, чем в прошлый. Глазки бегают как мыши, губы трясутся… Нет, он точно под чем-то. Бутхилл хмурит брови, пока Шивон как ни в чем не бывало пробивает мужчине заказ.

— Чета он мутный какой-то, — Бутхилл незаметно кивает в сторону мужчины, когда бармен возвращается к нему.

— А? Да ладно, в прошлый раз же ничего не случилось, — отмахивается Шивон, — Лучше дай мне руку. Хочу посмотреть, насколько ты сильнее Джорджо.

Бутхилл ухмыляется, ставит на стойку локоть. Пока женщина изо всех сил пытается сдвинуть его предплечие в сторону хотя бы на миллиметр, он все не может отвести взгляда от подсобки. Что-то… гложит.

— И все-таки надо бы сходить, проверить…

— Да зачем? Просто чувак, который ходит по шлюхам, когда обдолбается. Ты думаешь, он первый такой?

— А я все же спущусь, — Бутхилл начинает вставать со стула, когда Шивон прерывает его, грубо стукнув ладонью об стойку.

— Слышишь! Тут я клитором командую, и я говорю, что все нормально! Успокойся. Через час спустишься.

Из губ вырывается неволный, сдавленный смешок. В какой-то мере она ведь и правда клиторный полководец «Кандалов». Ладно, что… Раз Шивон говорит, что все в порядке, значит все в порядке. У нее наверняка глаз наметан на таких вот утырков. Так что Бутхилл послушно усаживается назад на свое место и позволяет женщине и дальше пыхтеть в попытках заломать его руку.

…

И снова, через час Бутхилл спустился в подвал, но не увидел ничего странного. Сапфир разве что распиналась с минут десять на тему того, какой этот гость шизик, потому что даже не трогает ее особо, лишь заставляет пихать в себя разные вещи, пока с лицом блаженного изображает это на картине. А когда же девушка предлагает ему хотя бы немного «окупить» вложения, разражается пламенной речью о том, что тело это, вылепленное руками господа, не смеет марать. Но на этом и все: до тех пор, пока он платит деньги и не нарушает границы, Сапфир не против его визитов, пусть он и кажется ей больным на всю голову.

На том и разошлись. Сапфир пошла к себе в комнату, а Бутхилл — помогать Шивон с уборкой и на улицу, ждать свое «такси». Благо, в этот раз поездка оказалась куда приятнее, так как его забрал Пиро. Ехали они в полной тишине, и он даже успел немного подремать. Как-то вот… было понимание, что от волнения мало что зависит. Поэтому он просто расслабился и отдался в лапы судьбы. Он сделал все что мог.

…

Комплекс встретил их родной теменью. Бутхилл уже, на самом деле, чувствует себя в ней уютно — что на улице, что в «Подземке». Как крот, закопавшийся в нору: нет никаких непрошенных гостей, нет назойливых лучей солнца, подсвечивающих твои недостатки, нет никаких судей. Только ты, твоя влажная, землистая конура и твои горькие корешки, которыми ты будешь хрустеть до конца своих дней.

Правда, есть и небольшой минус: в этом мраке совершенно не видно, когда кто-то распахивает дверь и незаметно втягивает тебя в комнату. С ним так и произошло: шел по коридору, думал заскочить на смену к Картежнику, в хуй не дул, и тут его внезапно сцапала за запястье волосатая рука и втянула в помещение одним широким рывком. Он и опешить не успел, лишь распластался по стене, в которую его вжали.

— Ты знаешь, что ты сделал? — сверху еле заметно сверкают два маленьких кофейных зернышка. Шею прихватывают толстыми пальцами прямо под подбородком, бас щекочет ушную раковину.

— Ч-что?.. — только и может пискнуть Бутхилл, застигнутый врасплох.

Охо-хо… Как будто бы он должен испугаться сейчас, почувствовать себя уязвимым. Только по какой-то причине не может. То ли потому что Каракал звучит непривычно покладистым, то ли потому что в некой мере жаждет, чтобы его сейчас наказали. За что? А важно ли? На весах его судьбы уже достаточно грехов, чтобы поломать вагу, выдрав ее с корнем. Он за всю оставшуюся жизнь от этой грязи не отмоется. Поэтому он в очередной раз принимает свою судьбу, пока губы сохнут от желания, а рот наполняется вязкой слюной.

— Ты… — Каракал наклоняется к нему вплотную, зарывается носом в шевелюру у виска, вдыхая глубоко, шумно, — …мое сокровище, вот ты кто. Аурэль твой согласился на сделку. Господи, даже не верится… Ты спас все наши жопы, — его грузное тело вжимает Бутхилла в стену настолько сильно, будто думает, что может при должном усилии превратить их в единое целое. Его щетина колет щеку между навязчивыми, протяжными подобиями поцелуев, — Чего ты хочешь? Я должен тебе за вчерашнее, правильно? Я взял хорошего коньяка, мы сделаем все, о чем ты попросишь. Завтра… завтра, как только сделка пройдет, мы пойдем к Алмазу говорить о твоем повышении. Мое золото… ты такой молодец.

А Бутхилл… Бутхилл как будто бы не в этом мире сейчас. Даже не в своем теле. Все слова после «спас» доносятся до него как из-за плотной гаражной двери, закрывшейся перед носом. Все ощущения доходят будто через плотный слой зимней одежды — поцелуи и касания — все это существует за пеленой внеземного марева, застелающего сознание. Все эти усилия, все попытки… увенчались успехом лишь тогда, когда он предал то, во что верил. Когда отказался от роли героя и перестал хвататься за неприступные юбки матери морали. Неужели… это имела в виду Шивон? «Я на своем месте, нравится мне оно или нет.» Его… место.

— Каракал… — он почти всхлипывает, когда зовет это имя. Вжимает чужую ладонь в свою шею, сам того не осознавая трется об его колено промежностью, жалобно поскуливая, — Умоляю, придуши меня. Сломай, вытри об меня ноги, прошу… — шепчет сбивчиво, жалко, будто горячечный больной свои последние бредни перед отправкой на тот свет.

— Реально ебнутый… — с неким восхищением тянет Каракал, — Я предлагаю тебе похвалу, а ты все еще просишь о наказании?

— Мгм, мгм, — Бутхилл дважды быстро кивает, почти как истеричное дитя. Его не за что хвалить. Он только что переступил последнюю черту — напрямую помог тем, кого презирал. И ему так невыносимо приятно от переполняющих грудную клетку слезливых самоненависти и порочного счастья, что хочется визжать.

Вздох старшего в этот момент похож на грудное воркование, перемешавшееся со смехом в ребрах. Он подхватывает подчиненного на руки, небрежно бросает на кровать перед тем, как насильно приложить бутылку горячительного к его губам.

— Давай, пей до дна. Я не буду сдерживаться.

…

Бутхиллу требуется сделать неимоверное усилие, чтобы открыть глаза. Тело уже не болит — оно стало воплощением самого понятия боли. Каждая клеточка, каждый сосуд — жидкая, концентрированная агония, которой он упился вместе с алкоголем. Кажется, из него выжали три оргазма этой ночью — он с трудом может считать сейчас. Каракал беспрекословно выполнил свое обещание и не просто отплатил по долгам, а насыпал процентов на долгие месяцы вперед. Из носа и губ все еще сочится свежая кровь, которую он ловит непослушными ладонями на пути к чужой груди. Хотя казалось бы — какой смысл? В процессе алым замазали все вокруг — Каракал предложил поиграть немного с ножом, и у Бутхилла не хватило воли отказаться. Ужасно хочется пить, невыносимо хочется спать… но больше всего во всей этой гремучей смеси меда и дегтя — экстаза.

— Ты доволен? — спрашивает старший, выполняющий сейчас роль подушки, на которую он опирается в сидячем положении, лишь бы не завалиться вбок.

— Мгм… — мечтательно тянет Бутхилл. В голове чисто и блаженно спокойно, — Было просто потрясающе, — он поднимает взгляд заплывших глаз, опершись подбородком на чужую ключицу.

Каракал улыбается. Как-то… странно улыбается. Не саркастично, не пренебрежительно и без демонстрации превосходства. Он улыбается… тепло. Любовно даже. Как ласковый родитель, преисполненный гордости за чадо.

— Ты пиздец какой красивый. Говорил тебе?

Бутхилл несколько раз быстро моргает. Эти слова как будто бы мгновенно его растормошили, выбили из головы весь дурман. Каракал… определенно называл его красивым раньше. Только это всегда сопровождалось унижениями, домогательствами, руганью… А сейчас звучит как искренний комплимент. И Бутхиллу совершенно не нравится то, с какими последствиями могут быть сопряжены эти слова.

— Э… спасибо? — мямлит он.

Вероятно, Каракал воспринимает это как смущение, потому что слегка подтягивает его лицо к себе и наклоняется сам, втягивая подчиненного в поцелуй. Что интересно, он определенно не умеет этого делать: целует так, как делают подростки в свой первый раз, неумело размазывая слюну по губам и приоткрывая рот больше нужного. Но сам факт… заставляет Бутхилла начать паниковать.

Нет. Сам не до конца понимает, почему — вроде бы, всегда более-менее спокойно относился к этому жесту, он был самим собой разумеющимся в сексе. Но сейчас почему-то все естество бунтует и лает, точно злая собака за изгородью. Только спусти ее с цепи, и она откусит человеку напротив лицо.

Почти бессознательно он отталкивает мужчину от себя и шарахается назад, едва-едва удерживая равновесие. Каракал непонимающе склоняет голову набок.

— Что-то не так?

— Н-не делай так больше… — просит Бутхилл тихо, почти раздраженно. Раньше бы не посмел пойти наперекор, но сегодня его так забаловали, что он как-то излишне осмелел. Ну и опьянение определенно поспособствовало.

Каракал удивленно вскидывает одну бровь.

— Почему?

— М… Просто… Просто не надо, пожалуйста… — мямлит Бутхилл, стушевавшийся и потерянный. Казалось бы, реально, что такого? Они уже делали куда более интимные вещи, нежели какие-то там подростковые лобызания. И все-таки он не передумает.

— Смущаешься?

— Типа…

— Пха! — Каракал ухмыляется, — А ничего, что ты называл меня папочкой всего полчаса назад?

Он… Чего?! Щеки тут же вспыхивают ярким румянцем, глаза прячутся. Сейчас, когда Бутхилл об этом думает, он смутно начинает что-то подобное припоминать. Кажется, Каракал в шутку приказал так делать, а Бутхилл настолько поплыл, что до последнего подыгрывал. И даже не сказать, что сильно притворно.

Каракал, не дождавшись от него ответа, хмыкает. Встает с кровати, подбирает с пола пустую бутылку из-под коньяка и скрывается в ванной. Когда он возвращается, он вновь прикладывает ее к губам подчиненного, ровно как и несколько часов назад. Разве что в этот раз она наполнена водой.

— Ладно, не важно. Обсудим это завтра. А пока приходи в себя.

Бутхилл послушно присасывается к горлышку, пока Каракал заканчивает уборку: вытирает кровь с пола, собирает смазку и упавшие подушки, меняет постельное белье. Нельзя не заметить, что делает он все это крайне неумело — даже толком не заправляет простыню под матрас. У него… такие странные ужимки, честно говоря. Пусть он и знает от и до строение человеческого тела, с закрытыми глазами собирает любое оружие и очень хорошо разбирается в тактике, он до смешного не приспособлен к жизни. Не знает, как организовать собственный быт, совершенно не понимает, что делать с партнером в постели — Бутхиллу пришлось самостоятельно рассказывать ему, как и куда нажимать в процессе — абсолютно лишен понимания контекстов и эмоций. Он весь как один большой ребенок. Это даже было бы мило, если бы этот большой ребенок своей недогадливостью не вооружился.

Когда Каракал заканчивает, он гасит свет, сам укладывает Бутхилла на кровать и обнимает, заставляя того пискнуть, надавив на свежие порезы. Голову все еще неприятно ведет после выпитого, тело кажется желеобразным и растекающимся по простыням бесформенной кляксой. Но сознание, зараза, как всегда бдит как на посту.

— Каракал.

— М?

— Ты сказал, что сегодня ты сделаешь все, о чем я попрошу, так? Расскажи мне, как ты начал работать на Алмаза.

Тот рычаще вздыхает.

— Я уже жалею, что это сказал.

Вместо дальнейших уговоров, Бутхилл тыкается в его грудь носом и несколько раз толкает, будто кошка лбом. Старший вздыхает еще раз, переворачивается на спину, заткнув руки за голову. Спустя пару минут тишины он все же решается ответить.

— Ну… Он пришел к нам в тюрьму набирать тех, кто посильнее и посмелее.

— В тюрьму? Ты ж сказал, тебе семнадцать было!

— Мне и было, — отзывается он с кислинкой в интонации, — Я до этого уже два года отмотал. А в следующем должны были в колонию для совершеннолетних переводить, а там, говорили, нравы суровые. Поэтому, когда пришел папенькин сынок в дорогом пиджаке и сказал, что наймет в помощники тех, кто не будет задавать лишних вопросов, я решил, что это мой вариант. Вот и все.

— А за что сидел?

— Папаню зарезал своего, — коротко отвечает Каракал. И по голосу совершенно не понятно, жалеет он об этом или нет.

— За что?

— А тебе прям все надо знать, да? — огрызается Каракал.

И Бутхиллу искренне странно это слышать. От человека, который попытался поцеловать его, который отчаянно пытается сблизиться и как будто бы искренне тяготеет к нему, получать такие резкие ответы на личные темы… нелогично как-то. Хотя, может быть, это даже к лучшему: если Каракал не расскажет, то не прикипит еще сильнее.

— Ладно, — примирительно выдыхает он, — Я, разве что, понять не могу: неужели у «Легиона» было все настолько плохо, что им пришлось нанимать детей?

— А «Легиона» тогда и не было, — хмыкает Каракал вслед за широким зевком, — Он потому и набирал себе тех, у кого особо других выборов не было: мы были нужны ему для того, чтобы избавиться от наследников.

— Наследников?

— Сука, я в учителей истории не нанимался… — бубнит Каракал, а затем вскидывает руку, буквально принимаясь объяснять на пальцах, — Семья Лупертацци — слышал что-нибудь о них? Хотя откуда тебе слышать, ты ж пиздюк… В общем, это была большая, влиятельная семья потомственной мафии. Они владели большей частью Сигонийской земли с полвека назад, контролировали рынок работорговли, были магнатами сферы развлечений. И вот Алмаз их младший сын.

— С полвека назад? Это ж сколько Алмазу? — Бутхилл удивленно промаргивается. До сих пор ему казалось, что начальник максимум лет на десять старше него самого. А тут выходит, что он не столько злой гандон, сколько злая мумия.

— Пара лет у нас разница где-то, — неопределенно отвечает Каракал, — Когда нанял, помню, еще на пары в универ ходил.

— Охереть… — тянет Бутхилл с искренним удивлением, — Я думал, ему типа… Тридцать с копейками.

— Н-да, он в целом мелким всегда был. Потому в семье и был грушей для битья. Только я тебе этого не говорил, понял? — он стреляет подчиненному многозначительно строгим взглядом. Когда тот изображает закрывание рта на ключик пальцами, Каракал набирает в легкие побольше воздуха, чтобы продолжить, — В общем, да. Младший сын. Помимо него было еще двое, которые претендовали на место дона. Разумеется, ты понимаешь, что это значит: ему на судьбе было написано сохнуть в их тени. Но Алмаз не затерпел, да и начал себе потихонечку собирать собственную маленькую армию. В первую очередь пошел в колонию для несовершеннолетних, потому что там крысы не водятся. Ну и вот, одного за другим… — он утробно усмехается, подобно пыхтению старой машины, — …мы избавились от всей верхушки Лупертацци. Его отца я придушил собственными руками. А потом понятно, что было: «Легион», расширение сферы влияния, монополизация… И вот мы здесь.

Бутхилл слушает все это едва ли не открыв рот в благоговении. Наверное, это первый за всю жизнь урок истории, который он слушал с интересом. Наталкивает на мысли…

— А кто еще с вами был?

— В смысле, кто остался от первоначального состава? Только я, — мрачно гудит Каракал.

— И ты не скучаешь по ним?

— Слушай, харе уже, а? — Каракал немного повышает голос, но в этот раз не с наездом. Больше в его интонации усталости, о которой свидетельствуют участившиеся зевки и маневр обратно на бок с целью обернуть вокруг подчиненного ручищи, — Спать пора. Завтра твое повышение обговаривать будем, надо быть бодрячком.

Его горячее дыхание раздувает светлые прядки на макушке, волосы с груди покалывают щеки. В комнате все еще витает металлически-спиртовой душок, отдающий застенчивыми древесными нотами — Шивон научила, что коньяк настаивают в дубовых бочках. Бутхилл прикрывает глаза. Пожалуй, и правда нужно хотя бы попытаться выспаться. Все-таки завтра… будут решать, где его место. Нравится ему это или нет.

— Ты прав. Доброй ночи.

___________________

В комнате по обыкновению темно. По воздуху разлетается запах приторных благовоний вперемешку с едким чесноком — Бутхилл притащил им на ужин пасту, и теперь ей провонял весь дом и все руки. По вкусу — вкусно, по запаху — только зря палочку перевел, нихера не помогла перебить. Бутхилл забрал его с работы — жаль, пришлось идти пешком, потому что машину все еще не присмотрел — два часа тому назад. Разговор начался почти сразу же, как они переступили порог, и до сих пор идет-идет-идет… Ей-богу, этой истории будто нет конца. И то ли Бутхилл рассказывает так красочно и на СДВГшном, что никак не может до сути дойти, то ли и правда это никак короче не расскажешь. В принципе, Какавача не то чтобы сильно против: почти с каждым новым словом он узнает для себя что-то новое. Если и не о Бутхилле, то о мире вокруг точно.

— «Клиторный полководец»… — против воли он катает это словосочетание на губах, — Блять, какой сюр.

— Ну а что, не так, что ли? — Бутхилл слегка прихрюкивает. Кажется, ему до сих пор доставляет эта шутка.

— Так, наверное, — Какавача усмехается, — Звучит абсолютно дебильно, но как будто бы все равно лучше, чем называть себя «сутенером».

— А я о чем! Так, как будто бы, солиднее даже: подразумевает, что есть какой-то опыт, статус. Если меня спросят, кем работает мой парень, я так и буду отвечать.

— Лучше все-таки просто бармен, — он хихикает, слегка наваливаясь на партнера и обвивая его руку своими. Во время этого маневра он немного неаккуратно повел ногой, доселе покоившейся на столике, и смахнул тарелки на пол, вместе со стопочкой документов, которую Бутхилл до этого разбирал, — Агх, бляха! — выругивается Какавача. Ну вот, только позу удобную принял, а теперь надо из нее выбираться. И ведь потом точно так же хорошечно не сядет…

Бутхилл же не дожидается, пока он сдвинется с места. Сам распрямляется, чтобы небрежно собрать бумаги и отнести посуду на кухню. Видимо, очень уж ему не терпится, чтобы то насилие, которое они практикуют, переквалифицировалось в бытовое. Когда он возвращается, Какавача несколько кисло причмокивает губами.

— М-мда-а… Это ж надо как-то все это разбирать… — тянет он на вздохе. Су-ука, тут же реально дел невпроворот… У него и так не сказать чтоб порядок дома был, а теперь так вообще Авгиевы конюшни.

— Я сам могу разобрать, раз уж мое барахло, — Бутхилл, уже пристроившийся рядом, бережно убирает прядку пшеничных волос за его ухо и целует в висок, будто успокаивая.

Какавача только рукой машет в ответ на это предложение.

— Не, не надо. А то хер пойми куда распихаешь, только хуже будет. Надо будет просто нам вместе инвентаризацию провести. Как раз, вот, повод прогенералить все… — он прикрывает глаза с усталым полустоном, пока отпивает из своей кружки. В этот раз у них все на удивление цивильно: никакого алкоголя, только клубничное молоко. Какавача вспомнил, что очень любил его в детстве как раз после визита на старую квартиру, и теперь вылакал почти весь литр в одно лицо, — Но потом. Все потом. Сначала по списку мы генералим твою голову.

Любовник реагирует на эту шутку как-то тухловато. Он зарывается в чужое плечо носом, что-то бурчит, стискивая хрупкое тело в объятиях. Даже ноги на него закидывает, точно какая-нибудь панда на смотрителя своего вольера.

— Ну чего ты, Кукушонок? — Какавача ласково треплет его волосы.

— Ничего… Сложно просто. Я бы лучше толчки драил, чем свои воспоминания, вот честно.

Да уж… Учитывая историю, это крайне сильное предложение. Какавача мягко вздыхает, позволяя ему немного прийти в себя в этой позе, а затем все-таки выпутывается. Он встает со своего места и, слегка ухмыльнувшись, манит партнера пальцем. Все-таки он подготовился к этой ситуации.

— Пойдем в спальню, солнышко. Я помогу тебе расслабиться.

___________________

Переговоры относительно повышения прошли хорошо. Нет, чудесно просто. Видимо, только этой маленькой детали не хватало, чтобы Алмаз, наконец, уверовал в то, что Бутхилл теперь один из них. Он даже особо не оскорблял и с собакой особо не сравнивал, что от него вообще можно было сравнить с чистосердечной похвалой.

Хотя это все уже не важно, потому что было это довольно давно. Ну или достаточно давно, чтобы Бутхилл успел привыкнуть к своей новой позиции и уже не удивляться сопутствующим ей привилегиям и обязанностям. Пусть ему все еще не доверяли вести тактические задания и сделки, хотя бы он регулярно выезжал на более сложные миссии, занял довольно постоянное местечко в охране Алмаза и даже двери ему наконец разрешают открывать самостоятельно. Правда, выходит на улицу он все еще в сопровождении кого-то еще, но хотя бы по комплексу перемещается без проблем.

Короче, жизнь шла бодренько. Последнее время ему даже позволяют выбирать, над чем он будет работать. Не прямо постоянно — если есть какая-то работа, которую Алмаз хочет повесить лично на него, то он так и так не отвертится — но тогда, когда задания распределяют методом жеребьевки, у него всегда есть маленький туз в рукаве в виде рекомендации от Каракала и собственного внушительного послужного списка.

Так произошло и сегодня. Не свет не заря он вскочил, чтобы еще до построения выцепить Алмаза и попроситься в пару к Картежнику — тот, птичка говорливая, напел ночью, что сегодня поедет ломать какой-то особо важный объект, связанный со Шнайдером. Соответственно, работа будет интересная, важная, да еще и позволит им потусить с Картежником — мечта. Благо, переговоры прошли буквально в два слова: особых заданий у Бутхилла не было, поэтому Алмаз без лишних вопросов поставил их в пару и отпустил с миром.

…

— Оп-па! Пламенный привет, получается! — Картежник протягивает кулачок, здороваясь, пока Бутхилл танцующим шагом приближается к нему у лифта.

— Здарова-здарова, — тот принимает удар и даже по-детски в конце отводит руку, помахивая пальчиками.

Что забавно, так делать у них обычно не принято. Вернее, кулачками они бьются каждый раз, но вот то, что следует после, постоянно лишь в своей непостоянности. Это прекрасно вяжется с их разноперой, спонтанной историей дружбы: встречаться по воле случая при самых необычных обстоятельствах, творить какую-то необъяснимую херобору, а затем вновь исчезать с радаров друг друга на определенное время. За это они так друг другу и нравятся.

Слава богу, Бутхиллу уже давно не приходится носить мешок на голове во время выходов на поверхность, а то он готов был поклясться, что вся та пыль, что в нем содержится, похерила его здоровье не хуже курения, к которому он пристрастился в последнее время. Жаль, приходится очень строго следить за потреблением, потому что Каракал заказывает ровно сто грамм на месяц им обоим, а значит, не больше пары — может быть тройки, когда тяжелая работа — в день. Если честно, это, наверное, единственный минус, который Бутхилл видит в том, что ему не платят. Хотя, Каракал сказал, что, если сегодняшнее дело пройдет удачно, и Картежник хорошо отзовется о нем, то есть шанс, что его наконец-то поставят на зарплату. Вау. Столько работы сделал, чтобы наконец-то заслужить право получать с нее какую-то «спасибу». Но да ладно, что уже…

Теперь он хорошо знает, где находится комплекс: на самой окраине Сигонии, в том самом бывшем лагере революционеров. И если Сигонию по праву можно называть районом-призраком, то этот — это не призрак уже, а какой-то фантом давно ушедшего деда, который существует только в напутствиях от семьи и поганой генетике. Сюда даже нарики не ходят, потому что существуют городские легенды, что по этим пустырям ночами шастают вурдалаки. И сегодня Бутхилл с Картежником как раз исполняют роль таких вот вурдалаков, пока беззаботно пыхтят сижками на входе в «Подземку», который представляет из себя дверь в старый бункер, на который то ли безопасности ради, то ли в качестве шутки налепили стикер «не влезай — убьет».

Потом они влезли в машину Картежника и поехали в Миг. По дороге проржались так, что чуть было не въебались в фонарный столб, но, слава богу, пронесло.

— Черт, обидно было бы откинуться вот так, — пыхтит Бутхилл, пока они пытаются отойти от околосмертного опыта, — Я даже кукурузы наесться не успел.

— Это еще зачем? — усмехается Картежник. Им пришлось слегка притормозить, чтобы отдышаться, и теперь он хватается за руль так крепко, словно утопающий за спасательный круг.

— Ну, знаешь… Типа, чтобы, когда ты меня жечь будешь, был такой фонтанчик из попкорна.

— Пха! Дебил… — коллеге приходится сделать активное усилие, чтобы снова не заржать, — Ты ж понимаешь, что это так не работает, да?

— В смысле?

— У нас в печи температура градусов… Восемьсот, наверное, если не больше. Все зерна бы тупо сгорели до того, как успели лопнуть.

— Блин… — Бутхилл даже как будто бы разочарован слегка, — И как мне тогда удивить тебя на прощание?

Картежник фыркает.

— Пороха можешь нажраться с, не знаю, медной стружкой.

— Вот щас не понял. Вернее, порох понятно, а медная стружка нахера?

— В смысле? Медь окрашивает фейерверк в голубой.

— Я тоже, — задорно хрюкает Бутхилл.

…

Пока Картежник, как это обычно бывает на заданиях вместе с ним, в сидит на кортах и ковыряет замочную скважину, Бутхилл оглядывается по сторонам и даже немного зевает. Бля, с каким кайфом он бы сейчас просто присел рядом и начал лузгать семечки — все равно делать нечего. Хотя казалось бы, объект охраняемый, патруль то и дело туда-сюда ходит, но все равно скука смертная. По крайней мере для Бутхилла.

Хотя внутри должно быть поинтереснее, справедливости ради. Там, если верить брифингу — а ему всегда нужно верить — довольно высокий уровень защиты, даже по ночам. Все-таки это не просто «какое-то там здание», а один из посредников «Гончих», ответственный за провоз их поставок через границу. Так что Бутхилл весь в предвкушении возможности носом потыкаться по темным углам, а лбом — по чужим затылкам.

Когда дверь, придерживаемая Бутхиллом, чтоб не скрипела, отворяется, их взглядам предстает обычный такой офис. Немного подороже, чем они оба привыкли видеть, но все-таки ничего особенного. Бутхилл заходит первым: его задача — расчистить периметр, с чем он справляется на ура. Посидел пару мгновений за углом, завалил охранника, который ходил за кружечкой кофейку и так удачно спалил дверь, за которой прячется CCTV-шка. Тихонечко прополз, сам потер все записи за последний час и вырубил наблюдение — ровно так, как его учил Картежник когда-то. Теперь, спустя множество миссий, Бутхилл и сам с этим справляется чуть ли не с закрытыми глазами.

Когда закончил с этим, он прошерстил весь остальной этаж, заныкал спящие тела в шкафу уборщика и запустил Картежника внутрь. Далее пробраться в кабинет начальника и проглядеть документы, правда, в этот раз Бутхилл напросился участвовать, дескать, весь этаж чистый, он тоже хочет делать дела. Картежник, конечно, побузил, но совсем немного — для виду. Согласился со словами, что коллега сам будет ответственен, если что-то пойдет наперекосяк, но Бутхилл уверен в том, что делает: он от и до проверил этаж, позакрывал все двери, даже стащил телефон у охранника на случай, если будет звонить кто-то важный. Так что все должно пройти как-по-мас-лу.

И вот, пока Картежник тюкает что-то на компьютере, Бутхилл бегает глазами по бумагам на столе. Они тихонечко шуршат, цепляются за перчатки, слегка пахнут душноватой свежей краской. Работа получается в неком роде медитативная: проглядеть документ, понять, что он не имеет отношения к «Гончим», отложить. В принципе, очень сильно напоминает его типичный вечер в участке. Бутхилл даже слегка ностальгичную кислинку за щеку ловит, но тут же одергивает себя — последнее время он старается выкорчевать из головы мысли о прошлой жизни. Все. Ее больше нет. Теперь у него одна — эта. Часть команды, часть корабля, гребец в галере «Легион». Хочет он или нет, теперь это его реальность. Баста.

— Есть у тебя что-нибудь? — тихо спрашивает он у напарника.

— Мгм, — отзывается тот, — Папку с их сделками с КММ и Летной комиссией на флешечку закинул. Сейчас последний раз глазами пробегусь и можно идти, в принципе.

— Погоди, — Бутхилл хмурит брови. Кажется, на подкорке по этой теме лежит еще что-то, — А там же еще какая-то у них компания была, нет?

— Была. «Предел мечтаний», казино. Только вот с ними я никаких договоров здесь не вижу, может, потому что недавно открылась совсем.

— Гм…

Бутхилл гудит в ответ, сам возвращается к изучению стопки бумаг. Нет, как будто бы должно быть тут что-то. Есть, конечно, вероятность, что «Предел» использует другую транспортную компанию, но как будто бы это нереалистично. Все-таки найти контору, которая будет для тебя возить нелегальщину, крайне трудно и всегда сопряжено с рисками. Тем более в Пенаконии, где почти всех к железному ногтю жмет неугомонный Алмаз. Так что он листает и листает документы, записные книжки… И подозрительного-то дохера, но как будто бы недостаточно улик, чтобы связать их именно с «Пределом». А если они будут каждую запись проверять отдельно, то пол ночи тут проторчат. Нет, нужно что-то более конкретное.

— Позволишь? — он присоединяется к Картежнику у компьютера.

Тот кидает напарнику околообиженный взгляд.

— Ты настолько мне не доверяешь?

— Доверяю. Просто две головы лучше, чем одна.

— Пф, голова… — он фыркает, но все же двигается, — И что ты собираешься тут выискать?

— Что-то, — неопределенно отвечает Бутхилл, пожимая плечами.

Тут должна быть какая-то зацепка, он почти уверен. Видимо, чуйка следовательская бесится — иначе он объяснить это не может. Перед глазами пролетают черно-белые ячейки, каскады букв, неостановимым потоком черных загогулин проносящихся сверху-вниз, точно бесконечное шахматное поле. Надо отметить, что документацию у них ведет какой-то… Кхм, самородок, потому что периодически он забывает проставлять единицы товара, теряет кавычки, путает поля местами…

— Вот, например, — в какой-то момент он останавливает поток клеток и тычет пальцем в одну из них, — Смарт-карты человек заказывает. Ты ж говорил, что в «Пределе» их используют.

— Говорил. Ну и что с того? Много кто пользуется смарт-картами. Я там сверху еще минимум два подобных заказа видел.

— Я тоже видел, — хмыкает Бутхилл, чуть прикусывая губу в задумчивости, — И там было указано количество. А тут че?

— Двадцать.

— Ага, бля, двадцать. Двадцать чего? Яблок, груш? Чего, сука, двадцать?

— Я ебу? Что за гонор ни с того ни с сего? Этот уникум то и дело забывает единицы проставлять, ничего особенного.

Бутхилл только рукой на него машет. На деле, это был не столько гонор, сколько своеобразный юмор, и Картежник определенно выкупает, потому что отворачивается от него к экрану с косой лыбой.

— Вот я и хочу проверить. Просто для уверенности, — с этими словами он немного двигает ползунок вправо, чтобы посмотреть детали заказа.

— Проверь, — коллега строит скептичную мину, — Но моя ставка такова, что ты ничего там не найдешь.

Бутхилл, в принципе, и сам приблизительно того же мнения. Вот было бы у него побольше времени, он бы неприменно что-то нарыл, а тут получается чистой воды гадание на кофейной гуще. Но хотя бы попытаться он должен. Он подносит согнутый палец к губам, размышляя, пока взгляд бегает от одного заказа к другому. Хм… Хм? А ведь как будто бы кофейная гуща дело говорит, погодите-ка…

— Бинго! — он едва сдерживается от того, чтобы вскрикнуть, — Погляди сюда. Видишь? В этой машине, помимо них, всего четыре коробки еще было.

— И… че? — отзывается Картежник оторопело, едва ли не моргая поочередно, точно туполобая рыбеха, впервые увидевшая сушу.

— А то, что для перевозки этого груза использовался обычный микроавтобус. А им необходимо доверху заполнять машину, иначе они теряют деньги. И вот скажи мне, если в микроавтобусе, помимо четырех коробок, было только «двадцать» наших единиц, то что это значит?

— О… Оу! — коллега, очевидно, тоже впечатлен, да так, что шлепает себя по лбу, — Сексуальный твой мозг, а ты ведь прав! Ну-ка погляди, чего там еще заказывает эта «Вероника»…

Пока Картежник перехватывает мышку, Бутхилл принимается судорожно перебирать документы, потому что он определенно видел ИП на имя Вероники Адавольф где-то среди них. Надо только немно-ожко поискать…

Спустя пару минут беспрестанного клацанья по клавиатуре Картежник громко, удивленно выдыхает.

— Охуеть… Ты ведь прав. Эта «Вероника» определенно работает на «Предел».

— Она не просто работает на «Предел»… — отвлеченно бубнит Бутхилл себе под нос, поглощенный работой. Он сейчас практически в экстазе от возможности почувствовать себя мозгом этой операции, а не, как обычно бывает, ее сракой. И вот он, наконец, натыкается на нужную бумагу, — …она, судя по всему, оружие для них закупает. Смотри, тут лежит какой-то незадекларированный заказ с пометкой «хрупко».

— Да ну?! Дай глянуть! — напарник почти выдергивает бумагу из его рук, быстро пробегает по ней глазами, — Слышь, а ведь этот заказ, по идее, все еще на складе должен лежать…

Мужчины переглядываются. На лицо каждого выползает хитрющая, лисья лыба, вслед за которой они тут же кидаются к выходу из комнаты.

…

Наперегонки и едва ли не наступая друг другу на ноги, мужчины спускаются на цоколь. Приветствуют их длинющие ряды из разного размера коробок, выставленные друг на друге, что камерный детский городок с полосой препятствий. Большие и маленькие, высокие и низкие, картонные и деревянные — все как одна пялятся на них безмозглыми немигающими глазенками маркировок.

— Слыш, Картежник, — Бутхилл вытягивает раскрытую ладонь в направлении коллеги, — Дай мне тоже отмычку.

— Ну уж нет! — тот фыркает, скрестив руки на груди в театральной обиде, — Вот это — моя работа!

Бутхилл щурится, несколько раз быстро сжимает и разжимает пальцы, выпрашивая.

— Не паясничай. У нас осталось, дай бог, минут десять.

Картежник вздыхает отчетливо, фырча и шлепая при этом губами, но подчиняется. Впихивает напарнику необходимые инструменты, прежде чем нарочито резко развернуться на пятке и быстрым шагом направиться к грузам.

— Я все равно быстрее тебя найду.

Бутхилл закатывает глаза с мягкой улыбкой. Этот человек умеет разжигать в нем азарт, этого у него не отнять. Даже хочется утереть ему нос в некой мере, пусть не ради этого вообще все затевалось. Бутхиллу просто очень хочется принимать в работе активное участие, а не тупо истуканом стоять у стенки. Он, вообще, всегда такой был — неугомонный, проактивный. Вечно вызывался помогать родителям, в армии был на постоянном подскоке по первому же требованию. Кто-то сказал бы, что у него шило в жопе. Бутхилл бы скорее сравнил этот предмет со штифтом для отбойного молотка — такой же длинный, все время вибрирует и мешает спать своим присутствием.

Признаться, они не до конца уверены, что именно ищут. Это может быть оружие, какая-то техника или антиквариат для украшения казино — хер его знает. Им известно лишь два факта: оно хрупкое и оно входит в состав заказа под номером сорок два — очень жизнеутверждающая цифра. Первый ящик с ней подманивает его своим недлинным язычком-замочком, и Бутхилл не может не ухмыляться себе под нос, когда его щелчок раздается на пару секунд раньше, чем идентичный на другом конце склада.

— Я думал, это твоя работа! — хихикает он, пока приподнимает крышку.

— Я просто позже коробку нашел, — парируют издали.

Внутри оказывается… шляпа какая-то. Просто куча кухонной утвари в пупырчатой пленке. Бутхилл даже морщится, будто искренне испытывает к ней отвращение, перед тем как захлопнуть крышку, щелкнуть замочком и отправиться на поиски дальше.

Эта сорок вторая, но картонная — сразу мимо. Эта… Деревянная, но, сволочь, сорок первая. На фоне, пока он бродит, слышатся еще два щелчка, и Бутхилл даже слегка поднапрягается, принимается шевелить ногами активнее. Снует между башенками, заглядывает между ними, для этого изгибаясь в сверхъестественных позах. И вот, наконец, она — небольшая, с вызывающей, броской цифрой на боку. Нашли мужчины ее почти одновременно: Бутхилл уже присел перед ней на корточки, когда из-за деревянно-картонной баррикады показался его напарник.

— Че, больше нет? — осведомляется Бутхилл с некой досадой на кончике языка.

— Не, я тот ряд весь прошерстил.

— Эх… — он вздыхает, распрямляясь, — Ладно, раз уж эта общая, можешь сам ее ломануть.

— Не надо. Делай сам.

Этот ответ настолько спокойный, что даже огорошивает Бутхилла на мгновение. Он поднимает вопросительный взгляд на коллегу, слегка поджимает губы.

— Думаешь, ебанет?

— Да не должно, — усмехается Картежник, а сам, гаденыш, делает пару предательских шагов назад, — А если серьезно, я просто хочу посмотреть, как ты это делаешь.

— Типа экзамен?

— Можно и так сказать, — напарник пожимает плечами, пока подступает ближе и присаживается рядом, — Давай, исполняй фокусы.

Бутхилл поворачивается к замку. Вообще, логично, что Картежник хочет его проверить — как-никак он довольно подробно делится процессом своей работы каждую миссию. Даже как-то пытался обучить Бутхилла по карманам незаметно шариться, но это у него почему-то получается куда хуже, чем замки вскрывать. Оно и не важно, в принципе, все равно вряд ли ему когда-либо пригодится. А вот взлом — совсем другой разговор.

Натяжитель вниз, отмычку вверх. Вообще, в арсенале у Картежника есть и другие, куда более навороченные методы, но они используются в основном для вскрытия сейфов и дверей с высоким уровнем охраны. Отмычка же — это как любимая пара кроссовок: с ней и в пир, и в мир, и в добры люди можно выйти, и быть уверенным, что большинство дверей перед тобой откроются. Вот уж реально предмет с большими амбициями, ничего не скажешь.

Еще пара секунд, и замок послушно кликает, поддаваясь.

— Фигасе. У тебя почти так же быстро, как у меня, получается, — хвалит Картежник, — Может, пора в отставку?

— Куда! — Бутхилл бархатно смеется, — Тут просто механизм простой. Да и вообще, я тебе до сих пор не показывал, как стреляю, так что рано тебе на пенсию, — с этими словами он откидывает крышку ящика, чтобы представить их взглядам…

— Ма-ать честная!.. — полушепотом тянет напарник,

— Вот уж реально «мать честная»… — Бутхилл слегка присвистывает.

Изнутри на них смотрят две продолговатые винтовки с зубастыми стволами. У них довольно нетипичная конструкция: они тяжелые, массивные, немного излишне геометричные — явно не для штурма в высоком темпе. Более того, Бутхилл видел их лишь единожды — когда Андре таскал его на закрытую демонстрацию экспериментального оружия. Там были приблизительно такие же, но отечественного производства — еще более увесистые и нелепые, нуждались в подпорках и перегревались всего за пару выстрелов. А вот эти… выглядят так, будто их даже можно держать в руках. Он громко сглатывает.

— Это чего еще за флюгегехаймены? — недоумевает Картежник за плечом.

— На рельсотроны похоже, — неопределенно мычит Бутхилл, пока осторожно приподнимает один из них и пытается осмотреть. Уф, зараза! Он реально тяжеленный ведь…

— Кого?

— М… — он запинается, несколько не уверенный в том, как именно будет объяснять это окружающим. Сам-то очень приблизительно понимает, — Если коротко, то эта штука в теории может разгонять снаряды до предельно допустимой скорости. Подробнее не спрашивай — сам не знаю.

— Охуеть… — совсем забыв про технику безопасности, его напарник наклоняется и чуть ли не лицом в дуло залезает, — Только вот на кой черт им твои «Рельсогоны»-

— Троны, — перебивает Бутхилл.

— Насрать. Зачем они в казино?

— А я ебу? — многозначительно хмыкает он, подчеркивая абсолютное отсутствие теорий, — Может быть, она не только с казино работает, но в целом отвечает за прием нелегальщины. Куда важнее то, можем ли мы незаметно его отсюда вынести…

— В смысле «можем ли»?! Бутхилл, это ж неоценимая находка для наших оружейников! — Картежник так воодушевляется, что в его голосе нет ни намека на сомнения. Это поистине заразительно, потому что Бутхилл, и без того тлеющий этой идеей, от его интонаций прямо распаляется, точно соприкоснувшийся с сигаретой торфяник.

— Меня за нее точно на зарплату поставят… — мечтательно шепчет он, смакуя перспективы.

— А мне дадут премию. А это значит, что сегодня мы купим на смену что-нибудь вкусненькое. А? А? — с широченной лыбой он пихает напарника локтем, подначивая.

— А что, если «Гончие» на уши из-за него встанут? Не просто же какая-то там пушка, а экспериментальная.

— Тем более надо брать! Когда еще будет такая возможность! Ну Бутхилл… — он обвивает руки вокруг локтя коллеги, трется об плечо виском, — Ты, я…

— …труп в печи…

— …бутылочка крепкого, качественные сигары…

— А закусь?

— Мой ты нерешительный, — Картежник слегка тянет его за щеку, — Ни о чем не волнуйся. С меня поляна, с тебя — донести одну ма-аленькую рельсочку до машинки. Ну чего тебе стоит?

Кажется, тот дьявол, который обычно живет у людей на плечах метафорично, только что манифестировался для Бутхилла в реальность. Очень уж сладенький яд на губах его змея-искусителя. Разумеется, пропажу будут искать. И почти со стопроцентной вероятностью в первую очередь подумают на «Легион». А с другой стороны, наложить руки на прототип заграничной пушки представляется раз в жизни, и польза от ее изучения явно превышает риск конфликта со Шнайдеровцами. Да они и так конфликтуют, одной причиной больше, одной меньше — какая разница? Он тихонечко мурчит себе под нос какие-то смягченные оскорбления в адрес убедительности напарника, пока распрямляется, разминая плечи и спину в процессе.

— В этот раз ты будешь за периметром следить. И если нас спалят — только попробуй удрать, я в камере повешусь и буду до конца твоих дней духом тебе фальшиво частушки петь в уши.

…

Слава богу, в этот раз обошлось без побегов и частушек из загробного мира, потому что вынесли рельсотрон они без проблем. Попыхтеть, признаться, пришлось знатно — даже для Бутхилла с его многочасовыми тренировками по несколько раз на дню это было немного чересчур. А пока проходили мимо кладовки, оттуда так вообще послышались крики и долбежка по двери, и мужчины дали деру, да так, что едва ли туфли не растеряли. Но в итоге все кончилось хорошо: они вышли буквально обвешанными инфой и, по идее, не попались.

— Сейчас надо будет заехать в одно местечко, я денежку заберу… — бубнит Картежник, пока заводит машину.

— Денежку? — Бутхилл уже уселся рядом. Пристегиваться они не будут — смешно это, с их-то работой ремнями безопасности щелкать. Все равно что на входе в «Подземку» повесить наклейку «освящено».

— М-гм… — мычит коллега, — Давно пора тебя с этим местом познакомить. А то ты, бедолага, пашешь за троих, а зарплату получаешь хлебными корочками.

Бутхилл пожимает плечами. Ему пока деньги особо не нужны — все равно не пускают до магазинов. Но вот если повысят после сегодняшнего, он обязательно уйдет вразнос. Накупит табака на год вперед, обожрется мяса и помрет счастливым. А если не помрет, то приоденется, да рванет в какой-нибудь клубешник клеить девчонок. Может быть, возьмет себе какой-нибудь хороший телефон, обставит получше комнату… Хотя чего мелочиться? Крайне вероятно, что сможет позволить себе собственную квартиру. Кстати, это наталкивает на вопрос…

— Картежник, а сколько ты получаешь?

— М? Ну, можешь считать, что миллионов десять в месяц. Если делаю какие-то серьезные задания или перевыполняю план, то может капнуть приятный бонус.

— А остальные?

— Про всех не знаю, не спрашивал, — простодушно отзывается коллега. Его локоть покоится на открытом окне, маячок сигареты сбрасывает мутноватые черные крошки прямо на брюки, — Знаю, что те, кто в комплексе живут, в основном на обеспечении сидят.

— На обеспечении?

— Ага. Каракалу, например, не платят, грубо говоря. Он просто приходит, говорит, что хочет, и Алмаз ему это предоставляет. Ну или «подарки» ему делают. Ему так три «Кадиллака» подарили, и это только на моей памяти, — он секундно обращает взгляд вверх, припоминая, — Ну и какой-то там бизнес Алмаз ему подогнал, чтоб были легальные денежки.

— Думаешь, со мной так же будет? — уточняет Бутхилл. Вообще, это звучит не сильно плохо, но все-таки ему бы не хотелось, чтобы Алмаз контролировал все его траты.

— Трудно угадать. У Вас-то нестандартный случай, господин следователь, — ухмыляется Картежник, развернувшись к нему вполоборота. Он хочет добавить еще что-то, когда резкая вспышка света в лобовое стекло привлекает его внимание, — Твою ж мать! — он роняет сигарету, пока пытается перехватить руль обеими руками. Машина напротив издает два озлобленных, звонких гудка, прежде чем вырулить и скрыться в темноте улицы. Картежник громко выругивается, тормозит, судорожно отряхивает ляжку от пепла, пока салон стремительно заполняется запахом горелой ткани.

— Живой? — осведомляется Бутхилл с неким подобием саркастичного оскала.

— Я-то живой, а вот штанам — хана, — вздыхает напарник. Вместе с плевком он выкидывает окурок в окно, второй рукой отчаянно колупает ткань на брюках, — Пиздец какой-то… Бог, что ли, покарал за кражу? Дважды за день чуть не разбился.

— Да уж, — Бутхилл фыркает, откидываясь на спинку своего кресла. Его эта ситуация скорее развлекла, нежели напугала, — Может, лучше я за руль сяду?

— А ты умеешь? — кажется, напарник искренне удивлен.

— Конечно. Я отлично отправляюсь хоть с одной кобылой, хоть с двумя сотнями.

— Завидный жеребец, — хмыкает Картежник, вскинув брови, — Ладно, тут немного осталось. Доедем до Яшмы, а оттуда, наверное, реально поменяемся.

…

«Добрая Яшма»… Бутхилл уже знает это имя — в «Кандалах» светилось, пусть лично эту «Яшму» он еще не встречал. Кстати, он давно уже думает над этим, но все никак не может понять: почему кому-то дают клички, связанные с драгоценными камнями, а кому-то — богомерзкие тюремные погоняла?

Но да бог с ними, с кличками… Они приехали в ломбард, тут все равно ответов на этот вопрос не сыщешь днем с огнем. Да и сам ломбард, по справедливости, тоже — ни одной вывески, ни одного указателя, ни одного граффити хотя бы с надписью «человеческие запчасти — за углом» — ничего. И вход соответствующий: сначала в подворотню, потом в полуразрушенное здание бывшего музея, где все еще стоят раздолбанные еще доисторическими людьми пустые витрины, а оттуда — в подвал, где открывается… Совсем иной мир.

Потолок, украшенный мерцающими светильниками, точно звездное небо, здоровенный шотер из плотной ткани с выпуклыми, серебристыми узорами. Он больше подходит для гадалки-шарлатанки, нежели для бизнес-леди, какой описал хозяйку Картежник. По стенам — бирюзовые колонны, явно сделанные из папье маше, но кажущиеся такими величественными в полутьме. Кажется, их верхушки даже выполнены в форме рук, обвивающих устало склонившиеся под весом небосвода головы колоссов. А за стойкой посередине сидит… Она. Изящная, фигуристая — одна большая волна от кончиков волос до кружевного декольте. Столь изогнутый, манящий силуэт, точно смотришь на него сквозь искаженную от перегрева толщу воздуха. Госпожа Яшма.

— О, какие люди! Почему-то я чувствовала, что ты придешь сегодня, — она сверкает своими изумрудными глазами почти так же ярко, как блестят браслеты на ее руках. Один — в форме ядовитой, изворотливой змеи, ползущей почти от начала локтя и заканчивающийся на среднем пальце так, что выглядит, будто поддерживает бокал вина в ее руке.

— Привет-привет, — Картежник улыбается ей, но будто бы натянуто, — Принес тебе, вот, небольшую штучку.

— Для коллекции? — среброголовая змейка дергается, указывая на полки за собой.

О, до чего же внушительной оказывается эта самая коллекция. У Бутхилла даже глаза разбегаются, когда он пытается сообразить хоть что-то, глядя на нее. Полки за плечами женщины загромождены диковинками всех форм и размеров: печатная машинка, причудливо украшенное разбитое зеркало, кукла без глаза и с обожженными волосами, целая банка человеческих зубов… И, разумеется, куча другого, менее примечательного барахла: часы на цепочке, ожерелье из чего-то, похожего на малахит, статуэтка в виде руки с нанизанными на нее колечками и много-много-много чего еще. Бутхилл так увлекается разглядыванием предметов, что пропускает мимо ушей половину диалога.

— Приглянулось что-то?

Он слегка вздрагивает. Госпожа Яшма склонила голову набок и теперь, подстать своей «ручной» рептилии буравит его взглядом под почти неестественным углом.

— Э… Нет, извините. У меня нет денег.

— Пф! — Яшма фыркает, почти расплескивая бордовую жидкость на стойку, — Настолько зеленый, что и этого не знаешь? Ничего, я люблю зеленых, — с этими словами она выхватывает из руки Картежника протянутые ей часы, взвешивая их на пальцах, — Я не беру деньгами, Бутхилл. Вернее, беру, но это далеко далеко не единственная валюта, которую я принимаю. Зачастую услуги и договоренности стоят куда больше, нежели их денежный эквивалент, — пронзительные глаза женщины на секунду мечутся в сторону Картежника, но затем вновь впиваются в Бутхилла, — Уж в том мире, в котором мы с тобой живем — точно.

— Э… — Бутхилл даже не успевает выразить свое недоумение по поводу этого монолога, потому что напарник перебивает его.

— Слышишь, мозги не пудри ему! Брать будешь или как?!

Яшма, катающая часы между пальцами, насмешливо фыркает.

— Продолжишь меня перебивать — не возьму. Так вот, Бутхилл… — она даже не дожидается реакции. Ведет себя так, будто знает все действия наперед и предвидела, что Картежник после ее слов зашьется. На месте ее пузатого бокала вина вполне себе мог бы быть сейчас предсказательный шар — очень бы подошло, — …ты отдашь мне монету?

— Чего? Какую монету?

— Узнаешь, когда придет время, — сладко тянет Яшма, — Просто ответь: да или нет?

Тот хмурится. Как будто бы вопрос поставлен так, что, что бы он ни ответил, в любом случае это вернется ему под ребро перышком.

— Или.

— Аха! Думаешь, это задачка на остроумие?

— Я думаю, что это не задачка, а провокация.

— Смеешься надо мной, Бутхилл? — Яшма щурится, проводит языком по выкрашенным матовой помадой губам, — Я тоже тогда посмеюсь над тобой немного. Ты знаешь, что существование судьбы — не мистический бред? Ты человек с ампутированной свободой. Я авторитетно тебе это говорю.

Вот на этом моменте Бутхилл абсолютно перестает что-либо понимать. То ли говорит она какими-то цитатами, то ли действительно знает больше, чем кажется, и активно пытается на это намекнуть. Тем не менее, ее мотив абсолютно неясен, и это вгоняет в состояние между ступором и раздражением. Они, вроде как, пришли сюда заниматься бизнесом, а вместо этого на нем испытывают какие-то изощренные способы психологического давления. Он скрещивает руки на груди.

— И?

— В смысле «и»? Ты что, совсем меня не понял?

— Яшма, при всем уважении, у меня есть ощущение, что Вы сейчас и сами не до конца понимаете, что говорите.

Ее изумрудные глаза расширяются в проявлении удивления.

— …ты конченый идиот, — выдыхает она одними губами, — Впрочем, нет. Возможно, идиот тут не ты, — с этими словами она разворачивается к Картежнику, — Беру, но за полцены.

Тот грузно вздыхает, фырча, недолго тормозит, размышляя.

— Идет, — все-таки говорит он.

С лукавой улыбкой Яшма забирает часы, несколько небрежно убирает их под стойку. Следующим же движением достает оттуда увесистую пачку денег и принимается пересчитывать. Закончив, она сует их в руки Картежника.

— Все? Или еще чем-то могу помочь? — она скалится.

— Нет. Спасибо.

Мужчины уже разворачиваются к выходу, когда из-за спин вновь доносится короткий, звонкий смешок.

— Еще увидимся, мальчики. И в следующий раз я задам тебе тот же вопрос, Бутхилл.

…

На улице все так же тихо и мертво, словно время останавливалось, пока они были в ломбарде. Бутхилл цокает языком, несколько смущенный.

— Извини, — виновато тянет он.

— М? — напарник мгновенно закуривает, стоит им оказаться на воздухе, — За что?

— Она же из-за меня тебе скинула цену, нет?

— Из-за тебя, — усмехается Картежник. Он протягивает Бутхиллу начатую сигарету, пока задирает лицо вверх, выпуская изо рта порцию дыма на громком выдохе, — Но не переживай об этом, она всех новичков так обрабатывает. Меня тоже в первую встречу шугала, это нормально. Да-а-а… — тянет он, шаркая носком туфли, — В общем, я этого ожидал. Но познакомить вас все равно нужно было: Яшма, пусть и криповая, но очень выручает, когда нужно поднять быстрых денег. Единственное что, запомни очень хорошо одну вещь, — он разворачивается, тычет в висок напарника своим паучьим пальцем, подчеркивая каждое следующее слово, — С ней можно работать только на продажу, понял? Никогда, я подчеркиваю, ни-ког-да ничего у нее не покупай и не вступай в сделки.

— Как будто бы после этого знакомства и не хотелось, — обнадеживающе фыркает Бутхилл.

— Это ты сейчас так говоришь. А потом она заявится к тебе в самый темный момент твоей жизни и предложит что-то, от чего отказываться будет казаться немыслимым. И вот на такой случай я тебе еще раз повторяю: ты должен отказаться. Либо же… — он сплевывает в темноту, пока выуживает последнюю сигарету из пачки, — …можешь согласиться. И учиться на своих ошибках. Только тебе вряд ли понравится.

Еще один, бля… Бутхилл морщит нос. Вот мог бы Картежник просто сказать, что в Яшме такого опасного, а не ходить вокруг да около, осыпая его намеками. Но ковыряться в этом Бутхиллу совершенно не хочется, по крайней мере сейчас — все-таки сегодня должен был быть вечер отдыха и празднования удачного дела, а не слюнепускания. Поэтому он крепко хлопает напарника по плечу и ободрительно кивает.

— Я понял тебя, не переживай. Поехали купим чего-нибудь вкусненького, м?

— Да. Поехали, — встряхивается Картежник.

Пока они ныряют под покосившийся дверной проем и наперегонки устремляются по трущобам, их смешки разносятся эхом между скрипучими балконами и гудящими проводами.

— А я могу рассчитывать на хороший отзыв о моей работе Алмазу? — слышится хрипучий баритон.

— Только если поставишь водителю пять звезд! — вторит ему второй, но более стройный и звонкий.

— Шутишь?! Ты нас дважды за ночь чуть не убил! Я шесть поставлю!

…

Бутхилл зашел в крематорий немногим позже своего напарника. Причиной тому — визит к Каракалу часом ранее. Бутхилл сделал ему рапорт, отдал рельсотрон, за что получил горящие глаза и очередную попытку зажать его в стену, но сумел выпутаться. В конце концов сегодня награду он хочет другую, а именно…

— Ого! Ты где эту красотку взял? — Картежник широко улыбается, завидев гитару в его руках.

— У Каракала, — кряхтит Бутхилл, присаживаясь рядом с ним на табуретку — теперь у него есть своя, — Она, правда, расстроена ужасно, но, думаю, хотя бы приблизительно я смогу это исправить.

— Каков же балдеж! — напарник прихлопывает в ладоши, чуть ли не подпрыгивая на месте, принимается суетиться, выкладывая на их шатки столик праздничный ужин: бутылка недешевого вина, сыр, бурбон…

У Бутхилла аж слюнки течь начинают. Поскорее бы полноценно в ресторан сходить, а не вот это все… Но пока и этого вполне хватит. Он тянет побрякивающие струны кончиками пальцев, крутит колки и мурчит себе под нос фальшивую мелодию любимой песни, приблизительно представляя, как должна звучать та или иная нота.

— Ну, что? За нас и наши умелые жопы? — Картежник тычет ему в нос пластиковым стаканчиком — сегодня все как у людей. Не совсем благополучных людей, конечно, но хотя бы как-то.

— За то, чтоб эту умелую жопу завтра повысили, — ухмыляется Бутхилл, принимая выпивку.

Стакан за стаканом, струна за струной. Постепенно даже самые фальшивые из них начинают казаться уютными и теплыми по звучанию, даже если на самом деле таковыми вовсе не являются. Сами собой начинают постепенно складываться в мелодию, задеваемые слегка отросшими ногтями. Картежник, доселе беспрестанно вещавший какие-то пьяные байки, притих, вслушиваясь.

Пальцы сами собой встают в позицию, которую выучили еще в средних классах. Бутхилл не знает сильно много песен, может быть, штук десять максимум, зато те, которые выучил, не забудет уже, наверное, никогда.

Взрывая мгновенья через сотни лет,

Растаем в пыли своих надежд,

Оставляя поколеньям горький след.

И в памяти лица близких нам людей,

Разит красным флагом звонкий смех детей.

Все исчезло — остались слезы среди камней.

Растворяя осколки грез, мы вспомним вдруг о былом

Тень ошибки из детских слез

С ней живем.

Время жить,

Время умирать.

Не время нам

О судьбе другой мечтать.

Не вернуть

Былого вновь

Прости меня,

Мой дом родной.

А мелодия… Все же кривоватая. Он давно не играл, а потому постоянно сбивается с ритма и промахивается по струнам. Голос так вообще ни к черту — уже ни одну ноту толком не держит, срывается на длинных и гаснет к концу предложений. И все-таки было очень приятно забыться, окунуться в ностальгичную беззаботность. Даже если в таком искаженном свете вернуться к тому, что когда-то любил и что приносило удовольствие. Он глубоко вдыхает, приобнимает гитару коленями, пока щека покоится на колках. Прямо как любовницу держит за ее изящные изгибы.

— Ва-ау… — тянет Картежник, доселе сидевший так тихо и неподвижно, точно боялся спугнуть созвучия, — Пророческая песня какая-то как будто бы. Что-то депрессняк какой-то ты выбрал.

— Прости, — усмехается Бутхилл сам себе под нос, — Эта моя любимая была, первая на ум пришла.

— Ну, отдам должное, звучит и правда круто. Задуматься заставляет.

— Пожалуй… — он кряхтит, пока тянется за своим стаканом. Раньше никогда не придавал особого значения словам, просто бренчал себе в удовольствие, потому что мелодия нравилась. А теперь как будто бы и правда появился повод задуматься: человек с ампутированной судьбой и его время умирать. Поэтично, ничего не скажешь.

— Знаешь… — зовет Картежник немного тише. В руках — помятый стакан, на рубашке клякса от терпкого вина. Взгляд устремлен себе в ноги, — Вот ты спросил меня как-то, буду ли я грустить, если придется тебя сжигать. И я до сих пор не знаю ответа на этот вопрос, скажу честно. Но я определенно выпил бы за тебя.

— Что именно? — наверное, Бутхилл звучит куда более расслабленным, чем должен быть.

— Может быть, джин с клюквой? Тот, который мы первый раз разливали.

— Вкусный он был… — он мечтательно закатывает глаза, — К нему б еще орехов каких-нибудь — вообще сказка была бы.

— Да, орехи были бы кстати, — соглашается Картежник с мягкой улыбкой.

___________________

А в комнате темно и душновато. Пахнет чем-то приторным, что блестит на коже и приятно разогревается от контакта с ладонями. Благодаря этой жидкости куда легче пихать пальцы в самые недоступные местечки, чем Какавача и занимается: туда-сюда, слегка надавить тут, потянуть здесь… Хриплые полустоны вырываются из тела снизу, но почти сразу тонут в подушке, в которую впивается ровно одна металлическая рука, подгребая под себя. Черт, определенно придется стирать наволочку и простыни… Только-только же новые постелил. Но да ладно, чего не сделаешь, чтобы помочь расслабиться любимому человеку.

— Так тебе приятно? — осведомляется он с мягкой улыбкой на губах.

— Мгм-м… — тянет сиплый баритон. Ровно одна лопатка сводится к середине спины, навстречу его ладоням, — Просто чудесно. Если б не знал, что это твой первый раз, никогда б не догадался.

— Ну, я перед этим посмотрел пару обучающих видео. Так что, можно сказать, бывалый, — Какавача самодовольно ухмыляется.

С этими словами он проводит пальцами сверху-вниз, останавливается на чувствительной точке, чтобы слегка ущипнуть. Мужчина снизу тихонько ойкает, его кожа мгновенно покрывается множеством маленьких мурашек. Он немного ерзает, чем покачивает сидящего на себе партнера из стороны в сторону, точно на деревянной лошадке.

И все-таки руки подустали. Этот ваш массаж — на удивление физически тяжелая работа. Какавача уже почти не чувствует своих пальцев, хотя прошло от силы полчаса. Он останавливается, давая себе пару минут отдышаться, пока Бутхилл блаженно вздыхает, вновь раскачивая его из стороны в сторону на своих бедрах.

— Спасибо, прелесть. Ты просто нечто.

— Да что там, — Какавача соединяет ладони, разминая их и похрустывая саднящими костяшками, — Сейчас отдохну немного, и можем продолжать.

— Сильно устал?

— Ну…

— Прелесть, — немного настойчивее спрашивает партнер.

— Ну-у-у… — голос становится выше, намекая, — …я почти не чувствую ладоней.

— Тогда не надо. Я уже достаточно расслабился, не переживай, — с этими словами Бутхилл ворочается, почти скидывая его с себя на кровать. Какавача еле успевает слезть самостоятельно, при этом вскинув ладони.

— Х-хей, осторожно! Я все еще надеюсь, что мне не придется стирать простыни!

Бутхилл бархатно смеется, пока пересаживается в позу лотоса напротив него.

— Я постираю, не переживай, — с этими словами словами он перехватывает руку любовника своими. Его пальцы тут же закапываются между чужими, слегка нажимают, пока большой массирует середину ладони круговыми движениями.

— Ох…

Какавача не может не закатить глаза от того, насколько гостеприимно его тело принимает эту нежданную целомудренную ласку. Он слегка оттягивает пальцы назад, шумно выдыхает носом, прикрывая глаза и бурча самому себе какие-то разнеженные непотребства. Бутхилл кажется довольным: нажимает немного посильнее, целует подушечки пальцев, пока проводит по одному за другим своими, ненадолго задерживается на костяшках, чтобы уделить внимание и им.

— Знаешь, о чем я думаю? — тихо спрашивает Какавача, будто боится, что этот момент упорхнет от них.

— М?

— О том, что ты действительно пиздабол, — хихикает он.

Бутхилл на секунду замирает, поднимает вопрошающий взгляд.

— Потому что ты любишь говорить, что ты идиот, но это далеко не так, — вдоволь насладившись его недоумением, продолжает Какавача, — То, что ты сделал там, в транспортной компании, действительно было чем-то на умном. Я даже сразу не догадался, что ты имеешь в виду.

— А, ну… — черные глазки снова прячутся за веерами ресниц, уведенные куда-то вбок, — Как Гулистан и говорил: дедукция — дело наживное. Вот и нажил себе немножко, — бурчит он.

— И что? Ты думаешь, я из мамки вышел с красным дипломом и знанием нотной грамоты? Буквально все умения, которые мы видим вокруг нас — это «дело наживное». Вопрос лишь в том, как умело ты применяешь эти знания потом. И ты применяешь, — он легонько наклоняется, чтобы боднуть партнера носиком в лоб, — Много ли кто может похвастаться тем, что уже три года работают наемным убийцей в одиночку, но при этом ни разу не светились на правительственных радарах?

Бутхилл слегка надувает щеки.

— Говоришь так, будто это что-то хорошее.

— Хорошее — спорно. Но справился бы с этим конченый идиот? Сомневаюсь.

— Перестань. Ты меня смущаешь, — бубнит любовник, к этому времени совсем съежившийся, и чуть ли не в два раза уменьшившийся в размере.

— А ты не смущайся, — Какавача отвешивает ему легкий щелбан, — Я хочу делать комплименты своему любимому человеку, значит я буду их делать. Привыкай.

Бутхилл сидит так, согнувшийся в позу креветки, с несколько секунд, а затем распрямляется, чтобы утопить партнера в дожде из горячих, неконтролируемых поцелуев везде, куда дотянется. Они приземляются на нос, в уголки глаз, брови, подбородок, хрящ на ухе… Все места, куда обычно и не целишься. И от этого становится только теплее и приятнее.

— Хватит! — тихонько пищит Какавача, — Ты на вкус, как массажное масло!

— Ты тоже, — нахально ухмыляется любовник.

___________________

Как только Бутхилл получил свое повышение, он, как и обещал себе и окружающим, ужрался в сопли. Да в такие сопли, что следующим утром Каракал забирал его лично из какой-то случайной подворотни, в которой тот заснул после клуба — весь в собственной рвоте и следах от помады по всему телу. Потерял рубашку, просрал казенный ремень, получил за это по шапке, но абсолютно не расстроился — он оттянулся за все те месяцы, что провел в неволе, сполна. Кстати, оказалось, что в сумме прошел год. Бутхилл узнал об этом уже в начале апреля и, признаться, прифигел — оказалось, что ему уже двадцать четыре, которые он отмечал… скорее всего, с пушкой наперевес и клацая зубами на какого-то очередного бедолагу-должника. Весело, в общем.

А на зарплату его и правда поставили. Вернее, Алмаз очень активно настаивал на содержании, но вместе с Каракалом им удалось выбить Бутхиллу ставку, а именно — семь лямов на руки в конце каждого месяца. Все еще меньше, чем у кого-либо из комплекса, но все равно намного больше, чем та, о которой он мечтал, будучи в агентстве. Бутхилл тогда даже подумал о том, кто вообще в здравом уме будет работать легально, если буквально под носом есть такая золотая жила. Ну да, ради нее ему приходится регулярно марать руки в чужих испражнениях, ну да, ему закрыта дорога во все люксовые места, где требуется светить паспортом. Зато за два месяца у него появилась и собственная квартира — даром, что в Сигонии — и машина. Тоже не самая премиальная, но грех жаловаться.

На что не грех жаловаться, так это на то, что он до сих пор не в ладах со своими… коллегами. Хотя как будто бы не самое подходящее название для этих людей, но и ничего лучше Бутхилл придумать не может. Могильщик все еще припоминает ему случай с ногой в курилке пинками по щиколоткам, Пиро — зовет шлюшкой Каракала, Ржавый регулярно плюет в еду в столовой, а Тайпан, пусть и не вкусил на себе прелестей его «воспитания» в первые полгода, может отвесить пощечину или дать под дых, когда его по каким-то причинам суют работать с первой группой. Остальные же просто держатся особняком, а за глаза поливают грязью. И как будто бы не то чтоб Бутхиллу хочется с ними общаться, но и отношение такое свинское тоже успело поднадоесть. И вот что с этим делать — непонятно.

Но да ладно, наверное… Хотя бы верха с ним более-менее считаются, а это самое главное. Он уже и не помнит, когда последний раз было такое, что ему запрещали выходить или ставили на какую-то низкоранговую работу. Кстати о работе, Алмаз сказал сегодня после обеда быть у него в кабинете, потому что хочет дать ему какое-то особое задание. Бутхилл прямо пребывает в нетерпении, пока приглаживает свой пиджак и готовится постучать в дверь, когда… из-за нее раздается истошный крик. Сначала высокий, женский, а затем мужской, исполненный ярости.

Он вламывается в кабинет начальника на какой-то безумной инерции, не подумав, даже без стука. Все же отходил у Алмаза в телохранителях уже не один месяц, прыгать на его защиту грудью стало уже делом по-настоящему привычным и обыденным. Поэтому Бутхилл дважды не думает о том, кто там кого и как — просто перескакивает через порог и стягивает с начальника распластавшуюся по нему костлявую фигуру до того, как успевает осознать, кто перед ним.

Он оттаскивает женщинщину грубо, за шею. Пусть она и сопротивляется, но весит не больше подростка, а потому уже через пару секунд она сидит на полу, вынужденная принять позу набожного монаха на коленях. Ее алые волосы взъерошены, лямка платья сползла с плеча, глаза горят неистовой агрессией, а с нижней губы струится свежий ручеек крови. Ее пистолет, который она доселе остервенело сжимала, отправляется скользить дальше по комнате.

Алмаз, распластавшийся по своему столу, выпрямляется и одним размашистым движением вытирает слюну со рта. Обычно в такие моменты принято говорить «спасибо, что спас меня» или что-то такое, но сейчас это абсолютно исключено. Бутхилл никого не спас, он просто сделал свою работу. За это его гладят по голове в конце месяца пачечкой зелененьких.

— Тьфу, лярва… — ядовито шипит Алмаз, приглаживая выбившиеся из лакированной шевелюры прядки и поправляя галстук, — Вовремя ты.

Бутхилл кивает.

— Вы говорили, что сегодня будет какое-то особое задание.

— Мгм… — неспеша, с деловым видом начальник поджигает сигару и скрещивает ноги, все на том же краю стола, у которого его только что пытались прикончить, — Поедешь в Массив. Там один очень наглый придурок засел. Раньше у нас на подсосе был дистрибьютором кайфа, а потом оборзел, спиздил рецепт и решил свою торговлишку мутить. Уж не знаю, смелость это в нем сыграла или просто мозги он проторчал — не суть важно. Меня такое положение дел не устраивает, сегодня ночью хочу видеть его в общем ведре с прахом. Слежку за ним вел Могильщик, вот к нему подойдешь, инфу попросишь.

— Понял.

Все то время, пока Алмаз вещает, Обсидиан крутится в руках Бутхилла, пытаясь выбраться. Когда же осознает, что это бесполезно, она выворачивает шею почти неестественным для человека образом, чтобы начать кусать его ладони. Последнему же от этого не горячо и не холодно — он настолько привык к боли, что к этой относится как к легким игривым щипкам от игры с ребенком. Он даже сам слегка меняет положение, чтобы женщине было легче жевать его большой палец. Алмаз, глядя на это, издает удивленный смешок.

— Нет, ну ты посмотри на нее! Даже сейчас угомониться не может!

— Да уж, — уклончиво отвечает Бутхилл.

Если честно, ему сейчас в какой-то мере неловко. Вспоминая их разговор… Он вновь чувствует, как из глубины души клубами едкого дыма поднимается чувство стыда. Раньше он просто «ничего не сделал», а теперь… он активно потворствует Алмазу, напрямую мешает Обсидиан сделать то, ради чего она все еще борется. Он чувствует себя последним подонком сейчас.

— Алмаз, позвольте вопрос.

— Позволяю, — тот снисходительно кивает.

— Почему Вы все еще держите ее рядом, если все, что она делает — это пытается Вас убить?

— Потому же, почему тебя оставил, — с некой насмешкой объясняет Алмаз, — Смешно наблюдать за тем, как вы сопротивляетесь. Ну или сопротивлялись. Ты оказался на удивление послушным мальчиком, да, песик? — с этими словами он спрыгивает со своего стола, чтобы вскинуть руку и будто бы нежно потрепать подбородок подчиненного.

Бутхилл… Не может как следует ответить себе, как он себя чувствует по поводу этих слов. Вроде бы и мерзко, а вроде… черт, еще один маленький толчок в этом направлении, и он мгновенно расплывется в лужу стонов, предэякулянта и просьб сказать это еще раз. А хуже всего то, что он чувствует на себе презрительный, жгучий взгляд Обсидиан снизу-вверх. Но и сказать ничего поперек начальнику он не может. Он громко сглатывает.

— Да.

— Да? — усмехается Алмаз.

— Гав… — тихо отвечает Бутхилл, прикрыв глаза, лишь бы не смотреть ни на одного из них.

Начальник одобрительно смеется себе под нос, слегка хлопает его по щеке несколько раз, а затем цокает языком.

— Хотя, вот сейчас ты сказал об этом, и мне думается, что в какой-то мере ты прав. Ее выходки становятся все опаснее. Я и понятия не имею, где она взяла этот пистолет, если так подумать… — он подносит палец к губам, размышляет всего пару мгновений, а затем протягивает оружие подчиненному, — Пожалуй, пора. Застрели ее где-нибудь снаружи.

Угольные глаза удивленно расширяются, почти испуганно. Прямо… так? Ни секунды не сомневаясь, просто по щелчку пальцев, будто никакой истории у них нет?

— Прямо так?.. — он озвучивает свои мысли нерешительно, голос слегка вздрагивает.

Обсидиан, заслышав эти новости, даже брыкаться перестает в его руках, только громко сопит, ожидая вердикт.

— Ну да. Мне уже не доставляет такого удовольствия следить за ее потугами, да и тело у нее уже не такое свежее, что пять лет назад. Пора обновляться, — он машет рукой с таким безразличием, будто говорит не о человеке, а о каком-нибудь девайсе старой модели.

Бутхилл громко, прерывисто вдыхает. Это ведь… такое же убийство, что и все остальные. Даже проще — не нужно следить, не нужно затирать улики. Просто одно нажатие спускового крючка, и работа будет сделана, но он… он не может себя заставить. Следующие его слова больше похожи на икоту на первом слоге, пока он собирается с мыслями, чтобы как следует сформулировать их.

— А может… есть другой выход?..

— Ах, какая из вас пара: пидорас и шмара! — Алмаз щурится, вглядываясь в его лицо, — Ты отказываешься выполнять прямой приказ, песик?

— Нет, — Бутхилл мотает головой, отгоняя неуверенность. Ему нельзя выглядеть так, будто это акт жалости, даже если так оно и есть. Ему нужно убедить Алмаза в том, что ему самому будет выгодно оставить Обсидиан в живых. А как это сделать… как это?.. Точно! — Просто я думаю, что с этой коровы Вы выдоили даже близко не все, что могли бы.

— Вот как? — Алмаз удивленно вскидывает брови, почти насмешливо, — И что ты хочешь предложить?

— Отправьте ее в «Кандалы».

— В «Кандалы»? Ты посмотри на нее — ни сисек, ни личика миловидного, а с этими шрамами так вообще никому нахуй нужна не будет. Только комнату займет.

— А вот тут я не согласен, кстати, — Бутхилл увещевает вкрадчиво, уважительно, но настойчиво. Обсидиан жмется к его ногам, точно потерявшийся в торговом центре ребенок, — У всех Ваших самоцветов есть правило: никаких перманентных увечий, так? Но я видел тамошних клиентов и знаю, что немалое их количество на самом деле хотели бы перешагнуть эту черту. Так почему просто не дать им исполнить эту мечту с кем-то, кого не жалко?

— Хм…

Алмаз отворачивается, отходит к своему столу, где затягивается сигарой. В этот раз он думает куда дольше, проникновеннее: смотрит бумаги, молчит на протяжении целой минуты.

— Знаешь, а ведь ты дело говоришь. Я даже удивлен… — он подпирает голову кулаком, пока глаза перебегают от экрана на Обсидиан и обратно, и с каждым разом этот взгляд становится все более жадным, взрывным, — Блять, реально дело! Надо будет просто ее приковать, чтоб не сбежала никуда… — он принимается быстро что-то печатать на клавиатуре, поглощенный новой идеей.

Бутхилл стоит все так же по струнке, боящийся опустить глаза. Потому что боковым зрением он прекрасно видит, какой ненавистью наполнено лицо Обсидиан.

— Ну, чего стоишь? — голос Алмаза вырывает его из ступора. Даже не глядя на него, Алмаз машет рукой в сторону двери, прогоняя, — Распоряжения я тебе дал, эту закинь к Тайпану, он как раз сегодня балду пинает. А так хоть с сестренкой съездит увидится. Свободен. А, еще это! — кричит он, когда Бутхилл уже готовится выйти из кабинета, — Скажи, чтоб Картежника тебе вызвал на задание! Там двери ломать надо.

…

За пламенными приветствиями следуют удары кулачками, за ними — сижки на капоте собственной машины Бутхилла. И сижки, кстати, он тоже купил сам — вернее, все еще пришлось просить заказать Каракала, но в этот раз на свои деньги, а значит, что он может позволить себе такое количество, которое захочет. И Бутхилл этим активно пользуется: его квартира сейчас абсолютно пустая, будто и не живет в ней никто, зато по ящикам распихано несколько коробочек с табаком на месяц вперед. Хотя с тем, сколько Бутхилл последнее время курит, как будто бы и этого ему скоро хватать перестанет — его прошлая личность бы в обморок грохнулась, если б увидела. Повезло, что прошлой личности здесь больше нет.

Затем они с Картежником собрались и поехали на точку. И сегодня Бутхилл полностью командовал парадом — впервые за все их совместные задания. В нем даже чувство важности какой-то проснулось неожиданно для самого себя.

— Так а… это… — шепчет Картежник, пока ковыряет двумя стамесками окно, через которое они планируют проползать внутрь, — Ты уверен, что там охраны особо нет?

— Могильщик сказал, что нет, — Бутхилл пожимает плечами, — Да и Алмаз бы нам еще кого-нибудь бы дал, если бы был. Не парься, зашли, придушили, вышли — приключение на двадцать минут.

— Как скажешь… — напарник пожимает плечами со смятым вздохом.

По-хорошему, он дело говорит. Странновато немного — притон без должной охраны. Но у них есть подкрепления тому, что так оно и есть, да и притон там категории «Б» — просто куча нариков, которые настолько в трубочку свернулись, что возомнили себя гениями бизнеса. Ничего особенного. К тому же, Бутхилл вполне себе сам справится, он сам себе как прикрытие. Короче, нормально все будет. Никакого кипиша.

Когда они залезают внутрь, их приветствует сильный запах химикатов вперемешку с испражнениями. Под ногами хрустит, что сахарок на зубах, стекло от разбитых мензурок и колб вместе с упаковками от еды. А вдоль стен — бесчисленные грязные и рваные матрасы, на которых даже кто-то лежит — эта часть здания, по словам Могильщика, используется в качестве бараков для тех, кто пришел ловить здесь кайф. Но им нужно не сюда. Их интересует тот, кто засел вверх по лестнице.

Широкой, но тихой поступью мужчины направляются по коридору вперед. Переступают через раскиданные шприцы, разбитые бутылки из-под спиртного, чьи-то ноги… До тех пор, пока не достигают двери лестницы на второй этаж, откуда виднеется тусклый свет. Картежник резким движением выуживает из кармана отмычку. Что-то крохотное, металлическое блестит своим резным боком вместе с инструментом, преодолевая край кармана. Оно устремляется к полу, слабо бликуя в полете, но Бутхилл успевает перехватить его, пока оно не наделало шуму. Вернее… ее. Ту самую монету. Слава богу… Мало ли, перебудила бы всех, пришлось бы в срочном порядке улепетывать. Бездумно он сует копейку в свои брюки — потом отдаст. Сейчас перед ними растворяется плотная деревянная дверь, приглашая продолжать путешествие.

Они присаживаются на корточки: Бутхилл повыше, чтобы выглянуть из-за ступеней, Картежник — прямо за ним. Из дверного проема доносятся разрозненные голоса и даже смех, и Бутхилл напрягает уши, чтобы прикинуть, с чем придется иметь дело… Бас, два баритона… Нет, три баритона. И два баса?! Какого черта?! Так, тут что-то нечисто. Могильщик говорил, что работают тут ровно три человека: Шнырь — заправляющий всем этим балаганом — и два его сообщника. А еще их повар, который обычно торчит в подвале. Но даже если повар решил подняться, все равно получается многовато. Блядота на Могильщике, чем смотрел?! Так, здесь они точно каши не сварят. Нужно срочно разворачиваться и идти сверять инфу.

Судя по всему, Картежник того же мнения, потому что за спиной раздаются шаги. Бутхилл уже оборачивается и готовится идти за ним, разве что… Развернувшись, он обнаруживает напарника перед собой побледневшим, с расширившимися в ужасе глазами и немой мольбой на губах. Прямо к его затылку вплотную приставила пистолет чужая волосатая рука.

— Хей, Шнырь! К тебе тут гости пришли, — с широченным оскалом кричит ее обладатель.

…

Их выкидывают на захарканный бетонный пол лицами в ноги Шныря. Вокруг собралась целая стая тошнотворных ублюдков: все как один сутулые, бледные, на вид почти болезные. Бутхилл бы спокойно раскидал их одной рукой, если бы их не было шестеро в этой комнате, не включая того, который до сих пор тычет в голову Картежника пушкой из-за спины.

— Так-так-так… — протяжно гнусавит Шнырь, раскинувшийся на рваном кожаном кресле, который они явно стянули с ближайшей свалки, — Кого это к нам ветерок весенний притащил, м?

Мужчины молчат. Ни один из них не уверен в том, как именно стоит вести себя в этой ситуации. По идее, тактики тут две: отрицать вину, делая вид, что забрели случайно или вообще пришли за товаром, либо попытаться запугать причастностью к Алмазу. И каждый из этих вариантов идет рука об руку с рисками: Шнырь может и не поверить, что они клиенты, учитывая его опыт работы с Алмазом, а попытка надавить авторитетом имеет все шансы разгорячить дырявые бошки этой шпаны. И вот тогда бошки станут дырявыми уже у Бутхилла с напарником.

Об этом нужно подумать очень, очень тщательно…

— Ну?! Отвечать будем или нет?! — когда Шнырь повышает голос, он срывается почти на писк.

Тщательно. Только времени совершенно нет. А у Бутхилла недостаточно навыков социальной инженерии, чтобы грамотно разрулить ситуацию. Остается только надеяться на Картежника, который выглядит так, будто сейчас кони двинет: побелевший, дрожащий, паникующий. Черт возьми… Кажется, теперь Бутхилл понимает, почему напарник занимается исключительно скрытной работой: он просто крошится под давлением, точно старый ломоть хлеба. Так, ладно… Думай, блять, думай…

— Мы на переговоры пришли, — его голос слегка вздрагивает, когда он говорит это.

Да. Наверное, это самый верный вариант. Так можно будет играть исходя из предположений оппонента о них.

— М? На какие такие переговоры? — Шнырь склоняет голову набок.

Су-ука… Окей, вряд ли они тянут на клиентуру этого притона — слишком уж свежие и здоровые. Учитывая, что даже глава у них потрепанный и обрюзгший. Тогда план следующий…

— Территориальные.

— Аха! Вы из этих… — он стучит по виску пальцем, пытаясь вспомнить, — Вы люди Марго, что ли?

Марго… Какая нахуй Марго?! Бутхилл впервые слышит это имя. Провокация или?..

— А может, это «Легионеры»? — предполагает кто-то из толпы.

В комнате на пару минут повисает тишина. Такая пронзительная, что наверняка слышно, как катится по виску Бутхилла капелька пота. Выражение лица Шныря тут же меняется: из нахально-дружелюбного перетекает в пустое, озлобленное, кровожадное. Его рука тут же тянется к пистолету у бедра — медленно, как кобра перед броском.

— Не-не-не, мы от Марго! От Марго мы! — Бутхилл вскидывает ладони, демонстрируя мирные намерения. Похуй, разберется, что за «Марго»… Главное, что теперь они знают: про Алмаза и заикнуться нельзя.

Шнырь вновь меняется в лице, расслабляет руку. На его губах играет широкая улыбка, демонстрируя миру богатую коллекцию гниющих зубов.

— А что нормально не зашли, а дверь взломали, м? — он прищуривает глаза.

— Так мы это… — Бутхилл запинается, придумывая отмазку, — …звали вас, но вы не услышали.

Шнырь разражается громким скрипучим смехом, который отскакивает от голых стен и ретируется в приоткрытую форточку вместе с сигаретным дымком его таких же ржущих напарников. Бутхилл громко сглатывает. Как бы ему пригодилась сейчас помощь Картежника, но тот впал в абсолютный ступор: сидит, зубами стучит, и пискнуть не может.

— Кончай горбатого лепить, свинота, — просмеявшись, выхаркивает Шнырь, — Вы, небось, опять хотели рецепт спиздить. Так, сволочь плешивая?!

Бутхилл поджимает губы. Он так ненавидит свою эту ебаную спину с ее беспокойным зудом. Потому что сейчас она совершенно не помогает своими «намеками» на опасность, лишь сеет панику в и без того взведенной до предела нервной системе.

— Нет, мы правда просто пришли погово-

— Да закрой ебальник! — визжит Шнырь, в одно мгновение вскинув пушку и направив ее на собеседника, — Сейчас я разговариваю, а ты, сирота, слушаешь, понял меня?! Меня уже заебали эти ваши крысиные практики! Сколько раз сказал вашей хозяйке: хочешь в долю — давай район! А она продолжает мне тараканов подбрасывать, неразумное животное! — пистолет в его руках трясется, слюна крупными шматками слетает с бледных губ. На прошлое выражение лица не осталось и намека. Теперь на них смотрит обезумевшее от гнева чудище, — Как знал, что на мирное с вами идти нельзя! Но все, доста-аточно… Хва-атит… Вы, видимо, по-хорошему не понимаете. С вами как с пещерными людьми надо. Тогда и будете общаться, как пещерные люди, — он немного расслабляется, откидываясь на спинку кресла. Пистолет в расслабленной ладони неспеша указывает сначала на одного, затем на другого, — Выбирайте, кто из вас зажмет свой кончик между ног и побежит передавать мамочке мои требования, а кого я застрелю на месте.

Бутхилл громко сглатывает ком горького ужаса. Кровь холодеет, наполняя жилы вязким оцепенением. Нет… Блять, когда все успело повернуться именно так?! Должен же быть какой-то еще выход!

— Подождите, не горячи-

— Я считаю до трех! — Шнырь вновь перебивает его, — Потом я выберу сам!

Сучий потрох! Нужно же было попасться на проторчавшего все мозги обрыгана именно в этот раз! А хуже всего то, что остальные в этой комнате такие же.

— Три!

Глаза мечутся от человека к человеку, от фигуры к фигуре. Все как один с обезумевшими оскалами на лицах и оружием на бедрах. Мужик сзади все еще держит свое дуло у головы Картежника. Даже если Бутхилл сейчас дернется и попытается дать хоть какой-то отпор, для мужика убийство его друга — буквально одно движение пальца.

— Два!

Он предпринимает попытку вскочить на ноги, но чья-то нога тут же пинает в копчик, вынуждая невольно осесть обратно.

— Один!

Смех все громче, глаза блестят все ярче. Ни единого выхода, ни одной лазейки. Горло дерет наждачкой собственного голоса, организм колотит крупной дрожью.

— Прости… — слышится справа шепчущий всхлип.

Одно движение. Маленькое, неуверенное, короткое. Паучьих пальцев до бедра — колышется пиджак, на губах тонкая, виноватая улыбка.

Выстрел!

Его глазам… идут лунные блики, когда они закрываются. Его лицу идет аристократичная бледность, которой вскоре станет еще больше. Его концу так идут его же слова около года ранее. А Бутхиллу… совершенно не идет вскинутая против воли рука и тоненькая струйка дыма, прощальным фейерверком вздымающаяся к потолку. И тем не менее… это та картина, которую он вынужден наблюдать остекляневшим взглядом.

— Ого, вот это выстрел! — гогочут где-то за спиной.

— Я даже сам не успел заметить! Так быстро!

Бутхилл… Бутхилл ведь тоже не заметил. И правда было быстро. Быстрее мысли, быстрее сочувствия, быстрее, чем воспоминания об их дружбе успели всколыхнуть волны эмоций в груди. Теперь ни эти комплименты, ни эти воспоминания не имеют значения — их все можно сжечь в восьмисотградусной печи. Потому что тот, с кем ими хотелось делиться, приобрел на своем объективно привлекательном лице новую отметину в виде зияющей дыры во лбу.

Бутхилла вытолкали из притона пинками. Он не помнит, как бежал до машины, не помнит, как свистел ветер в волосах и как свистело в легких. Помнит лишь то, каким осуждением жег за шиворотом безжалостный лунный свет и то, какой тяжелой ощущалась монета в кармане брюк.

Забавно получилось. Все-таки они оба дожили ровно до того, чтобы Бутхилл показал, как стреляет.

…

В кабинете собрался целый конгресс: Тайпан, оперевшийся на дальнюю стенку, Каракал, скрестивший руки на груди и барабанящий носком туфли по ковру, Алмаз, положивший лицо на сплетенные между собой ладони. И, разумеется, Бутхилл, расхаживающий из стороны в сторону перед ними и нервно наматывающий пряди белоснежных волос на пальцы. Задерживается лишь виновник торжества.

Узнав о случившемся, Алмаз тут же вызвал всех причастных без промедления и приехал сам. Плевать, что выдернул их из постелей — дело серьезное. Мало того, что лишились лучшего взломщика в комплексе, так еще и, судя по всему, Сигонийские воротилы решили ополчиться и дать отпор монополистам. И это определенно стоит внимания всех присутствующих.

Всех, кроме Бутхилла. Потому что он не может думать ни о чем, кроме того, сколько раз мог убить тупого хуесоса Могильщика. Мог перекусить лодыжку в первый день, мог забить до смерти на тренировках, мог придушить в туалете и лечь там сам. Мог не терпеть его издевательства и отомстить, пристрелив на входе в «подземку», в конце концов! А вместо этого он выстрелил в единственного, кто был дорог в этом проклятом месте. Единственного, кто понимал. И он даже не может как следует сжечь его тело! Сука, он вскроет этого сына тупорылой бляди в ту же секунду, что его кривая рожа покажется на пороге-

Дверь тихонько отворяется. Заспанный Могильщик обводит присутствующих непонимающим взглядом.

— Вот и ты, безмозглое чучело! — Бутхилл кидается на него еще до того, как мужчина успевает шлепнуть губами, чтобы сказать свое первое слово. Он пулей прыгает через всю комнату, вжимает Могильщика в дверь, рука сама собой стискивается на его горле, пока колено лупасит по животу, — Рассказывай, урод, ты слепой или считать не умеешь?! А?! Я прямо сейчас перекушу твою бесполезную глотку, ты понял меня?!

Могильщик хрипит, слишком ошарашенный, чтобы даже сопротивляться. Бутхилл же полон решимости воплотить сказанное в жизнь, когда его силой оттаскивают, схватив за шкирку.

— Пусти меня! — визжит он, пока Каракальи ручищи заламывают его собственные и тянут за собой, — Я должен был его еще на тренировках нахуй загасить, слышишь?! Я его заживо сожгу в этой ебаной печи!

— Бутхилл, угомонись, — приказывает Алмаз твердо, — Нужно сначала разобраться. Вторая напрасная смерть за ночь нам не нужна.

— Напрасная?! Да он нас слил! Напрасно будет оставлять его в живых!

— Угомонись, кому сказали, — вельветовый бас немного приводит его в чувства, волосатые руки встряхивают, заставляя распрямиться, — Вот так.

Бутхилл почти слышит фантомное «хороший мальчик» вместе с горячим дыханием в своем ухе, и ему неиронично хочется продемонстрировать всем присутствующим содержимое своего желудка вперемешку с отвращением, виной, гневом…

— Так, поистерили и хватит, — Алмаз стреляет обоим подчиненным взглядом, — Могильщик, встань рядом с ним, — стоит тому исполнить приказ, он продолжает, — Сейчас нам надо выяснить, что же все-таки произошло с твоей информацией, — он вскидывает ладонь, пресекая логично возникший у подчиненного вопрос, — Ты дал сегодня Бутхиллу и Картежнику инфу: на объекте Шныря из охраны только двое его подчиненных, которые дежурят по времени суток, а также повар. Было?

— Было, — Могильщик осторожно кивает.

— Тогда как так получилось, что, когда ребята приехали на место, там было семь человек?

Виновник быстро моргает, опешивший.

— …семь?..

— Семь, — Алмаз кивает, — Сам Шнырь, оба охранника, два смуглых с бородами, один бледный и худой. И еще один? — он переводит взгляд на Бутхилла.

— Горилла ублюдская с башкой лысой, — выхаркивает тот, — Та, которая, блять, тыкала пушкой Картежнику прямо в затылок все время. Из-за которой я не смог ничего сделать, — он отчеканивает каждое слово громко, щелкая при этом острыми зубами и подаваясь вперед, в направлении Могильщика. Если бы не Каракал, точно бы в клочья разорвал.

— Вот. Еще говорили про какую-то «Марго». Есть тебе, что сказать в свое оправдание? — подтверждает Алмаз, старательно игнорирующий его выпады.

Могильщик ежится, уменьшается почти вдвое под обращенными на него испепеляющими взглядами. Бутхилл же с каждой секундой его медлительности вскипает все сильнее — даже воздух начинает выходить из горла со свистом, будто из чайника.

— Я не знаю, как так получилось… — спустя продолжительную паузу мямлит Могильщик, — Когда я смотрел, все было ровно так, как я описал…

— Чем ты смотрел?! Жопой своей?!

— Бутхилл, заткнись! — прикрикивает Алмаз, — Так, понятно. Когда последний раз обновлялись сведения?

— Десятого числа. То есть, двое… уже трое суток назад, — отчеканивает Могильщик.

— Получается, если ты не врешь, то они за эти двое суток скорешились с еще одной группировкой. Если же врешь… — лазурные глаза намекающе сверкают, — …Каракал, отведи его в одиночку. Крысеныш, поздравляю, ты съехал. Если хочешь комнату побольше, можем обсудить это завтра. На время расследования, Могильщик, твои отпечатки я ограничу в системе.

— Погоди! — Тайпан впервые за вечер подает голос, — А что насчет меня?! У меня только что группа на одно тело похудела!

— Я подумаю над этим, — лаконично отвечает Алмаз.

— А кто будет молодняк учить?!

— Я сказал, я подумаю! — рявкает начальник, начинающий терять терпение, — А теперь исчезните все отсюда!

…

Все то время, что Каракал тащил Могильщика в одиночку, Бутхилл вертелся у него под ногами. Забегал вперед, тянул за руки, вешался на плечи. Старший сначала просто требовал успокоиться, затем отталкивал, а в конце отвесил пощечину. Разве что она не отрезвила, а только раззадорила, и Каракалу пришлось буквально отбиваться от подчиненного, пока запирал комнату. Закончив, он оборачивается с ядовитым раздражением, размазанным по всему лицу.

— И что ты, по-твоему, делаешь?!

— В смысле «что»?! Я пришью этого сукиного сына! — с этими словами Бутхилл уже тянет руки к ридеру, но его грубо отталкивают, — Пусти!

— Нет, — Каракал хмурится, — Я не могу тебе этого позволить сейчас.

— А на тренировке? На тренировке ты же можешь нас друг с другом поставить? — Бутхилл вновь делает шаг вперед, в этот раз почти растекается по чужой груди, с мольбой заглядывая в лицо. До сих пор слезки вполне себе работали, и если к ним снова придется прибегнуть ради мести, то пусть будет так.

— Нет.

— Да почему?! Я клянусь, я сделаю все так, чтобы выглядело, как несчастный случай! Ты знаешь, я могу!

— Потому что мне не нужны лишние травмы в моей группе, — строго отвечает Каракал.

— Ты сейчас серьезно?! — Бутхилл отшатывается, громко вдыхает, почти всхлипывает, — Посмотри мне в глаза и скажи, что серьезно!

Каракал не меняется в лице. Его поза остается все такой же каменной, недвижимой. Это заставляет Бутхилла всхлипнуть еще громче, вскинуть руки вверх в абсолютно театрально-истеричном неверии.

— Охуеть! То есть тогда, когда они меня пиздили ногами в туалете и долбили в горло в три смычка, было нормально, а теперь внезапно «не нужны лишние травмы»?!

— Сейчас другая ситуация, — Каракал качает головой из стороны в сторону.

Нет больше сил кричать. Нет сил спорить. Даже смотреть в глаза уроду, покрывающему эту жалкую, ссыкливую слизь, нет. Бутхилл просто разворачивается, встряхивая слипшейся от холодного пота челкой, и быстрым шагом направляется к лифту.

— Ты куда собрался? — слышится оклик из-за спины.

— Пойду нажрусь ягодного джина.

…

Барные лампы режут глаза, живот крутит от количества выпитого. В нем, наверное, сейчас литра полтора чистого алкоголя, но этого недостаточно. Потому что даже так под веками, точно по вине зажеванной пленки, все еще вспышкой мелькает та самая сцена. Последний отблеск луны в его голубых глазах, его дрожащий голос, движение длинных, изящных пальцев… Между тем как на своих все еще ощущается тяжесть пистолета. Почти такая же неподъемная, что у чувства вины, дробящего голову на части. Благо, с ним есть Шивон, чтобы хотя бы как-то скрасить эту ночь.

— Ну и вот… Вот понимаешь? Он мне говорит — ик! — «мне не нужны лишние тр… травры», — язык заплетается настолько сильно, что он уже и половину слогов выговорить не может, спотыкаясь об них, точно об корни деревьев на лесной тропке, — Урод ебучий!

— Пиздец, — смазанное лицо в растрепанной шапке из светлых волос — то, что пару часов назад было Шивон — качается из стороны в сторону, — Я даже не знаю, что тут сказать. Буквально сценарий из худшего кошмара.

— А я — ик! — о чем! Блять, Шивон, я даже не могу похоронить его теперь! Я думал, — Бутхилл не глядя опрокидывает еще одну рюмку джина, неуклюже разливая половину на свой подбородок и воротник, — Я ду… думал, что я буду т-тем, кто умрет первым. А теперь вот, — он резким движением извлекает из кармана монету, которую шлепает об стойку, — Вот… Вот это!

— А что это? — Шивон наклоняется к нему, чтобы уже третий раз за вечер вытереть его лицо салфеткой.

— Да хуй его разберет! Монета, которая сво-оему хозяин — ик! — у… удачу приносит. И знае-шь… что?

— Что?

— Он говорил, что… что… — ему требуется несколько секунд, чтобы сосредоточиться на своих мыслях. И еще чтобы Шивон пощелкала пальцами перед лицом, возвращая его в реальность.

— «Картежник говорил, что»..? — она жестикулирует раскрытыми ладонями, призывая продолжать.

— Что… блять… — от одного взгляда на алкоголь за спиной женщины желудок пускает едкий ком вверх по пищеводу, но Бутхилл сдерживается, — …что его кореш умер, как только лишился этой монеты. И как будто бы — ик! — это было какое-то проло… пролорочество, потому что, как только она оказалась у меня, он тут же…

— Ну, ну… Кроха, мне так жаль… — Шивон кладет руку на шевелюру собеседника, медленно гладит.

— И вот… — Бутхилл всхлипывает. Как обычно, с полностью сухими глазами, но сдавленным истерикой горлом, — …как будто бы я виноват. Может быть, если бы я вернул ее ему, все могло бы сложить-ся иначе.

— Сомневаюсь, — она вздыхает, покачивая головой, — Это просто суеверие. В реальной жизни ты сделал все, что мог.

— Все ли? — хмуро бурчит он, — Я мог, не зна — ик! — ю… Попробовать дать бой. Вместо этого я… — он замолкает, не в силах произнести это вслух: я убил его. Так же, как убил Андре, бабу Элю и всех-всех-всех, кто вставал на пути. Я убил их всех.

— В такие моменты тяжело как следует думать. К тому же, ты сам сказал: он первым потянулся к пистолету. Ты действовал на рефлексе, чтобы защитить свою жизнь.

— Да разве ж это жизнь! — Бутхилл резко вскидывает голову вместе с руками, едва не переворачивая пустые бокалы перед собой, — Да лучше б я просто сидел смирно и позволил ему застрелить меня! Нахера мн-не эта — ик! — жизнь, если единственный, с кем хотелось ее делит-ть, мертв?!

Шивон поспешно выходит из-за стойки, обводит беспокойным взглядом остальных посетителей, чье внимание привлек этот порыв. Она встает рядом с собеседником, приобнимает его, бережно кладет голову на свое плечо, все еще продолжая гладить.

— Чш-ш… Тише, кроха. Выговаривайся, но не так громко. Нельзя, чтобы остальные слышали, да?

— И-извини… — Бутхилл зарывается в ее шею носом, понижает голос, — Просто… Понима — ик! — ешь… У меня больше никого нет. Каракал видит во мне то ли своего сына, то ли мастурбатор с голосовой активацией, коллеги в хуй не ставят. Они не тр-рогают меня только потому, что я продолжаю быть этим «то ли сыном, то ли мастурбатором». И что мне оста — ик! — ется?!

— Можешь сделать так, как Джорджо сделал.

— А как он сделал?

Шивон слегка усмехается. Теперь на белоснежной шевелюре уже обе ее руки, бережно прочесывающие прядки и ласкающие за ушами недлинными нарощенными ноготочками. Совсем такими, какие были у его старшей сестры… И так одновременно тоскливо и тепло от этого, что Бутхилл сейчас надвое разойдется, по ощущениям.

— Его тоже гнобили в первое время. А потом он устал это терпеть, да и чуть было не загасил одного из коллег. И вот с тех пор, мало-помалу, с ним начали считаться. В таких местах уважение зарабатывают страхом.

— Меня накажут за такое… — скулит Бутхилл.

— И его наказали, — Шивон обнадеживающе кивает, — Но вот скажи мне, что они тебе сделают? Отпинают? Так ты сам сказал, что уже почти боли не чувствуешь. Убьют? Я в это не верю. Особенно сейчас ты как никогда нужен им. Скорее всего больше, чем они нужны тебе. Ты в праве требовать к себе соответствующего отношения, Бутхилл.

— Еще могут дежурства повесить… — усмехается тот горько. Но это уже, действительно, больше шутка: как будто бы дежурства — меньшее из зол в этой ситуации. Разве что от упоминаний о них снова скручивает внутренности, да с такой силой, что он сгибается и прикрывает рот ладонью.

— Та-ак, осторожненько! — Шивон повышает голос на мотивирующе-приказной, будто у спортивного тренера в рупоре, — Вот это мы несем в туалет, да?

___________________

У него такие красивые руки… Ну, одна. Рука. Но это ничуть не портит картину, скорее наоборот: так волшебно контрастирует с металлом, будто пришедшим из другого мира. Нежность прошлого, смешавшаяся в одном теле с угловатым, острым холодом настоящего. Среди этой нежности сейчас перекатывается потертая, блеклая от времени монетка. Самая обычная — два кредита, с изображением третьего президента Пенаконии. Они вышли из оборота еще до рождения Какавачи, но он все равно их застал — ими нередко играли дети на площадке. Они думали, что со временем монета станет коллекционной и наберет цену, но этого так и не произошло. Пока что, по крайней мере. Хотя у этой… вполне себе четко поставленная высокая цена.

— Это та, которой мы играли в баре, да? — тихо спрашивает он, не поднимая глаз от завораживающего танца меж пальцев любовника.

— Ага, — отвечает тот с перичной горчинкой в голосе. Глаза пустые, немного влажные, — Удачу приносит, как видишь… Я выиграл же тем вечером. Так-то был полностью готов к тому, что ты мне бошку прострелишь, — он хмуро усмехается себе под нос, слегка подкидывает монетку, чтобы поймать ее кончиком указательного пальца.

— Да ну, скажешь тоже… — Какавача фыркает, отвешивает ему легкий щелбан по лбу, — Я тогда ни разу оружие в руках не держал даже, у меня б духу не хватило выстрелить.

— Уверен? — Бутхилл щурится, заглядывая в его глаза.

— Да. Уверен.

Бутхилл молчит. Монетка, что поезд по очерченным ему рельсам, еще раз прокатывается по костяшкам. Тишина в комнате настолько густая, что ее можно черпать ложкой.

— Ты… скучаешь по нему?.. — Какавача решается задать мучающий его вопрос. Очевидно, что Картежник был для Бутхилла очень важен. Пусть и не любовником — хотя слушая, с какой чувственностью Бутхилл о нем говорит, складывается впечатление, что они только и делали, что в бублик поролись в своем этом крематории — но определенно большой частью его жизни, мировоззрения. Да Какаваче и самому нравится его образ, чего греха таить. Он бы с удовольствием сыграл с кем-то подобным.

В ответ следует вздох. Только не такой дегтярный, горчащий, какой была интонация прежде, а скорее… исполненный надежды и благоговения.

— Последнее время меньше как будто бы. В какой-то мере чувствую себя предателем из-за этого.

— Хей… — Какавача двигается ближе, обвивает его ладонь своими. Монета оказывается заперта в замочек, — Не нужно. Двигаться вперед — это естественная часть жизни. Он тоже двигался после смерти своего того друга.

Бутхилл одаривает его мягкой улыбкой, а затем поцелуем в переносицу.

— Вот как раз поэтому.

— Э…

— Поэтому скучаю меньше. Как будто бы… он рядом, когда я говорю с тобой. Странно звучит, да?

— Ну-у-у… — гудит Какавача. Его голос снова ползет все выше и выше по тональностям, — …в некой мере это звучит так, будто ты видишь его во мне.

— Нет. Глядя на тебя, я вижу… — металлические пальцы бережно подхватывают подбородок партнера, тянут вверх, чтобы заставить заглянуть в глаза, — Самого красивого, умного, харизматичного и желанного мальчика в мире. И если бы мне сейчас предложили отмотать время ценой этих отношений, я бы не раздумывая отказался.

___________________

Следующие пару недель Бутхилл смыл в унитаз. Почти буквально: он только и делал, что шлялся по барам и алкомаркетам, блевал и засыпал в самых случайных местах. Его даже бомжи Сигонийские начали за своего принимать, настолько часто он приходил в себя на лавочках рядом с ними. На работу он все еще ходил, но в основном только на построения. Если там ему не давали заданий, то уходил дальше синячить, а если давали — просыхал на пару часиков, а потом снова возвращался в родную утробу запоя. Что странно, Алмаз по этому поводу практически не возмущался. Может быть, потому что на миссии Бутхилл все еще являлся исправно, а может быть потому что был слишком занят расследованием.

Кстати, со Шнырем все-таки разобрались. Оказалось, что Могильщик действительно не виноват, вернее, виноват, но частично. Все это время Шнырь дистанционно вел переговоры с бунтарями из соседнего района, которые, по мнению «Легиона», не представляли опасности из-за своей малочисленности. Но Бутхиллу с Картежником не повезло оказаться в логове именно тогда, когда они готовились закрепить свое соглашение вживую.

Штурм базы Шныря прошел быстро и без потерь: влетели все вместе, положили и клиентов, и сообщников, и повара, расколошматили всю лабораторию. Бутхиллу даже досталась честь лично придушить главаря, что от делал медленно, болезненно, выхватывая с его губ каждый хрип и стон и наслаждаясь последними отблесками жизни в глазах. Только ничего, кроме мимолетой встряски, эта месть ему не дала — он все так же остался абсолютно пустой скорлупкой человека с гнилым ядром, каким был до этого.

Поэтому на сегодняшний день план был точно такой же, как и на все предыдущие: прийти на линейку, погреть ушки, предпочтительно уйти искать, чем бы опохмелиться. Покачиваясь, он встает в один ряд со своими коллегами. Те смотрят с откровенным отвращением, но Бутхиллу поебать от буквы «ю»… Было бы, если бы он не заметил среди этих глаз тошнотворные, крысиные, ублюдские залупы на лице Могильщика. Бутхилл оскаливается. Алмаза пока нет, Каракала в поле зрения тоже не наблюдается. Это их шанс наконец-то свести счеты.

Он тихонько свистит себе под нос, пока вальяжненько подтанцовывает к напарнику, сложив руки в карманы. Могильщик встречает его кривым ебалом, размалеванным кистью бездарного художника отвращением.

Бутхилл не сразу начинает разговор. Он некоторое время просто стоит, вглядываясь в лицо напротив. Наклоняет голову сначала на левое плечо, потом на правое…

— Хули надо? — Могильщик не выдерживает паузу. Он чуть запрокидывает подбородок, чтобы в неком роде смотреть на оппонента сверху-вниз.

— М? Ничего, — Бутхилл обнажает клыки, медленно проводит по ним языком, — Просто в глаза твои хочу посмотреть.

— Посмотрел. Все, изыди.

Он лишь фыркает. Подходит вплотную, вынуждая собеседника чуть отклониться назад. И продолжает смотреть: не мигая, со здоровенной лыбой во все щеки. Что бы он сделал с этим человеком… Ох, его как будто бы даже возбуждают мысли о том, чтобы по живому содрать эту прыщавую кожу с костей.

— Еще не все, — отвечает он хриплым полушепотом. Он бы выколол эти глаза и провел языком внутри глазниц. Он бы по позвонку выдирал из этой спины. Он бы с таким удовольствием опустил эти трясущиеся руки перед собой в кипяток. Мф…

— Да че ты там выглядываешь, псих ебучий?!

Могильщик пытается оттолкнуть его от себя, но Бутхилл перехватывает его руку, сжимает ладонь своей так сильно, как только может. Так, как сжимают, чтобы сломать. Вторая ложится на шею мужчины, чтобы насильно притянуть к себе и припасть губами к уху.

— Думаю о том, что два глаза тебе многовато. Я бы с удовольствием переоборудовал один из них под дырку для ебли, — протяжно шепчет Бутхилл.

Могильщик вздрагивает. Или просто показалось? Трудно сказать, потому что в следующую секунду Бутхилла хватают за волосы и силой оттаскивают в сторону, на что он реагирует коротким, но неадекватно громким приступом хохота.

— Ты че творишь?! — Каракал отводит его несколько в сторону.

— А что? — Бутхилл невинно улыбается в ответ, — Я просто в глаза ему посмотрел.

— Тебе повезло, что Алмаз не застал, а то бы… — старший хочет что-то еще сказать, но, сделав пару глубоких вдохов, морщит нос, — Ты че, бухой опять?! И где твоя рубашка?

Бутхилл переводит взгляд на свой торс. А, бля… Точно, он же хотел рубашку с утра надеть, но нашел под столом пивас и забыл. Он пожимает плечами с почти игривым выражением лица.

— А не похуй ли? К тому же, есть ведь, на что посмотреть, м? — с этими словами он разворачивается к Каракалу спиной, чтобы завалиться на него и провести его рукой по своему прессу, затем сжать на упругой груди. Присутствующие смотрят, и это просто чудесно. Не одному же ему честь свою марать, пусть все знают, что Каракал тоже участвует, — Тебе же самому нравится, папочка. Пусть и остальные оценят красоту, а? — он специально повышает голос, чтобы их не только видели, но и стопроцентно слышали тоже.

Каракал отказывается слушать, что еще выдаст его помело вместо языка. Он грубо отстраняет подчиненного от себя, прежде чем вновь намотать его шевелюру на кулак и потащить в направлении своей комнаты.

…

— Ты ебу дал совсем?!

Каракал вжимает подчиненного в стену, нависнув над ним угрожающим исполином. А тому смешно, будто от щекотки: он сам подается в лежащую на шее руку, смотрит снизу-вверх глазами, полными шаловливых искр. Он не думает ни о последствиях, ни о наказаниях — ни о чем. И это самое приятное чувство на свете.

— А что такое? Боишься, что кто-то узнает, что я тебе нравлюсь? — он встает на цыпочки, чтобы быть ближе к чужим губам, в которые почти вжимается своими. Он специально чиркает кожей об кожу и делает это максимально страстно, с чувством, с целью доказать свою точку зрения, — Не переживай, ты не первый. Знаешь, сколько девчонок в клубах отказали мне за эти две недели? Ноль. У меня и правда королевская генетика, не думаешь так?

Старший не выдерживает. С силой, абсолютно безжалостно он прикладывает подчиненного головой об выложенные плиткой стены, рычит оскорбления на тяжелых выдохах. Из угольных глаз брызжут искры, руки рефлекторно мечутся к чужому запястью, но не пытаются заставить его разжать хватку. Наоборот, вдавливают ее в свою шевелюру сильнее, будто намекая.

— Нгх!.. Давай, еще разочек!

— Ты совсем страх потерял?! — Каракал наклоняется, вжимается в его лоб своим. Держит непрерывный зрительный контакт полными кипящего яда глазами, — Ты понимаешь вообще, что я могу с тобой сделать, выблядок безродный?!

— А что ты можешь сделать? — усмехается Бутхилл нагло, — Отпиздишь? Так это у нас теперь прелюдия. Убьешь? Да тебя Алмаз за это вздернет!

Сам того не осознавая, Бутхилл начинает говорить словами Шивон. Словами, который сам не уверен, принимает ли, согласен ли с ними. Просто делает выпад за выпадом, потому что уже ничего не имеет смысла. В худшем случае, его отправят трезветь в одиночку. В лучшем — Каракал сейчас его накажет. Как будто бы минусов в этой ситуации нет от слова совсем.

Каракал не отвечает. Кажется, у Бутхилла вышло попасть ему прямо туда, где болит, потому что даже дыхание у него становится как будто бы тише, прерывистее. Рука на волосах подается вбок.

— Так, понятно. Сейчас ты пойдешь примешь холодный душ, проспишься, и мы-

— Не-а! — Бутхилл чутка прихрюкивает, выворачиваясь из его ослабшей от удивления хватки, — Мне и так нормально. Если сегодня работы нет, я лучше пойду погуляю.

— Куда ты погуляешь?! Куда ты, блять, погуляешь, свинья?!

Каракал срывается. Его здоровенный кулак врезается в щеку подчиненного, заставляя того пискнуть и отшатнуться. Однако на этом еще ничего не кончается, ох, нет… Сегодня Бутхилл чувствует себя так, будто хочет ответить.

Он не злится. И не грустит тоже. Ему так легко и спокойно, что хочется танцевать. А чем драка не танец? Поэтому он отвечает ровно тем же — ударом старшему под дых. Тот, не ожидавший отпора, даже стопорится на мгновение, хотя урона явно было всего ничего, Бутхилл сам это прекрасно почувствовал на ударе: за слоем жирка прячется целая баррикада из мышц. Слава богу, Бутхилл здесь не для того, чтобы победить, а для того, чтобы развлечься.

Левый кулак машет за правым: выверенно, четко, ритмично. Бутхилл прекрасно знает, насколько болезненным может быть столкновение с ними. Благо, у него есть гибкость и прыткость, которой оппоненту не хватает. Он скачет по комнате, точно обезумевший от брачного желания кролик, запрыгивает на кровать, чтобы тут же скатиться с нее, уворачиваясь от пинка. Молнией он мечется туда-сюда и не может прекратить смеяться. Вот такой он теперь человек. Теперь его место выглядит именно так. И как будто бы он даже не против.

Кажется, Каракал начинает уставать. То ли возраст дает о себе знать, то ли годы курения — это не важно. Он не успевает вовремя развернуться, чтобы предвидеть удар по коленям сзади. Скала его силуэта подкашивается, и Бутхилл не отказывает себе в удовольствии ударить еще раз — в этот раз унизительным пинком под задницу, чтобы мужчина окончательно распластался на полу.

Ему хватает времени только на то, чтобы перевернуться лицом вверх, когда подчиненный уже забирается на него, рассевшись на его бедрах. Только поза у него при этом не горделивая, не статная, ох, нет… Это не поза победителя. Это поза сгорбленного голодного шакала, клацающего скрипучей челюстью перед выдохшейся жертвой. Глаза горят безумным огнем, рука ложится на чужую шею. Собственная пухнет и душит сама себя напором смеха.

— Я выиграл! — констатирует Бутхилл, довольно облизываясь, — Что теперь? Ты гордишься мной? Посмотри, ты ведь сам это вырастил! Тебе нравится? — с каждым словом он наклоняется все ниже к лицу проигравшего, отталкивает его немного вверх, чтобы дышать в шею и даже слегка чиркать по ней самыми кончиками зубов, — Хочешь, я укушу тебя? Эти зубы охуенно острые, я резался об них весь первый месяц. Хочешь? Хочешь узнать, каково это — то, что обычно испытываю я?! Хочешь поделюсь своим удовольствием?!

Он уже сам не понимает, что несет. Не слышит половину слов за шумом крови в ушах, не узнает свой голос. Все, что существует в его мире сейчас — это безумная чумная пляска адреналина в жилах, блаженная пустота в голове, чудесное, бешеное забвение.

Каракал не моргает. Странно, что не моргает. Странно, что не злится. Бутхилл в какой-то мере ждал, что его свяжут по рукам и ногам, изобьют до полусмерти, оставят истекать кровью и мочой на полу. Вместо этого… Кофейные глаза медленно скользят по его фигуре вниз.

— У тебя встал, — коротко констатирует оппонент.

Бутхилл несколько раз быстро моргает. Да? Оу… Да. Этого он тоже не заметил, но… как будто бы это определенно сыграло свою роль в эйфории. А еще сейчас, когда он сосредоточился на физических ощущениях, он понимает, что…

— У тебя тоже.

Перспектива быстро меняется. Чужое лицо больше не снизу — теперь оно блокирует затылком свет лампы на потолке. Его же собственный затылок в мгновение ока впечатали в пол, руки вскинули над головой, придерживая одной широкой ладонью, пока вторая рваными, нетерпеливыми движениями расстегивает его штаны, почти вырывая ширинку с корнем.

— Черт, да… Да, да, да, да, да! — голос срывается на громкий стон, пока чужие зубы покрывают его шею и плечи все новыми и новыми отметинами. Кусают за соски, за уши, в подбородок — грубо, бесцеремонно, до крови в некоторых местах. Ровно так, как Бутхилл любит, — Умоляю, да, пожалуйста!

Дыхание прячется, уже не существующее отдельно от несдержанных, громогласных стонов, которые, несомненно, слышны и за дверью. Но Каракал не пытается прикрыть ему рот, не затыкает. Вместо этого он позволяет подчиненному самому обвить ноги вокруг своих бедер, тереться, скулить в уши, точно текущая кошка. И делает все ровно то, чему Бутхилл учил его недавно: нажимает на простату во время растяжки, придушивает до полуобморока, небрежно ласкает пальцем уздечку и как будто бы сам позволяет себе рычаще стонать в чужие уши, пока Бутхилл превращается под ним в жалкий, податливый мешок просьб и разнеженных мышц, гостеприимно принимающий все, что ему готовы дать.

…

На смену экстазу приходит головная боль, всеподавляющая и расчленяющая естество на части. Бутхилл бы с удовольствием похмелился чем-нибудь, да Каракал строго запретил. Что ж, ладно… Возможно, на этом моменте и заканчиваются его синие будни. Плохо это или хорошо — он не может ответить себе с уверенностью. Но его отношение не важно, важно то, что надо. Так что он послушно принимает из рук старшего очередной стакан воды и выпивает залпом, пока тот присаживается на край кровати, чтобы скрутить себе сигарету.

— Все? Набесился? — спрашивает Каракал. В его голос вернулась обычная для него безэмоциональность.

— Угу… — бурчит Бутхилл.

Он приподнимается на локтях, тычется носом в позвоночник мужчины. На деле, он даже близко не успокоился, но хотя бы чувствует себя физически удовлетворенным. А оттуда до дзена и наблюдения за лепестками сакуры всяко ближе, чем из той моральной ямы, в которой он валялся последнее время. Он опирается на спину Каракала щекой. Глаза сами собой фокуссируются на чем-то блекло-синем, похожем на странное родимое пятно над ягодицей.

— Это чего? — Бутхилл бездумно тычит в «это» пальцем.

— А? — Каракал перекручивается, пытаясь понять, о чем идет речь, — А, это. Татушка старая.

— А че на ней изображено? — Бутхилл щурится. Ему, если честно, менять позу для лучшего обзора совершенно лень, так что он решается поверить объяснениям старшего. Да и татуировка эта уже ни на что не похожа, кроме как на проступающую из-под поверхности головки сыра пластиковую цифру.

— Паук был, вроде как… — задумчиво гудит Каракал, — Я не помню уже. Считай, полжизни назад набили.

— А зачем?

— Да, так… Что-то вроде клятвы верности это у нас было раньше. Когда вступали в то, что было до «Легиона».

— Во-от как…

Бутхилл призадумывается на мгновение. Он ведь тоже хотел когда-то татушку, но его родители по жопе отхлестали — сказали, что с ними ни в одно приличное место работать не возьмут. В принципе, не соврали: в той же армии действительно очень строго относились к подобным «проявлениям индивидуальности», и, если бы Бутхилл там остался, то навсегда был бы обречен на существование скучное, лишенное перспектив и личности. Тьфу, армия… Будто и не с ним это было уже, ей-богу… Так давно, будто смотрит на эти воспоминания с другой стороны горного обрыва, который перешел по горящему мосту. Позабыл все перекрестки родных дорог, все прошептанные тайны в ночи. Сделал все, что смог. Но об этом помолчит.

— Я теперь тоже хочу… — вздыхает он, лишь бы не блуждать и далее сквозь тоскливые тернии ностальгии.

— Могу тебе набить, в принципе, — усмехается Каракал.

— Че, прям так?

— Ну да. Игла с ниткой у Исмаила найдется, маркер у меня есть. А больше нихера и не надо.

Бутхилл стопорится, но лишь на секунду. А что он теряет? Почему нет? Он не может придумать ни единого довода против.

— А знаешь что? Погнали.

…

В пальцах тлеет сигарета. Ее дым забирается в ноздри и путается под челкой, из-за чего периодически приходится встряхивать головой. Каракалу это не нравится — мешает работе. Но Бутхиллу искренне наплевать, если будет немного криво — портак ведь то и подразумевает. Он не стал выбирать, что бить — просто сказал Каракалу делать то, что захочет. Кроме имени, разумеется, это был бы тот еще испанский стыд. А так… неплохо. Ощущения такие… как от слабеньких ударов током. Типа таких, которые получаешь, схватившись за жвачку-розыгрыш. Он даже блаженно вздыхает в моменты соприкосновения иглы с кожей.

— Так а что ты бьешь в итоге?

— Зубы, — коротко отвечает бас из-за спины.

— М… Какие зубы?

— Кошачьи, — хмыкает он, — Тигриные, львиные, каракальи… Не так важно.

— Вот как… — Бутхилл слегка морщится. Все-таки правильным решением было запретить набивать имена — точно бы с «Каракалом» на жопе до конца жизни ходил. Неловко было бы. Но вот это наталкивает на вопрос… — А почему тебя зовут Каракал вообще?

— Потому что у меня был ручной каракал, — с небольшой задержкой отвечает мужчина. Иголка тычет то тут то там, провоцируя на невинную смешинку, — Алмазу как-то подарили одного. Я его дрессировал.

— Алмаза?

Старший фыркает.

— Ага, как же… В общем, да. Подарили ему как-то котенка, он тогда бесился, мол, делать ему больше нехуй, кроме как за кошкой следить. А он такой забавный был — глазенки несмышленые, кисточки на ушах… Ну я и взял на себя заботу о нем.

— У него было имя?

— Шлепик, — с ностальгичной улыбкой отвечает мужчина, пока обмакивает иглу в чернила, — А потом вырос, по колено мне стал — Шлепиком стало несолидно звать. Стал Большим Шлепычем. Упитанный такой был, грозный… Алмаза терпеть не мог, что интересно. Только ко мне ластился. Вот прям как ты.

Бутхилл цокает языком. Сначала эта речь вызывала у него искреннее умиление, но последняя фраза все испортила. Даже захотелось вывернуться из-под его рук и свалить, но стерпел — с половиной портака гонять уж совсем зашкварно будет. Поэтому он решает просто аккуратненько сменить тему.

— А вот пока мы говорим про клички… Я все понять не могу, почему кому-то дают имена красивые, связанные с камнями, а кому-то… Вот как нам. Могильщик, Бутхилл…

— Поправлю: дали имя только тебе. Остальные обычно либо сами выбирают, либо какое-нибудь пристает в процессе работы.

— Не понял, — Бутхилл хмурит брови, — В смысле «дали» только мне?!

— В коромысле. Узнаешь, когда время придет.

Он закатывает глаза. Опять это ебаное «время придет»… Время — это вообще, сука, концепт, у него ног нет. Куда оно, нахуй, придет, откуда?! Вернется с пачкой сиг и молока и извинится за то, что бросило в младенчестве?! Но да ладно. Если Каракал не хочет о чем-то говорить, то расшатывать смысла его нет.

— И что, все наши выбирают всякую жуть, а проститутки — камни?

— Грубо говоря, да. Это что-то вроде… негласного правила, я бы сказал. Девчонкам и работникам индустрии развлечени разрешено брать лишь имена, связанные с драгоценностями. Для Алмаза они своего рода украшение его короны.

— А мы что? Грязь под ногтями?

— Мы — те, кто грязь из-под ногтей чистит. Нам дозволено больше, чем им. И знаем мы тоже больше. И именно поэтому нам не дозволено иметь красивые, звучные имена: говночист воняет говном, хоть назови его говночистом, хоть нет.

Бутхилл только брови вскидывает. Что-то есть в этом отдаленно логичное, но как будто бы больше это походит на очередные заебы и шизу Алмаза, которой у него и так на семь колен вперед хватит. Да уж, это было бы то еще проклятие…

— Ты скоро? — он слегка виляет бедрами из стороны в сторону, чем заслуживает крепкий шлепок.

— Не дергайся! Я только поймал поток!

— Сорян…

Бутхилл вздыхает, не глядя кладет меж зубов новую самокрутку, чиркает все той же зажигалкой, которой они стерелизовали иглу часом назад. Самоцветы… Обсидиан ведь одна из них. Он слышал, что она приносит хорошие деньги на новом месте, да все никак не мог заставить себя навестить после случившегося. Получается, если она только сейчас стала «девчонкой», то раньше была… а кем?

— А кем Обсидиан приходится Алмазу? — он спрашивает несколько с опаской. И без того уже слишком много вопросов задал за сегодня. Но Каракал, видимо, настолько увлекся работой, что отвечает автоматически.

— Жена.

— Чего?! Серьезно?! — Бутхилл чуть было не подпрыгивает на месте от удивления, но его удерживают чужие руки, крепко сжавшие ягодицу, — И он ее в «Кандалы» отправил?!

— Ну, она лишь формально ему жена. Они даже юридически это никак не закрепляли, если я правильно помню. Она тоже раньше принадлежала к одной богатой, влиятельной семье наркобаронов, и они заключили брак в качестве мирного соглашения между кланами, но… — он цокает языком, — …ты знаешь, как Алмаз ведет дела. Он использовал эту возможность, чтобы окончательно избавиться от них, а Обсидиан оставил в качестве сувенира. И вот, теперь она пытается вскрыть ему глотку.

Бутхилл и слов правильных найти не может, чтобы описать свои эмоции от услышанного. Он только мычит себе в руки, переваривая информацию. Как говорится, мужчина должен быть стратегом в постели и боксером на кухне, да? Сука, знал бы об этом Картежник, он бы уржался. Босс мафии, криминальный авторитет, но при этом куколд. Очень удачно вписывается в образ Алмаза, если так подумать.

Он прикрывает глаза, растворяясь в ощущениях. Попытался задать еще пару вопросов, но Каракал то ли настолько ушел в творчество, что прослушал, то ли сделал вид, что прослушал, чтобы не отвечать. Это, в принципе, не важно. Сейчас Бутхилла интересует только дотлевающий в кончиках пальцев бычок, мягкое покалывание иголочки на спине и перспектива того, как хорошо станет жить, когда пройдет головная боль.

___________________

— Стой, серьезно?! — Какавача почти срывается на визг, услышав эту новость.

— Ага, — Бутхилл самодовольно ухмыляется, — Знал, что ты оценишь.

— Да я тебя сейчас укушу! У тебя все это время была такая разрывная инфа, и ты молчал?! — он накидывается на любовника, впивается в его шею зубами — не сильно, скорее грозно.

Тот смеется, падает спиной на кровать, принимая поражение.

— Да ты как-то не спрашивал.

— Да у вас попробуй хоть что-то спросить! Вы, сволочи, за тайны свои трясетесь больше, чем за сохранность конечностей! — Какавача шутливо рычит ему в уши, пока сантиметр за сантиметром покрывает кожу смесью из слюнявых поцелуев, укусов и засосов. Пальцы сами собой юркают к талии, тут же принимаются безжалостно щекотать.

Это всегда работает безотказно. Мужчину под ним прорывает, он разражается громким смехом, дергает ногами, которые при этом неосторожно впечатываются в спинку кровати, создавая грохот на всю квартиру. Вертится, извивается, что уж на сковороде, пищит, вертя головой из стороны в сторону. И совершенно не сопротивляется — знает, что заслужил. Какавача не может не хихикать сам себе под нос глядя на это.

Вдоволь намучав партнера, он сам плюхается рядом, тяжело дыша. Бутхилл тянется к нему, чтобы потереться носом об щеку.

— Никаких больше тайн. Обещаю, прелесть.

— Да… Никаких, — соглашается Какавача с некоторой тяжестью на душе. Пожалуй, он должен кое в чем признаться, — Вернее… Я тебе тоже кое-что пока что не рассказал. Извини за это. Я просто… сам в себе это еще не до конца пережил.

— Все в порядке. Ты меня ждал, теперь я тебя подожду. Время у нас есть.

— Да, — Какавача кивает, приободряясь, — Спасибо.

Они лежат так еще какое-то время, переводя дыхание. Какавача наматывает на пальцы белоснежные прядки, пропитавшиеся запахом цитрусового кондиционера и табака. Он, кстати, уже успел опробовать этот кондиционер на себе, и ему совершенно не понравилось: ну вот не идут ему горькие запахи и все тут. Зато на Бутхилла ложатся, как влитые.

— Получается, жена… — гудит Какавача, выдержав паузу.

— Ага. Поговорил с ней об этом как-то, она сказала, что там от «жены» одно только название. Мол, когда они вступили в брак, она надеялась, что притрутся и со временем хотя бы как-то друг другу нравиться начнут, но нет. Алмаз с самого начала ее воспринимал тупо как вещь, ступеньку в достижении своей цели. У них не было даже номинального общения, про какую-то страсть или романтику, думаю, и говорить смысла нет.

— Вот как… печально это, — Какавача вздыхает. В принципе, он догадывался, что у Обсидиан какая-то очень нелегкая судьба, но чтоб до такого… — А я в начале думал, что она просто на голову отбитая. Вернее, сначала жалко ее было, а потом…

— «Сначала» — это когда перевязывал? — усмехается Бутхилл.

— Да.

— Не могу тебя винить, — он пожимает плечами, закидывает руки за голову, — У нас и правда бывало… жестко. И, наверное, от меня это будет звучать очень цинично, но ты не не прав. Она и правда отбитая. Любой на ее месте бы помутился рассудком, уж мне ли не знать… — небольшая пауза. За ней — то ли смешок, то ли зажатый полувсхлип, — Она, в принципе, всегда была немного с ебанцой, учитывая происхождение, но чем дальше, тем хуже становилось. Я, если честно, почти уверен, что на данном этапе она не осознает большую часть своих действий. Половина ее мыслей — это либо параноидальный бред, либо вспышки агрессии.

По позвоночнику пробегает мятный холодок. Какавача определенно заметил что-то такое в ней, когда общался в баре — то ли Обсидиан видит в нем кого-то другого, то ли считает, что он куда более осведомлен, чем показывает. А может быть, она и вовсе не думает и просто делает то, что нашептывают ей ее гниющие доли мозга, заставляющие лунатить наяву. Трудно сказать.

— Невесело как-то стало… — хмыкает он.

— Да, смешного мало, — соглашается Бутхилл. Затем легонько пихает партнера локтем, блестит глазами в его направлении, — Зато зацени: Алмаз не только куколд, но и микропенис.

— Чего? — Какавача прихрюкивает.

— Обсидиан мне как-то сказала, что у него от силы сантиметров шесть. Подтвердить или опровергнуть эту информацию я не могу, но охотно верю.

Из хрупкой груди вырывается короткий приступ неконтролируемого гогота.

— Я, в принципе, догадывался. Энергия у него соответствующая.

___________________

И все-таки пить Бутхилл не перестал. Он перестал заявляться на работу пьяным, да, но в свободное время все еще гробил печень так, будто они давние враги и друг друга ненавидят дикой ненавистью. Едва кончались миссии, он тут же дематериализовывался из поля зрения коллег, чтобы отключиться у ближайшего бара, а на утро отчаянно забивать рот жвачкой и полоскать лицо ледяной водой в страхе спалиться. Так в какой-то мере было даже лучше для его продуктивности — пьяный он хотя бы спит. Без алкоголя… все совсем погано в этом плане: и раньше-то спал с переменным успехом, а теперь так и вовсе перестал. Может сутками валяться в кровати, буравя глазами потолок, но так и не отрубиться, каким бы уставшим ни был.

Вот он стоит над свежим трупом какого-то бедолаги, неспеша курит сигу одними губами — потому что все руки в крови — и думает о том, куда бы пойти сегодня на ночь. В бар ниже по улице не варик — его оттуда недавно ссаными тряпками выгнали за то, что затеял драку. В соседнем дворе есть алкомаркет, но прогноз погоды обещает дождь, а значит придется тащиться домой. А домой Бутхилл не хочет — там пусто, скучно и одиноко. Получается, остается лишь один вариант — он делает затяг, пока небрежно завязывает здоровенный мусорный пакет, скрывающий за собой лысеющую макушку трупа — «Кандалы». Там ему, вообще, нравится, но «шкет» в дверях уже и так на него, как на говно, смотрит. Еще Алмазу распиздит… А, хер с ним, в принципе. В крайнем случае клацнет на него зубами и заставит молчать.

Мешок небрежно шлепается в багажник, согнутый в позу, в которой ни один человек по своей воле бы не улегся. Похуй. «Кандалы» так «Кандалы». С Шивон поговорит, может быть, к Обсидиан наконец-то зайдет… Надо только скинуть бедолагу в трупоприемник.

…

— Скажу тебе честно, кроха, ты беспокоишь меня.

Шивон, пусть и встретила его со своей обычной широкой улыбкой, разговор начала невесело. В «Кандалах» довольно шумно, но она находит на него время. Да и чего б не находить? Он ведь не работник давно, а такой же почетный гость, что и все остальные.

Бутхилл морщится в ответ на ее замечание. Сам прекрасно понимает, о чем идет речь, но ничего с собой поделать не может. Мир банально не имеет красок, когда он не под градусом. Кажется, именно таково определение алкоголизма, если так подумать… Но а что поделать. Его профессия вполне себе располагает к такой побочке.

— Я буду в порядке. Просто налей мне что-нибудь на свой вкус.

Женщина щурится. Она разворачивается к нему спиной, недолго гремит бокалами, и вскоре ставит перед клиентом лонг, наполненный мелко покрошенным льдом и лимонными дольками. Выглядит, как самый обычный мохито, и Бутхиллу это странно — обычно Шивон не упускает возможности порисоваться и отчебучить что-нибудь эдакое. Но алкоголь есть алкоголь, не отказываться же.

— Спасибо, — после этой короткой благодарности он тут же подносит напиток ко рту и громко, запрокинув голову делает глоток. Затем еще, еще… Хм. Что-то странное есть в нем. То ли он себе совсем рецепторы вкусовые сжег, то ли внутри нет ни капли спирта. Он останавливается на полпути, кидает бармену непонимающий взгляд из-под вскинутой правой брови, — Что это?

— Лимонад, — самодовольно ухмыляется Шивон, скрестив руки на груди, — Я ж не только горячительное умею готовить, но и прохладительное. Нравится?

— Очень смешно, — Бутхилл фыркает, громко возвращая бокал на стойку, — Давай нормально.

— В смысле? Это и есть нормально. Ты сказал «на мой вкус», вот я и сделала тебе безалкогольный напиток. Потому что, серьезно, ты такими темпами свою печень выхаркаешь уже через год.

Бутхилл только отмахивается от нее. Сволочь, будто он сам не знает… Он уже в какой-то мере чувствует, как печень ему жалобно в ушки пищит свои мольбы по утрам, точно эмбрион из рекламы против абортов. «Папа, я ведь тоже живая»… Тьфу.

— Ты мне так только больше мою сестру напоминаешь… — он растягивает губы в кислой гримасе.

— Это хорошо?

— Плохо. Я ее больше никогда не увижу, — с этими словами Бутхилл одним глотком допивает остатки так, будто надеется, что там волшебным образом появилась синька, — Все, лимонад кончился. Давай теперь что-нибудь норма… крепкое.

Шивон тяжело вздыхает.

— Я, вообще, не в праве отказывать клиентам… Но тебе откажу, пожалуй.

— Схерали? — он вновь вскидывает бровь, наваливается на стойку локтями.

— Потому что я переживаю за тебя, дурачок! — воспользовавшись этим его жестом, бармен отвешивает ему крепенький щелбан, — Нет, я прекрасно понимаю, насколько тебе должно быть нелегко, но ты не можешь просто топить свою скорбь в алкоголе! Что бы сказал Картежник?

— Что я олень, — хмыкает Бутхилл, а затем с шумным выдохом растекается по стойке, — Но это все бесполезно, Шивон, ты знаешь. Если ты мне откажешь, я сейчас пойду в ближайший магазин и нажрусь сам по себе, дома. А я не хочу идти к себе домой. Так что не заставляй меня, пожалуйста…

— Чем это тебе твой дом так не нравится?

— Всем. Там пусто, тупо, холодно, и я там совсем один.

Шивон недовольно сводит брови к переносице.

— В смысле «один»?! А как же я?

— А что ты?

— А ты позови меня в гости! Или я не твоя подруга?!

Бутхилл поджимает губы. Пожалуй… Подруга ведь, если так подумать. Вон, заботится о нем, непутевом. Даже тогда, когда он на себе вульгарно-яркий крест поставил, все равно, не сдается, пытается вытянуть из отчаяния. Да и они вполне себе соблюли все те же шаги, что прошли вместе с картежником: выпить, поговорить по душам, встретиться пару раз. Можно еще закрепить это совместным кремированием, но как будто бы это уже будет мелочно.

— Просто ты со всеми клиентами так же общаешься. Не думал, что ты считаешь меня другом.

— Здрасьте приехали! — Шивон всплескивает руками, параллельно вытирая их об фартук, — Обычным клиентам я в выпивке не отказываю, потому что беспокоюсь за них! Так, знаешь что? — она выуживает из-под бара телефон, немного хмурится его неотзывчивости, а затем, полистав с полминуты, тычет им в лицо собеседника, — Вот, смотри. У меня будет выходной в конце недели. Адрес мой помнишь? — дождавшись кивка, она продолжает, — Вот к полудню подъезжай, поедем к тебе чаи гонять.

— Чаи? — Бутхилл слабо улыбается ей краешком губ.

— Можно соки. Или кофе — не важно, что пить будем. Но! — она вскидывает указательный палец, предупреждая его предложение, — Это будет трезвая тусовка! Как стеклышко! Понял?

— Понял… — усмехается Бутхилл себе под нос, а затем прячет лицо в своих локтях.

Жизнь ведь… и правда продолжается. Если бы не хотел, чтоб продолжалась, в любой момент мог бы прервать ее течение. Как и говорила Обсидиан когда-то… А она ведь здесь. По воле Бутхилла. Он не спросил ни хочет ли она сюда ехать, ни нужна ли ей жизнь ее собственная. Вот так вот решил за нее, а сам даже навестить не может. Скот, черт его возьми… Он фыркает себе в предплечие. Была не была. Если собрался вытаскивать себя за волосы из болота, то можно и на ядре ее гнева прокатиться. Он поднимает голову.

— Слышь, Шивон, а мне надо пробиваться, чтоб вниз спуститься?

— Раз уж ты клиент — надо. А зачем тебе?

— Обсидиан хочу проведать, — он встает со своего места, несколько раз стучит пальцами по стойке, — Пробьешь мне тогда ее?

Шивон смеривает его недоверчивым взглядом, но все же послушно натыкивает стройный ритм на клавиатуре, прежде чем кивнуть на подсобку.

— Сто за час с тебя будет, — она кивает на подсобку а затем, выдержав недлинную паузу, распахивает руки и делает шажок вперед, — Ну иди сюда, крошка, обниму тебя хоть! Все у тебя нормально будет, вот увидишь!

…

Комната Обсидиан оказывается… Совершенно не под стать ей, если честно. Светлая, нежная, пастельная. В блеклых тонах розового и голубого, украшенная невесомыми, полупрозрачными балдахинами с жемчужными вставками, точно для маленькой девочки, а не изуродованной шрамами пленницы. В такой обстановке цепь на ее шее особенно сильно выделяется своей угловатостью и объемом. Такую в пору цеплять на необузданного тигра, никак не на хрупкую, костлявую женщину.

Когда Бутхилл зашел, она спала. Или делала вид, что спит. Сначала он тихонько постучался. Не получив ответа, зашел, присел на кровать. Реакции не последовало, так что он бережно провел рукой по ломким волосам. И вот тогда… Обсидиан наконец открыла глаза.

Два ярких кусочка янтаря впиваются в его лицо. Кажутся рассредоточенными, заплывшими… Будто смотрят из-под мутной водной глади. Бутхилл не знает, что должен сделать сейчас: извиниться? Может быть, обнять ее? Может быть, просто спросить, как она? Благо, ему не приходится долго об этом думать, потому что женщина сама решается на первый шаг.

С озверевшим воем она вскакивает, кидается на него. Бутхилл еле-еле успевает отпрыгнуть, перед тем как ее острые ногти проносятся прямо перед лицом. Они задевают бровь, оставляя на ней два миниатюрных симметричных пореза. Он вскакивает с кровати, делает два пятящихся шага назад. Обсидиан хочет последовать за ним, но безуспешно — цепь натягивается, утробно лязгает, гремит, оставляя женщину трепыхаться на коленях.

— Это ты! Ублюдок! — сдавленно шипит она вместо приветствия. Тонкие руки все еще машут перед лицом, будто по-настоящему верят, что могут дотянуться, — Как у тебя только совести хватило прийти! Гандон! Урод! Уебище!

— Обсидиан, прошу, успокойся… — мямлит Бутхилл, вскинув раскрытые ладони к груди.

— Успокоиться? Успокоиться?! Из-за тебя я здесь, на цепи! Последняя наследница семьи Павано, на привязи, как собака! И все из-за тебя!

— Хотя бы ты жива! — прикрикивает он в ответ.

Вопреки ожиданиям, Обсидиан на мгновение замирает. Ее руки опускаются, цепь чуть теряет напряжение. Желчные янтарные радужки устремляются в собственные колени.

— Хотя бы ты жива… — повторяет Бутхилл уже тише.

Он делает шаг вперед, каким бы контринтуитивным это ни было. Опускается перед женщиной на кровать, бережно обвивает свои руки вокруг ее полуголых плечей. Она… костлявая. Нечеловечески костлявая. Такая, каким он сам был, когда сидел на голодовке. Воспоминания об этом времени заставляют его прижать ее угловатое тело, замотанное во множество бинтов, сильнее, зарыться носом в ее волосы.

Так они сидят некоторое время. Не двигаются, даже не дышат почти. Обсидиан не сопротивляется, будто в одну секунду обратилась фарфоровой куклой — холодной, твердой, острой. Но как же приятно чувствовать биение ее сердца, слабое подрагивание ресниц, касающихся его шеи… Она жива.

— Обсидиан, прости меня… — по ощущениям прошло не меньше пяти минут, прежде чем Бутхилл решился на диалог. Он все еще не выпускает женщину из своих рук, бережно гладит ее по голове и спине кончиками пальцев, — Прости, что решил твою судьбу за тебя. Я не должен был, я знаю, просто… Мне невыносима была мысль, что ты умрешь спустя столько лет борьбы.

— Тогда почему не поможешь по-настоящему?.. — тихо отзывается женщина из его шеи.

Бутхилл смеется в ответ. Протяжно, горько, долго. Так, будто действительно видит в этих словах что-то забавное. На деле же… успокоиться просто выше него.

— Потому что ты была права. Я трус и тряпка. Я жалкий, отвратительный, гнилой эгоист. Я знаю, что, стоит мне убить Алмаза, я, скорее всего, стану объектом охоты и Каракала, и Тайпана, и всех тех, кого он крышует. Потому что я боюсь, что они убьют и меня. А если не убьют, то до конца своей жизни я буду ходить оглядываясь, шугаться каждого шороха и ждать, пока нагрянет час расплаты.

— Скорее всего, так и будет, — Обсидиан смазанно хмыкает. Внезапно… очень осознанно для нее, — Тебе придется бежать за границу. Но даже там, скорее всего, ты не найдешь укрытия — тебя будут искать на законодательном уровне, как убийцу одного из членов совета директоров КММ. В лучшем случае ты будешь жить под камнем, пряча лицо и избегая людей до конца своих дней, а в худшем… ляжешь на месте от пули Каракала.

— Ты понимаешь?

— Да. Понимаю. И поэтому я не могу принять твои извинения, — она выпутывается из его хватки, отсаживается подальше, приобнимая свои голые плечи.

Бутхиллу только и остается, что тяжело вздохнуть. В принципе, справедливо: Обсидиан была готова принять любой из этих вариантов — худший и лучший, готова была положить жизнь на алтарь. Даром, что делала это исключительно из собственных мотивов мести, суть от этого не меняется. Она как была, так и осталась в несколько раз смелее него.

Они выдерживают еще одну длинную паузу. Каждый думает о своем, пялясь в свои ноги. Наверное, прошла уже половина отведенного им времени…

— Тебе плохо здесь? — Бутхилл усилием воли заставляет себя вновь заговорить, лишь бы не терять еще больше драгоценных минут.

— Как тебе сказать… — женщина вздыхает, колупает один из бинтов на своем запястье, — С точки зрения, ну… физического комфорта, ничего не поменялось. Меня все так же режут, бьют, плюют в лицо и так далее. Есть тут один чувак — проповедник какой-то — который очень любит прижигать мои соски, бубня что-то про избавление от грехов… Но это не страшно. Страшно то, что у меня больше совершенно нет доступа к Алмазу.

— Вот как… Я могу как-то помочь?

Автоматический вопрос, выученный еще в участке. Задаешь его, когда кто-то жалуется на что-то, независимо от того, хочешь помогать или нет. Просто, чтобы показать, что тебе не все равно. А оттого безгранично тупой.

— На самом деле, можешь.

И… внезапный ответ на этот безгранично тупой вопрос. Угольные глаза наполняются взволнованным непониманием.

— Убей меня, — звучит короткое, обескровленное. Как звон от удара ложкой по пустому сосуду.

— Нет, я… Как я могу, Обсидиан?!

— В смысле «как»? — женщина хмурит тонкие брови, — Это же твоя работа — убивать людей, разве нет?

— Да, но…

— Что «но»?

А ведь и правда… Что «но»? Чем это убийство отличается от всех тех, что он совершал ранее? Запрета на него в «меню» нет. Алмаз, скорее всего, разозлится, что эта статья прибыли ушла, но недостаточно, чтобы избавиться от еще более прибыльного сотрудника. А Обсидиан… просит о милосердии. О спасении. Первый раз, когда Бутхилл по-настоящему способен помочь ей, по ее воле. Ну же… решайся.

Глаз цепляется за тумбочку у входа, где лежат бинты и стоит бутылка спирта. Один разочек. Для храбрости. Просто быстрый выстрел, и все, ну же…

— Погоди секунду.

Он встает, откручивает дрожащими руками крышку. Делает несколько быстрых, прерывистых глотков по уже привычной технике: задержать дыхание, проглотить, сосчетать до пятнадцати. Затем возвращается на свое старое место. Лекарство совсем скоро подействует, и тогда…

— Обсидиан, а у тебя есть дети? — спрашивает он, чтобы хоть немного разбавить пепельное ожидание.

— Пф! С Алмазом-то?

— В принципе.

Женщина качает головой.

— Нет. Хотелось бы, на самом деле… Вернее, я не горю желанием никого воспитывать там и греть под крылышком, но это мой долг — возродить семью Павано.

— Вот как… Твоя семья много значит для тебя.

— Нет, — она ухмыляется, — Мое имя много значит для меня. Это многолетняя история, заслуги, честь… И все стерто с лица земли одним гадким уродом, для которого они пустой звук. Я бы не удивилась, если бы он и своего наследника прирезал.

Это… имеет смысл. Все-таки Бутхилл работал с делами группировок и знает, насколько сильно они пекутся о своих корнях. Все, кроме Алмаза, очевидно… В какой-то мере это ведь и есть его сила. Потому что его не волнует никто и ничего, кроме собственного благополучия. На него невозможно давить извне, и поэтому он настолько неуловим.

— Пора, — тихо командует он, чувствуя, как медовая слабость растекается по телу.

Обсидиан кивает. Как-то… робко кивает для человека, который столько раз рвался грудью на дуло. И все же она падает на кровать, раскинув руки в стороны. Ее воздушные одеяния при этом разлетаются по простыням, открывая вид на многострадальное тело, испещренное шрамами и порезами, точно разбитая ваза, неумело склеенная воедино.

Бутхилл забирается сверху. Отточенным движением рука достает пистолет из-за пояса, снимает с предохранителя. Женщина снизу тихо всхлипывает. Два кусочка янтаря вновь становятся похожи на жидкие капли смолы, заплывшие от собравшихся в них слез. Зрачки подрагивают, мечутся от его лица к пистолету в пальцах, что влипшие в нее еще живые насекомые.

Палец ложится на спусковой крюк.

Одно маленькое убийство. Такое же, как и все остальные. Просто «бах» — и все.

Они ведь даже не близки. Один раз Обсидиан его спасла, один раз они посрались в коридоре. В третий раз они не обменялись ни единым словом, а теперь… Теперь этот самый момент. Когда Бутхилл прижимает к ее виску бессердечный металл, а Обсидиан с каждой секундой захлебывается рыданиями все громче, надрывистее. В ее глазах ведь даже не мелькнет луна перед смертью. В них есть только… безмолвная мольба. Мольба, которую Бутхилл сам не раз повторял у себя в голове.

Хватка становится крепче, палец вздрагивает, готовый вот-вот завершить начатое. Обсидиан зажмуривает глаза, тихонько пискнув.

Как будто бы все они… просто хотели жить.

— Прости меня… прости меня…

Бутхилл сам не осознает, куда выкинул оружие и в какой момент прижал женщину к себе, заходясь беспорядочными извинениями. Господи, как же он жалок… В очередной раз просто не может себя заставить сделать то, что должен. Почему он такой?! Что, блять, с ним не так?! За что бы ни брался, ничего не может сделать как следует! И даже то, за что его хвалят, в чем он объективно хорош… Даже с этим он не справляется.

Чужие слезы и сопли перемешиваются на его воротнике, ломкие волосы лезут в рот, пока он припадочно шепчет свои глупые, бесполезные извинения.

— Прости меня… Я не могу, Обсидиан, я не могу… Я найду способ освободить тебя. Я не могу смотреть, как еще и ты умираешь, пожалуйста…

— Уходи…

Эти слова даже не слышны. Они существуют только в форме вибрации, путешествующей по его коже. Но они четко передают всю бессильную ярость, которой он заражается сам: он абсолютно ничтожен. Я не хочу больше тебя видеть.

Бутхилл встает, небрежно вытирает со своего подбородка ее холодный пот и слезы. Обсидиан не смотрит на него — она отворачивается, все еще всхлипывая и растирая лицо кулаками.

— Прости. Я обязательно найду выход.

Вместе с хлопком двери исчезает еще и бутылка спирта, точно панацея согревающая ладонь, пока несет ее к выходу.

…

Проснулся Бутхилл оттого, что кто-то грубо дернул его за воротник. Он даже не сразу понял, где он и что происходит: кажется, после встречи с Обсидиан вылакал остатки спирта прямо в подворотне, вырубился там. Потом кое-как оклемался, пешком дошел до магазина, взял там минимум две бутылки виски. Затем, возможно, вернулся домой. Толком не помнит, как ехал и ехал ли вообще — за руль садился уже ужратый. Но, вроде бы, перед отключкой в глазах мелькали депрессивно-голые стены собственной квартиры.

— …гово… собираешься… со…

Из-под блокирующей слух пелены белого шума доносится смазанный голос. Чей?.. Он у кого-то дома? Его грабят? Он мог и не закрыть дверь в квартиру, когда вернулся. Отрезвляющая пощечина немного приводит его в чувства. Нет, эти пощечины он ни с чем не спутает — от них всегда безотказно звенит в ушах и рвутся об клыки щеки. С трудом он разлепляет тяжеленные веки.

— Каракал… — Бутхилл слабо улыбается. Лицо перед ним плывет, колеблется. Не удается даже понять, что за эмоция на нем изображена. Он вытягивает неподатливые руки, чтобы обвить их вокруг шеи мужчины, — Доброе утро. Потрахаемся?

Гам на секунду смолкает. Лицо сверху замирает с открытым ртом. А затем следует удар затылком в пол, от которого и без того невыносимая головная боль ударной волной разлетается по стенкам черепа.

— Ты меня слушал вообще, дерьма мешок?!

Вот теперь… Бутхилл различает речь. Теперь, когда его берут за волосы и тянут в ванную, он осознает: Каракал злится. Нет, даже не так… Он в ярости. Потому что совершенно бесцеремонно бьет тело подчиненного обо все углы, пока несет. Всего три жалких поворота, а Бутхилл уже точно обзавелся минимум четырьмя новыми синяками. Не то чтобы это его волнует, конечно… Но контекст определенно заставляет напрячься.

Его швыряют на дно ванны с такой же небрежностью, с какой он обычно бросает в багажник своих жертв. Чугунная тара громыхает под весом его тела, нос, встретившийся с белоснежным покрытием, мгновенно окрашивает его каплями крови. Бутхилл тихонечко скулит, пытается подняться на ватных конечностях, но один мощный пинок вновь заставляет его упасть. Сверху брызжет ледяная вода.

— А-агх! — Бутхилл плюется, извивается всем телом, — Хоть потеплее сделай, боже!

Серьезно, который раз уже Каракал устраивает ему внеплановую закалку. И если прошлые разы можно было списать на то, что в «Подземке» горячей воды нет — хотя она есть, Бутхилл потом сам проверил — то здесь такое оправдание не проканает.

— Как у тебя еще наглости хватает что-то требовать! Ты вообще от рук отбился последнее время, малолетнее недоразумение!

— Да иди нахуй, старик! — взрывается Бутхилл. Какого дьявола он раз за разом терпит от этого гандона эти качели?!

— А, вот как?! Вот так ты платишь за мое терпение и помощь?!

Снова его хватают за вымокшую рубашку, снова прикладывают головой. Терпение и помощь… Терпение и помощь… Господи, как тяжело! Бесит, что не может как следует дать отпор и что даже не может определиться, хочет ли его давать. Ведь и правда, он чувствует вину, гнетущей тенью черной птицы нависшую над ним. Но и ярость — за все то, что было, за то, что происходит сейчас. Он абсолютно потерян. Кто прав, кто виноват? Кто издевается над кем? Бутхилл не понимает, и от этого ему больнее всего. Он обмякает. Слишком запутался, чтобы сопротивляться.

— Урод, блять, — с этими словами Каракал небрежно кидает лейку душа ему в лицо, вдогонку еще раз бьет по щеке, — Пятнадцать минут тебе на то, чтобы прийти в себя! Или я не знаю, что с тобой сделаю!

Бутхилл только всхлипывает. Когда Каракал уходит, он подставляет душ ко рту, чтобы промочить иссохшееся горло. Затем льет на лицо сверху, на спину, голову… Это почти похоже на слезы. Слезы, которых он уже давно лишился. И вот опять… что бы он ни делал — это все ради того, чтобы сбежать от собственных мыслей. Пусть на нем все еще ошейник, он почти ничем не ограничен. По сравнению с тем, что было полгода назад, он по-настоящему свободен, только… теперь удушающей клеткой стала его собственная голова. И вот от нее уже никуда не сбежать.

…

Когда они зашли в комплекс, их поприветствовали несколько десятков любопытных глаз. Бутхилл мновенно почувствовал себя маленьким и уязвимым, точно муравей под несколькими лупами. И с каждым шагом появлялось все более и более сильное ощущение, что эти лупы сейчас пустят ему на спину концентрированный солнечный луч.

Каракал закинул его в кабинет начальника и громко хлопнул дверью. Как… забавно повернулась ситуация, право дело… Алмаз, задумчиво положивший подбородок на сплетенные пальцы, Каракал, тенью вставший за его спиной, Тайпан по другую руку… Вернее, Тайпан уже налетевший на него с кулаками и ударивший под дых.

— Урод! Ненавижу тебя! Тупой бесполезный выродок! Сдохни!

…Тайпан, у которого абсолютно перекошенное от гнева лицо и слезы на щеках. Красные ноздри оттого, что слишком часто сморкается, разодранные костяшки… Угольные глаза расширяются в ужасе. Кажется, Бутхилл догадывается, по какому поводу собрался совет на этот раз, и ему совершенно не нравится собственное предположение.

— Тайпан, — Алмаз окликает подчиненного. Затем громче, — Тайпан!

— Я его убивать буду! — вопреки словам, его удары все больше слабеют. Бутхилл и раньше-то особо не чувствовал, а теперь взмахи чужих кулаков его почти веселят — они такие слабые, точно у допубертатного подростка, а не профессионального убийцы. Громче и громче звучат его рыдания, пока ноги окончательно не сдают, и мужчина не опускается на колени.

Бутхилл громко втягивает воздух ртом. Он совершенно не хочет слышать то, о чем, как ему кажется, сейчас пойдет речь.

— Бутхилл, встань сюда, — Алмаз указывает на ковер. Ровно в то место, где пару месяцев назад стоял Могильщик. Стоит подчиненному выполнить требование, он начинает суд, — Итак… Есть предположения на тему того, что происходит?

Тот мотает головой. Пусть лучше сами скажут, мало ли, он зря беспокоится… Хотя зуд под лопаткой говорит, что точно не зря.

— А я тебе отвечу, что: Сапфир была убита этой ночью. Шивон попыталась ее защитить, но сама напоролась на нож. Она умерла в кабинете Исмаила около трех часов назад.

Нет… Нет! Бутхилл кидает короткий взгляд на Тайпана, которого с каждым новым словом трясет и шатает все сильнее. Он бьется головой об дверь, бормочет что-то себе под нос, сжимает и разжимает кулаки… И у Бутхилла едкий ком встает поперек горла от того, насколько сильно он понимает.

— Где ты был в это время? — вопрос Алмаза привлекает его внимание.

Бутхилл вздрагивает. Где он был… А где он был?

— Я… не уверен, — уклончиво отвечает он. Изо всех сил старается не дать панике пересилить себя.

— Я скажу тебе, где ты был, — начальник подносит руку к своей шее, многозначительно стучит по ней указательным пальцем пару раз, — В «Кандалах». Тебе есть, что сказать в свое оправдание?

Тихий, прерывистый звук, похожий на жалкий стон, вырывается из горла вместе со вдохом.

— Отвечай! — злобно шипит Тайпан, — Отвечай, ублюдок! Как ты мог позволить этому случиться?!

Стиснуть зубы. Стараться не дрожать. Ему не страшно, ему так стыдно за свое существование. Опять… Опять. Почему опять?! Почему, где бы он ни был, с кем бы ни общался, все заканчивается именно так?! Господи, что же это за проклятие такое?!

— Я… — он запинается, давясь чувством вины, — …скорее всего, я спал в подворотне.

Алмаз фыркает. Каракал за его спиной цокает языком, скрестив руки на груди.

— После того, как украл спирт у Обсидиан, я правильно понимаю? — проницательные лазурные глаза сверкают в его направлении.

— Да…

— Понятно, — отвечает Алмаз безэмоционально, — Все свободны.

Бутхилл удивленно моргает. В смысле «все свободны»? Он же только что косвенно стал причиной смерти одной из Самоцветов! И ему просто так спустят это с рук? Неужели ему настолько доверяют?

И Тайпан, судя по всему, разделяет его недоумение, потому что тут же вскакивает на ноги.

— Что значит «все свободны»?! Ты его просто так отпустишь?! Из-за него умер мой подчиненный, моя сестра! Ты не можешь так все оставить!

— Все. Свободны, — повторяет Алмаз уже тверже, с паузой между словами, — Но ты прав. Все, кроме Бутхилла.

Вскоре галдеж и шаги за дверью стихают. Каракалу пришлось самостоятельно вытаскивать Тайпана — тот вырывался, брыкался, шипел, как самая настоящая змеюка. Бутхилл с удовольствием бы последовал его примеру, если бы не леденящий ступор, в который его вгоняет своим вездесущим взглядом Алмаз. Когда все ушли, он развалился в кресле, прикурил, не разрывая зрительного контакта. Будто пытался что-то сказать глазами.

— Налей мне, — с мягкой улыбкой приказывает Алмаз спустя пару минут паузы, за которые у Бутхилла, кажется, начала кожа отслаиваться от волнения. Когда подчиненный выполняет его требование, он указывает на ковер вновь, только уже у своих ног, — На колени, мальчик. Нам с тобой предстоит серьезный разговор.

И ох, до чего же ужасно это ощущение натянутого ожидания. Оно будто бы наполняет звоном его непослушные кости и хрящи, пока Бутхилл садится перед ним. Хуже криков, хуже побоев…

— Знаешь, я не люблю, когда приходится дважды повторять одно и то же, — начинает Алмаз, пока неспеша болтает янтарную жидкость в бокале. Его пятки ложатся на колени Бутхилла, — Ты ведь помнишь наш прошлый разговор, да?

Тот медленно кивает. Он слишком хорошо помнит.

— Так вот, — сигарный пепел сбрасывают туда же — на чужие брюки, — Я тебя уже предупреждал: я все вижу и все знаю. Именно поэтому я прекрасно осведомлен о причине, по которой ты проебался этой ночью. Я был готов закрывать на твое поведение глаза до тех пор, пока ты работаешь, как следует, но сегодняшний опыт показал, что ты не умеешь себя контролировать. Поэтому я хочу напомнить тебе: ты не какой-то незаменимый сотрудник и не папин любимый сынок. Как только ты перестанешь давать результат, ты окажешься там же, где сейчас твои друзья. Понимаешь, на что намекаю?

— Понимаю… — онемевшими губами мямлит Бутхилл.

— Вот так. Я не Каракал, я с тобой сюсюкаться не буду, — Алмаз самодовольно усмехается, — Следующий такой разговор будет для тебя последним, ████.

Каждая мышца в теле мгновенно напрягается. Один слог. Со звонкой «р» на конце. Звучное, как выстрел из ружья — имя. Имя, которое он не говорил никому уже пару лет и не думал, что когда-либо еще услышит. Его… имя.

— Простите?..

— Ты прекрасно слышал, что я сказал, ██████, — в этот раз он растягивает «р», использует уменьшительно-ласкательную форму. Нет, это точно не ошибка. Точно не совпадение. Это самый страшный кошмар, — Или ты думал, что я просто так дал тебе ту кличку, которую дал, м?

— Вы-

— Молчать, — грубо перебивает Алмаз, — Руки вперед!

Бутхилл не смеет ослушаться. Боже правый, это действительно самое ужасное развитие событий, которое он только может себе представить. Алмаз… знает его имя. Знает его происхождение, знает фамилию, а значит… А значит за следующую ошибку придется платить его семье. Понимание этого жжет куда больнее, чем сигаретный бычок, который сейчас вдавливают в тыльную сторону его ладони, наполняя воздух между ними почти аппетитным запахом паленой плоти.

— Это твое напоминание, Бутхилл. Каждый раз, когда захочешь посвоевольничать, смотри на эту отметину и вспоминай, кто ты и где твое место. Ты понял?!

— Да. Да я понял, Алмаз, простите, — шепчет Бутхилл судорожно, лихорадочно, лишь бы как можно скорее изгнать из головы бесов осознания, — Этого больше не повторится, я даю слово.