25.1. Пес, который попал в ад (1/2)

___________________

Любимой собаке… лучший ошейник. Что этот ебанутый несет? Какой нахуй собаке? Слова теряются на кончике языка, отчаянно подворачивающемся к небу, лишь бы не задеть «обновку» во рту. Грудь все еще сокращается в остаточных попытках подавить рыдания, дыхание сипит и застревает в горле, будто скомкавшаяся старая мука в попытках пройти через сито. Слюна концентрируется в щеках, ее слишком много, чтобы держать во рту, но… Кажется, его вырвет, если он попытается сглотнуть.

— Все, вставай, — приказным тоном командует Алмаз, вдоволь налюбовавшись картиной.

Корень языка вздрагивает. Спазм в горле, дрожь на кончиках губ, густая медная жижа у гланд… Бля, нет, его точно вырвет.

— Ты меня не услышал? Вставай, — повторяет Алмаз уже громче. И если всего пару секунд назад он посмеивался себе под нос, то теперь этих игривых интонаций и след простыл.

Стрелок громко шмыгает носом. Встанет он, как же… Даже если бы хотел, не смог бы — вместо мышц в ногах абсолютно невменяемая каша, жидкая и непослушная. Надо бы что-то ответить… Хотя бы нахуй послать для приличия. Но прежде, чем он успевает выразить это желание вербально, в бок врезается острый носок туфли. Входит четко под ребра, подминая под себя податливую, разнеженную плоть…

Уже даже крикнуть не получается. Голос плутает в гортани, перебитый резким вдохом, слюна устремляется в дыхательные пути… Тело реагирует на раздражитель незамедлительно: желудок мгновенно вяжет грубым, беспощадным спазмом, скручивает вместе с собой в воронку кишечник, легкие, почки, сердце, печень… То ли кашель, то ли хрип, то ли стон выходит из губ вместе с крупным комком порозовевшей слюны.

А потом еще раз. Живот абсолютно пустой, блевать нечем, слюна мерзкими продолговатыми струками свисает с трясущихся губ, пока пальцы безрезультатно сжимаются раз за разом в попытках схватиться хоть за что-то. Но под ними лишь холодная белая плитка.

— Фу, господи, — пренебрежительно фыркает Алмаз сверху, — Почему ты вечно такой мерзкий?

Стрелок не отвечает. Все, на что сейчас уходят силы — это попытки совладать с истерикой собственного организма.

— Вставай.

«Вставай» — мысленно передразнивает его Стрелок. Ватное запястье проходится по губам, под носом, собирая на себя остатки соплей и слизи. Урод ебаный. Сука, если он встанет, то Алмаз сразу ляжет, это он может гарантировать.

— Вста-вай, — отчеканивает от зубов Алмаз. Он не дожидается ответа, вместо этого вновь заносит ногу для удара… Но передумывает. Вместо этого он с усталым вздохом вскидывает руку с пультом.

— Нет!

Стрелок выбрасывает вперед распахнутую ладонь в умоляющем жесте почти против воли. Он не хотел этого делать. Не планировал прогибаться под Алмаза, не планировал умолять… Но тело сделало все само. Окатило ледяной волной мурашек, затряслось, сжалось, вспоминая о той невыносимой боли, что прорезала его пару минут назад. И повиновалось само собой, вразрез с тем, чего хотело сознание. Вытянуло руку, поджало ноги, заставило перевалиться на колени.

— Во-от, молодец, — Алмаз одобрительно кивает, но все еще с намеком держит палец над кнопкой, — На ноги.

Стрелок пытается. Правда, мать его, пытается. Но никогда в жизни еще его тело — тело, которое истязали часами тренировок, которое падало с высоты нескольких этажей, которое ломало конечности в драках, но все равно находило в себе силы подняться — не отказывало ему. Словно обиженное, оно куксится и не слушается, воротит нос: стопы подминаются, не в силах держать собственный вес, колени дрожат, точно в лихорадке, пальцы на руках заламываются при попытках оттолкнуться. Он поднимает полный отчаянного недоумения взгляд на мучителя.

— Что? Не получается? — ухмыляется тот самодовольно, — Тогда ты поползешь, как полагается собаке, — с этими словами Алмаз приоткрывает дверь и манит Стрелка к себе пальцем, при этом делая омерзительный, чмокающий звук губами, — Давай, мальчик. К ноге.

Губы искривляются в гримасе, вобравшей в себя одновременно отвращение, обиду, боль и горько-ржавую насмешку. Первая мысль — послать его куда подальше. А вторая… не приходит. Голова полностью пустеет, стоит вновь сосредоточить плывущий взгляд на пульте, руки сами собой отталкиваются от кафеля, им вторят колени. Не сейчас… Он не хочет вновь испытывать это сейчас. Не тогда, когда обуглился каждый нерв и кожа плавится в первородной агонии. Нужно… просто перетерпеть совсем немного. Он еще скажет свое слово, когда сможет хотя бы двигаться. И тогда…

— Хороший мальчик, — голос Алмаза мурчащий, почти ласковый. Его худые пальцы ложатся на волосы и околобережно треплют, даже забираются за ухо, — Давай, шевелись. Только тебя все ждут.

…тогда он затолкает эти пальцы по одному Алмазу в горло.

…

— Итак, что у нас сегодня на повестке дня… «Гончие» все еще гнездятся у рынка, надо с этим что-то делать. Сегодня приедут ставить ридеры, будете сдавать отпечатки пальцев после обеда. Также до меня дошел слушок, что в массиве приторговывают не нашим метом. Пока ничего не предпринимаем, но нужно кого-нибудь выделить на разведку…

Алмаз начал собрание с места в карьер, едва они вышли в коридор. Вернее, он вышел. Стрелок приволочился за ним с полминуты позже — на разваренных ногах, помогая себе ползти немеющими руками. В локтях после этого упражнения поселилось назойливое, болезненное щелканье, а дыхание вновь захрипело.

Утренние постоения были неотъемлимой частью его самостоятельной жизни. Сначала их строили на плаце в армухе, потом — уже чуть порасслабленнее и со стаканами кофе — в кабинете Гулистана. Стрелок к ним относился как к самой обычной рутине — ну постоял себе двадцать минуточек по стойке смирно, ну послушал в основном одни и те же объявления и планы, да и дело с концом. Но тут культура линеек была возведена в абсолют: еще на -1 этаже им очень доходчиво объяснили, что пропускать построения нельзя даже под страхом смерти. На них объявляли цели на день, распределяли дежурства и задачи, делали публичные выговоры… и все. Похвал в «Подземке» не было предусмотрено — это ж не пионерский лагерь и не школа, чтоб пряниками откармливать. Тут похвала одна: повышение, шанс брать более серьезную работу и подвергаться меньшей опасности на заданиях. Шутки и поглаживания по голове кончились.

Стрелок не поднимает взгляд. На фоне что-то стройно вещает Алмаз, рядом в поле зрения трется чья-то прямая, выглаженная черная брючина. Хер его разберет, чья именно — знакомиться желания совершенно нет. Не тогда, когда он сидит, свернувшись в поверженный комочек судорог и соплей на грани потери сознания. Единственный в однотонной больничной пижаме и единственный, кто не в силах держаться на ногах. За такое проявление слабости он точно отхватит по самое не балуй, но об этом думать смысла нет… Когда отпустит наркоз, Стрелок отгрызет нос любому, кто попытается до него доебаться. Тем более с этими зубами.

Поэтому он сосредотачивается на куда более волнующих его вопросах. Где он уже понятно: это определенно «Подземка». Скорее всего, -2 этаж, потому что на первом во время линеек было куда больше людей. Хотя тут и для -2 маловато… Он украдкой кидает взгляд влево, но не находит в себе сил адекватно посчитать. Дюжина? Двадцать, может? А, насрать… Главное, что намного меньше, чем во все предыдущие разы. И куда подевались все остальные? Не мог же Алмаз их всех выкосить, приняв за крыс.

Кстати об этом… По организму вместе с мыслью прокатывается терпкая волна фантомной боли. Почему он вообще жив? Почему его притащили на построение так, будто ничего не случилось? Почему потратили деньги на модификации, когда могли просто пустить пулю в череп и не запариваться? Почему… жив он, а не Андре?

Он не успевает как следует закопаться в выгребную яму с этими мыслями, потому что комната взрывается уже привычным хоровым: «И имя нам Легион!» в ответ на призыв от Алмаза. Стрелок даже вздрагивает, застигнутый врасплох. Что ж… Отдых кончился. Пора напрячь слух.

Сначала из поля зрения исчезает штанина. Потом слышится цоканье множества пар штампованных туфель об кафель, постепенно отдаляющееся. Затем хлопки дверями, тихие переговоры и даже смешки. А затем перед носом вырастают две тени.

— Вот, принимай, — отвлеченно командует Алмаз, — Твой будет.

Мужчина рядом наигранно протяжно вздыхает, будто подросток, которого заставляют убираться в комнате.

— Почему я? Я рот ебал возиться с этим недоразумением.

— А я что, выбор тебе даю? — фыркает Алмаз.

— Нет, но почему просто не-

Он не успевает закончить. В их диалог врезается третий голос: звучный, басистый, в какой-то мере даже приятный. Стрелок определенно не в первый раз его слышит…

— Алмаз, я же говорил, я его возьму.

— Ну уж нет! — тень Алмаза легонько волнуется, запрокидывая голову, — Ты к этому крысенышу как-то сильно неровно дышишь, мне это не нравится, — ему не отвечают, по крайней мере вербально. Поэтому Алмаз цокает языком и продолжает, — К тому же, у тебя и без того полный комплект. Куда еще одного?

— Он может взять Шакала, — коротко отвечает бас.

Стрелок морщится. Мерзость… Торгуются за него, как за товар на витрине. Уебки.

— Господи, умоляю, пусть он берет! — плечи одной из теней поднимаются — видимо, вскинул руки, — Я хоть Пиро заберу, только не надо на меня этого недоумка скидывать.

Ну и клички у них… На -1 обычно обращались по имени. Или по имени, которым решишь представиться — не важно, настоящее оно или нет. А тут вот одно имечко краше другого. И ему выдали тоже, блять, замечателное: Бутхилл. Интересно, знает ли Алмаз вообще, что это слово значит? Бутхиллами его предки называли тех, кто в перестрелках погиб… Хотя, такая учесть намного приятнее была бы, нежели то, во что он вляпался.

— Ладно, как хочешь… Рапортовать каждые три дня мне будешь, — Алмаз сдается со вздохом, — Все, мальчики, работаем. Чао.

Его прощание сопровождается неспешными шагами, постепенно затихающими в глубине коридора. Бас с тенью обмениваются еще парочкой коротких фраз, которым Стрелок не придает особого значения, потому что все равно в ближайшее время перестреляет их тут всех нахуй, а затем уходит и тень, оставив их наедине.

Тот подходит ближе. Снова лакированная туфля перед лицом, снова назойливый, жгучий свет ламп загородили широкими плечами. Небольшая пауза. Стрелок шмыгает носом. Кто бы там ни был, он может сожрать де-

— Эрен, — приветствует вельветовый бас.

Э… рен. Под лопатку забирается холодящий зуд. Он вспомнил, когда слышал этот голос. Стрелок вскидывает голову, чтобы обнаружить перед собой знакомую статную фигуру. Жесткая щетина, плотным полумесяцем облегающая широкую челюсть, полупустые, безэмоциональные глаза, грузные, мощные черты… Каракал.

— Вот мы и увиделись, — продолжает Каракал. Он немного растягивает слова, будто смакует, — Или Бутхиллом тебя называют теперь? Не важно, в принципе. Поднимайся, а то завтрак пропустим.

Один взгляд на этого человека сковывает по рукам и ногам путами эмоций. Тварь ебаная… Хочется схватить его за горло, впиться в его лицо зубами, высосать жизнь до последней капли… Но пока хватает энергии только на то, чтобы вздернуть к лицу на этот раз два средних пальца и широко, вызывающе ощериться.

Как ни странно, Каракал не меняется в лице. Только усмехается себе под нос.

— Тренироваться, значит, без завтрака будешь? Как угодно. Только одного я тебя тут все равно оставить не могу, сам понимаешь…

Он не дает возможности ответить или среагировать. Вместо этого одним грубым движением хватает за воротник пижамы и тянет за собой, будто безвольный мешок картошки. Грубая ткань врезается в шею, Стрелок хрипит, извивается, на безусловном рефлексе пытаясь выпутаться из тисков, но все тщетно. Так его и тащат за собой: мимо дверей, по коридорам, под насмешливые взгляды и выкрики наблюдателей. Ноги отчаянно пытаются сопротивляться, елозят по отполированному кафелю, пальцы изо всех сил впиваются в чужую руку. Но все это тщетно. Каракал тащит его с такой легкостью, будто Стрелок вовсе не взрослый, сформированный годами физической активности мужчина, а жалкая плюшевая игрушка.

Они преодолевают еще одну дверь и оказываются в таком же белоснежном, но определенно более знакомом коридоре. Тут и людей побольше, и открытых дверей, ведущих в общие помещения… Вот оно что. Кажется, его… повысили. По затылку прокатывается мимолетная леденящая волна осознания. Те помещения были казармами высшей касты комплекса — личной охраны Алмаза, убийц, годами верной службы доказавших свою полезность, капо… И теперь, судя по всему, Стрелок стал одним из них.

Только вот какой в этом смысл? Он фыркает сам себе непослушными губами. С какого дьявола его — легавую крысу, Миговскую шавку — внезапно решили поставить в один ряд с Каракалом? Хотя не так важны причины, на самом деле… Куда важнее, что на такой позиции ему будет намного проще раздобыть огнестрел, чтобы устроить тут настоящую кровавую баню.

Каракал небрежно зашвыривает его под стол. Вокруг стоит разрозненный галдеж, ноздри щекочет запахом свежего омлета и овсянки. Меню тут, нужно отдать должное, сносное. Пусть и не отличается особым разнообразием, и по вкусу оставляет желать лучшего, но на белки для своих подчиненных Алмаз не поскупился.

Стрелок в принципе не привередливый. Между тем как сослуживцы весь первый месяц ныли, что каша пресная и пюрешка с комочками, он за обе щеки хавал и не скулил — еда есть еда, че бухтеть-то? Не прослабило после нее, и слава богу. Он, вон, все детство грибы из-под ног жрал и тесто для пирожков сырое у мамы из-под рук тырил, и ничего, ласты не склеил. Кстати о… маме.

Он ведь так и не сказал ей, что именно будет за работа. Позвонил, поставил перед фактом: будет миссия под прикрытием, не появлюсь ближайшие несколько месяцев, не паникуй, и трубку сбросил, как только запереживала на другом конце. Интересно… как она там сейчас? Готовит ли пирожки или, может быть, пропалывает грядки? Знает ли вообще о случившемся? Сколько вообще времени прошло со смерти Андре и последнего звонка Гулистану? Пытаются ли его найти или уже считают мертвым?

В спину врезается чужая подошва, возвращая в реальность. Стрелок еле слышно ойкает, распрямляется, впечатываясь макушкой в верхнюю доску. Стол реагирует на это встревоженным дребезжанием посуды и недовольными охами сидящих за ним мужчин — Стрелок так заплутал в бессознательном, что и не заметил, что больше не один. Лиц их не видно, зато отчетливо ощущается запах грибка из-под пропотевшей искусственной кожи.

— Бля, а нельзя его пересадить куда-нибудь? И так места нихуя нет, — причитает один из них.

— Нет. Пусть над своим поведением думает, — твердо отвечает Каракал. С этими словами он наклоняется, чтобы заглянуть под стол, — Может, все-таки хоть притворишься человеком? Или хочешь продолжить вылизывать ботинки? — Стрелок смотрит в ответ все так же враждебно, что и парой минут ранее. Каракал только пожимает плечами и, широко взмахнув ногами, закидывает пятки на его колени, — Не ной потом.

Его подчиненные реагируют на эти действия разрозненными, язвительными смешками, а затем и они решают присоединиться. Закидывают на него свои тяжелые, вонючие туфли, без крохи жалости пихают под ребра и тычут в лицо носами в процессе. Суки ебаные… Собаку себе хотите? Так вот собака бывает кусачей!

Либо его немного отпустил наркоз, либо адреналин постарался — не суть. Следующее движение ногой он принимает с распростертыми объятиями — или, скорее, челюстями. Зубы входят в голень, омерзительный чавкающий звук расходится по костям черепа, сопровождаемый сочным, удивленным взвизгом сверху. Стрелок даже лыбиться начинает: на вкус этот чел, конечно, как свежее ржавое дерьмецо, но до чего же, сука, приятно чувствовать челюстью дрожь в его теле и слушать болезненные хрипы. Слушал бы и…

Новая порция боли прокатывается по черепушке, выбивая из легких воздух. Стрелок не успевает понять, что именно произошло, но в следующую секунду уже оказывается прижат к полу увесистой ногой Каракала, которая вдавливает его щеку саму в себя, рвет уязвимую кожу об собственные зубы. Ручейки слез сами собой собираются в уголках глаз.

— Вот как, значит? — теперь его бас не теплый и не бархатный. Он скорее похож на звук, с которым лязгают лопасти инфернальных перерабатывающих машин, готовых перемолоть на своих беспощадных зубах что угодно.

Но Стрелок не пугается. Пусть зрение и плывет, затуманенное потоком непрошенных слез, он отвечает взглядом твердым, наглым, несломимым. Ему не стыдно за то, что он сделал. И не будет стыдно. Эти ублюдки могут катиться в ад.

— Хм… — задумчиво тянет Каракал. Трудно сказать, о чем он думает, но ногу не убирает, — Пиро, отнеси его в санчасть. Разрешаю опоздать на тренировку.

Пиро — бледный, сутулый, со здоровенным ожогом, а оттого наполовину лысый, рычит себе под нос, но повинуется беспрекословно. Закидывает дрожащего напарника на свое плечо и ведет к выходу из столовой. За ними тянется пусть и тоненький, но отчетливо заметный на белоснежной плитке алый ручеек. Стрелок удовлетворенно прикрывает глаза. Хер его разберет, почему его оставили и что будут с ним делать… но без боя он не сдастся.

…

За завтраком шли либо задания для тех, у кого были, либо тренировки. Когда Стрелка выкидывают на мат в тренажерке, в очередной раз втащив в комнату за шкиряк, он даже не ойкает — этого и ожидал, в принципе. Он, вообще, морально был готов к тому, что за ситуацию на завтраке ему глаз на жопу натянут и по кругу пустят, но, к превеликому удивлению, его наказание закончилось туфлей Каракала на лице. Было, конечно, неприятно, но даже близко не так плохо, как могло бы быть.

А к этому моменту он уже даже более-менее стоять может. Все еще неуверенно, будто с адского будуна, с опорой, но может.

— М-м! — Каракал даже звучит воодушевленным, глядя на то, как он поднимается, — Голодовка тебе идет на пользу, получается?

Стрелок отвечает молчанием. Слишком много сил уходит на то, чтобы банально балансировать на трясущихся ногах. Да и ему не нужны слова для того, чтобы послать нахуй — вполне хватает пальцев. Сука, с каким бы удовольствием он бы сейчас эти пальцы сунул Каракалу в задницу по костяшки и выдернул его жалкие, омерзительные кишки…

— Такой он стесняшка! Ни единого слова за все утро не сказал! — смеется гладко выбритый, рыжий напарник, имени которого Стрелок до сих пор не знает.

— Он думает, что чего-то добьется таким поведением, — Каракал пожимает плечами, — Забей на него. Занимайся своими делами.

Мужчина что-то бурчит, закатив глаза, но слушается. Он уходит в глубину зала, где занимает один из тренажеров. Каракал смеривает Стрелка оценивающим взглядом.

— М-да… В таком состоянии ты вряд ли много сделаешь. Будешь просто со мной ходить, значит, — он манит Стрелка пальцем, но тот и не дергается, что заставляет Каракала устало вздохнуть, — Ты знаешь, что я могу тебя просто за шкирку носить, если будет надо. Не выебывайся.

Стрелок цокает языком. Пожалуй, Каракал прав, как бы неприятно ни было это признавать. Поэтому он неспеша, но послушно следует за наставником к тренажерам. Нет, это не потому что он «прогнулся». Это потому что ему нужно посмотреть, с чем придется работать. А еще потому что заебало уже жопой по полу ездить — свои ноги тоже размять охота.

Он встает рядом с Каракалом, скрестив руки на груди и не мигая наблюдая за действиями последнего. Его, что интересно, такое соседство совершенно не смущает: он упражняется так, будто Стрелка рядом и нет вовсе. Будто совершенно не видит в нем никакой угрозы.

«Думает, что чего-то добьется этим поведением…» — всплывают в памяти его слова. А ведь и правда, чего именно сейчас добивается Стрелок? Разумеется, в его интересах выбраться и спалить дотла этот блядский притон… Но что для этого нужно сделать? По всей логике, ему бы сейчас растечься у Каракала в ногах, втереться в доверие, сделать вид, что теперь один из них, чтобы получать информацию стало легче… Но Стрелок скорее горло себе сам перережет хлебным ножом, чем опустится до такого.

Пока он петляет по закоулкам собственных мыслей, Каракал переходит на другой тренажер. Даже из-под футболки заметно то, насколько мощные у него мышцы. Мама дорогая… Стрелок сглатывает нервный ком, вставший поперек горла. Он чуть ли не половину своего свободного времени за последние три года в качалке провел, не раз встречал бодибилдеров, но… настолько монструозного человека он видит впервые.

Вздутые, громадные мышцы миниатюрными горами поднимаются с каждым подходом под тканью. Вверх-вниз, вверх-вниз… Размеренно вздымаются и оседают, точно плотные кузнечные мехи. Выглядит это прямо-таки угрожающе. Нет, у Стрелка точно нет шансов с ним в кулачном бою — он обводит пытливым взглядом комнату — да и ни у кого тут, по справедливости, нет. А он еще и высоченный, сука, прямо-таки многоэтажка… Сейчас Стрелок жалеет, что не упросился на линейке ко второму чуваку в отряд — кем бы он ни был, с ним явно было бы легче справиться, нежели с этим бульдозером.

Так он и ходит за Каракалом молча, по пятам, до самого конца тренировки. За это время уже почти проходит головокружение, практически отпускает слабость. Правда, назойливая мигрень все еще не избавляет от своего присутствия и точечно болит почти каждая часть тела, но это ничего. Хотя бы теперь Стрелок может адекватно подумать и оценить ситуацию.

Алмаз оставил его в живых, чтобы… что? Ради информации? Точно нет — тогда бы и Андре пощадили. Может быть, хотят провести обмен пленными? Тоже вряд ли… Ему бы тогда зубки не делали и «ошейник» не цепляли. Тогда для чего? Как бы Стрелок ни пытался, он не может дать на этот вопрос логического ответа. Все это слишком спонтанно, слишком бессмысленно, слишком…

— Бутхилл! — окликает звучный бас.

Ах… да. Теперь ведь надо к этому дебильному погонялу привыкать. Блестяще.

Он подходит к выстроившимся на матах напарникам — их вновь трое, незнакомец, которому он прокусил ногу часом ранее, уже успел вернуться, и теперь буравит новобранца ядовито-кислотным взглядом подернувшихся дымкой полуосознанности глаз. Стрелок задерживает взгляд на его перебинтованной голени и ухмыляется.

— Как удачно, что у нас целых два инвалида сегодня, — смеется Каракал, твердо хлопнув его по плечу, — Будете на равных.

В «Подземке» каждая тренировка заканчивается спаррингом — так было с самого первого дня. Их заставляли драться и сонными, и уставшими до полуобморока, и с дырой в заднице. Аргументировали тем, что ситуации могут быть разными, и им нужно приучиться преодолевать ограничения организма, чтобы быть готовыми.

— Я тебя, нахуй, раком поставлю, — едко шипит партнер.

Стрелок только усмехается. Пожалуй, он уже достаточно в кондиции для этого упражнения. И Каракал это подметил — стоит себе, руки в боки упер, ожидая начала представления… Тварь. Может быть, до дуэли с ним Стрелок пока не дорос, но по крайней мере шкету напротив навалять в рот уж точно попытается… Нужно же куда-то девать всю ту агрессию, бурлящую в груди еще с утра.

Он разминает плечи, сведя лопатки, щелкает шеей, а затем встает в стойку, вызывающе присвистнув при этом оппоненту.

— Начали, — довольно командует Каракал с кивком.

Соперник не медлит. Пусть его нога явно не в лучшем состоянии — она прихрамывает и легонько подгибается, когда на нее переносят вес — он все равно прыток. Стрелок едва успевает уклониться от его атаки — кулак свистит ровно перед лицом, кажется, густые волосы на руке даже задевают нос. Стрелок пошатывается, но все же удерживает равновесие. И пусть его ответные удары попадают в цель, они совершенно не такие крепкие, к каким он привык: вяленые, усталые, неточные. Наверное, ни разу в жизни он еще не чувствовал себя таким заторможенным.

Оппонент даже смеется, когда они достигают его. Так невинно, словно от щекотки… И от этого Стрелку становится только обиднее и злее. Он так хочет выпотрошить их — всех и каждого, от щуплого Пиро и костлявого Алмаза до громадного Каракала. Хочет заставить их подавиться своей желчью, хочет видеть, как тускнеет жизнь в глазах так, как в одну секунду испарилась с лица Андре… А может только жалко трепыхаться на крючке их приказов и быть шавкой, пристегнутой к ножке их обеденного стола.

Очередной удар мажет мимо противника, чужой кулак врезается в живот, скручивая узлом и без того настрадавшийся за сегодня желудок. Ноги подкашиваются, истерзанные пусть и недолгой, но такой невыносимой пляской. Перед глазами — неперевариваемая каша из белых мошек, чужих силуэтов, прогорклых воспоминаний, гротексными образами мелькающих в поле зрения.

Он ведь… и с Андре так тренировался периодически. Он показывал приемы, учил, как максимально гуманно свалить соперника с ног… И во что это вылилось? Он столько лет пекся об окружающих, так старался сохранить жизнь даже самым отъявленным негодяям, чтобы потом они одним выстрелом лишили его воли, личности и всего, во что он верил. А Стрелок… даже отомстить за него как следует не может. Только веселит оппонента своими потугами.

Из груди вырывается обессиленный, сдавленный вой. Негромкий, но в него вложена вся та беспомощность, что облюбовала сейчас голову. Кулак мелькает перед лицом, но в этот раз Стрелок даже не пытается от него уклониться. Вместо этого он полуосознанно, в порыве бессильной ярости разевает пасть, готовясь в очередной раз впиться в чужую плоть…

— Да тебе мало на завтраке было, что ли?!

Он так и замирает на мгновение — с открытым ртом и заплывшими от ярости глазами. За волосы дергают настолько резко, будто надеются скальпировать его здесь и сейчас. Горло наполняется глухими рыданиями и кашлем, пока он в очередной раз летит на пол, а сверху прилетает новый, уже более сильный пинок в грудь.

— Однажды крыса — всегда крыса, — доносится сверху голос его противника.

Каракал же садится на корточки рядом. Его толстые пальцы вновь грубо зарываются меж шелковистых прядей, тянут вверх, вынуждая смотреть на себя.

— Послушай меня, Бутхилл, — начинает Каракал. Его голос немного дрожит, мелкие капли слюны слетают с губ с каждым словом, — Терпение у меня не резиновое. Я уже и так сделал достаточно, чтобы-

На его лицо приземляется смачный, пенящийся харчок. Стрелку откровенно похуй, что с ним сейчас сделают — могут избить ногами, могут обоссать, могут свернуть шею… Он не собирается под них проминаться. Под этих выблядков, которые убили его наставника — одного из самых чутких, заботливых людей, которых он знал. Хороший следователь бы на его месте действовал тактически… Но Стрелок в первую очередь не хороший следователь. Он в первую очередь человек.

Каракал проводит широкой ладонью по окаменевшему лицу, громко хмыкает. А затем, не говоря ни слова, распрямляет спину и уволакивает подчиненного за собой — прямо так, за шевелюру.

…

— Если у тебя хватает энергии на понты, то и на это хватит. Принимайте!

С этими словами Каракал выкидывает его на усеянный картофельными обрезками пол кухни. Стрелок стискивает зубы до боли, чтобы в голос не скулить — вот за волосы кататься было действительно нереально больно. Но он все равно не жалеет.

На него устремляется десяток ошалевших лиц — большинство из них знакомые, по крайней мере визуально. Это… На самом деле полезная информация. Если никто из этой мелочи еще не успел откиснуть, значит, не так и много времени прошло с инцидента.

— Можете с ним не церемониться. Он наказан.

Сказав это, Каракал тут же испарился из поля зрения. «Не церемониться», как же… сделают ему что-то эти недоумки. Большинство даже в ответ его ударить не могли во время спарринга. Даже сейчас, в своем нынешнем состоянии, Стрелок почти уверен, что одним только видом способен достаточно их напугать, чтоб не лезли.

Поэтому он небрежно отталкивает протянутую ему руку и встает самостоятельно, уже даже без опоры. Пусть каждая конечность визжит и сопротивляется болью, это все равно лучше, чем не иметь возможности контролировать их вовсе. Ножи… Ножей тут предостаточно. Надо бы разобраться с тем, где именно его комната — парочку он без проблем туда пронесет.

Когда ему пытаются втюхать хоть какую-то работу, он отказывается. Старший дежурный сначала хотел посадить на картошку, потом на разделку мяса, но Стрелок бескомпромисно скалился и даже пускал пену ртом, чтобы показать, что к нему лучше не приближаться. Наверное, он и правда похож на бешеную псину сейчас… Да и похуй. Вообще не важно, что они думают. Главное выбрать момент, чтобы незаметно улизнуть с их глаз.

Благо, такая возможность предоставляется довольно скоро. Дежурные, не желающие с ним возиться и при этом имеющие полный рот собственных обязанностей, просто махнули на него рукой уже через пять минут. Они вернулись к своей работе, а Стрелок, язвительно хихикнув себе под нос, выскользнул из двери.

Этот коридор ему прекрасно знаком. Более того, он даже наизусть знает, где что: по правую руку казармы, по левую — общие помещения. Качалка, кабинеты для тактических учений, рабочие комнаты капо… Если на развилке завернуть направо, то попадешь в еще один длинющий коридор, завершающийся лестницей. Там — крематорий, а по пути до него — оружейка и медпункт. Все это он пересказывал Гулистану, а потому оно выцарапано на мозге острием циркуля. И захочешь не забудешь.

Он идет меж белых стен неспеша, но и не беспечно тоже. Красться смысла нет — все равно народу полно и кто-то его да заметит. Нужно просто делать вид, что все так, как и должно быть. Что он на своем месте.

Что интересно, сегодня в коридорах намного больше людей, чем обычно. Возле дверей вертятся капо и мужики с дрелями, сверлящие дырки в стенах. Хм… А и точно ведь, Алмаз говорил что-то про про отпечатки пальцев… Кожа под лопаткой скукоживается, точно на нагретом яблоке.

Блять. Это ведь точно из-за него.

Он ускоряет шаг. Так, хорошо… План немного меняется. Если он хочет достать оружие, то придется действовать в чрезвычайном порядке — если сейчас, нет, сейчас же он не достанет пушку, то о ней можно забыть. Все хорошо, просто… не паниковать. Возможно, ридеры еще не везде поставили. Не панико…

— А ты что здесь делаешь?

…вать.

— Гуляешь, крысеныш? — на плечо ложится чья-то, рука, крепко прижимающая к себе. По голосу Стрелок узнает ту самую вторую тень, которой его хотели навязать в подчиненные.

— Работаю, — смазанно отвечает Стрелок, стараясь как можно меньше двигать языком. Из-за этого слово получается нелепым, почти детским, зажеванное дикцией.

— «Лаботаесь» ты сегодня раздатчиком баланды, — передразнивает мужчина. Хватка на шее усиливается многократно, — Ты че, думаешь, мы совсем дебилы? Давай, хорош дуру гнать, вернись на кухню, извинись там перед всеми и делай свою настоящую «лаботу».

Стрелок не двигается. Сука… Так близко он был к своей цели. Всего пара шагов и…

— Понятно. Потерялся, бедолага… Понимаю, комплекс большой, сложновато ориентироваться. Ничего. Я тебя провожу.

Не дожидаясь реакции, он тянет Стрелка за собой. Маячащая на горизонте спасительная дверь оружейни постепенно теряется в белой плитке, засвечивается пронзительным сиянием ламп. Этой тропинкой он отсюда уже точно не выберется…

…

— Ну, извиняйся! — приказывает «тень». Этот мужик примерно одного роста со Стрелком, да и не сильно старше. У него здоровенный горбатый нос и прищуренные глаза в обрамлении коротеньких светлых ресничек.

Снова устремленные на него непонимающие взгляды, снова неловкое кряхтение, когда кто-то прочищает горло, тушуясь. Ха. Даже сейчас они боятся его тронуть… Поэтому снова он вскидывает два средних пальца, один — поварам, второй — незнакомцу. Лицо последнего искажается в пренебрежительной гримасе.

— Так, знаешь что?! — взрывается тот.

Внезапный пинок по внутренней стороне колена подкашивает его, заставляя завалиться вперед, к плите. Он едва успевает выставить вперед руки, чтобы не приземлиться прямо в кастрюлю. Следом на затылок ложится на крепкая ладонь, требовательно надавливающая и тычущая прямо в кипяток.

— Ты, наверное, не понял! Тут тебе не курорт и не исправительный лагерь для малолетних дегенератов! — слышится над ухом возмущенный крик старшего, — Каракала здесь нет, чтобы в этот раз спасти твое жалкое очко! А поэтому ты, сын тысячной бляди, будешь делать то, что я тебе говорю! Ты понял меня?!

Рывками рука давит на его голову, все сильнее сближая с содержимым кастрюли. Горячий пар обжигает глаза, селится в ноздрях, забивая дыхалку назойливыми, крупными каплями. Кончик носа так и вовсе уже непростительно близко к кипятку — температура на нем становится уже практически невыносимой, пока длинные ресницы беспорядочно хлопают, пытаясь сморгнуть смесь из собственных слез и конденсата, беспощадно атакующего слизистую.

— Да! Да, понял! — тело вновь действует поперек интересов психики, будто издевается. Густой кашель вытесняет остатки речи и кислорода, опаляет легкие.

— Извиняйся!

— Изви… ните… — пищит Стрелок из последних сил. Кажется, еще всего мгновение, и глаза лопнут, а кожа пойдет уродливыми пузырями, как после встречи с обезумевшей стаей ос. Это уже невыносимо… Будто прямо под лицом, впутавшиеся в каждую мышцу, свили гнезда множество беспокойных личинок, бултыхающихся в жидкостях и жрущих заживо. Каждая клеточка ходит ходуном и вопит в отчаянии.

— Вот так! И чтоб я больше такой хуйни от тебя не видел!

Его отдергивают от плиты. Спина врезается в тупой угол столешницы сзади, позвонки исполняют хоровую симфонию хруста. Лицо горит, будто получило пару десятков крепких пощечин подряд.

Когда он более-менее приходит в себя, незнакомца уже и след простыл. Вместо этого перед ним стоит здоровенное ведро картошки и лежит нож для чистки. Блять… Таким ножом даже не пырнешь никого — их обычно детям дают, чтоб не поранились. Стрелок поднимает взгляд измученных, обескровленных глаз на дежурного, который флегматично кивает на картошку.

— Давай. Или я опять позову Тайпана.

Тайпан… Это еще что такое? До сих пор клички были весьма инстинктивно понятными, а эту придется потрудиться, чтобы запомнить… Но да ладно. Все, что Стрелок знает — это то, что сегодня он не хотел бы еще раз попасть этому «Тайпану» в немилость. Поэтому он, пусть и нехотя, матеря на чем свет стоит всех присутствующих, принимается за работу.

…

Говорят, первый день на новом месте всегда самый трудный. Но вот Стрелок, почему-то, железобетонно уверен, что дальше будет только сложнее.

До обеда он успел начистить, наверное, килограмм десять картофеля. Потом примерно столько же моркови, свеклы… Потом поставили мыть посуду. Его «коллеги» отплатили ему той же монетой — стоило им осознать, что Тайпан его приструнил, как тут же скинули на него все самое сложное. А хуже всего то, что внимательно следили, чтоб ножи не трогал, сволочи… Осталось терпеть и подчиняться, пока не пришел Каракал.

На обеде Стрелок снова ни кусочка в рот взять не смог. Хотя атмосфера, прямо говоря, не располагала: его снова запихали в качестве наказания под стол, жрать предложили объедки. Когда же он отказался, закидали остатками пюре и вылили горячий суп на ляжки.

А остаток дня, по старой доброй памяти, он провел у дальняка. У того самого, где впервые встретил Каракала — иронично.

Кстати, отпечатки пальцев все-таки сняли. У остальных, не у него. Ему доступ даже в собственную комнату без разрешения старших не положен. Смеяться хочется, право дело… Его повысили до местной «элиты», но по факту сейчас прав у него меньше, чем когда он только начал. Хотя на Каракала, вот, можно без резрешения смотреть. Но Стрелок бы предпочел его богомерзкую харю не видеть, если она не запрятана под плотным слоем савана.

Прохладная вода тихонько журчит, успокаивая замученную после тяжелого трудового дня кожу. Она бежит по красным, обожженным щекам, ласкает ослабшие веки… Стрелок поднимает взгляд на зеркало. Е-ебаный насрал… Наверное, ни разу в жизни он еще не выглядел так плохо. Волосы свалялись и слиплись друг с другом, в них все еще застряли небольшие кусочки старой, засохшей еды. Щеки и губы изнутри изодраны собственными зубами, теперь свисающие к языку неравномерными кусками старых обоев. Одежда залита пятнами чистящего средства и супа, кожа бледная, под скулой отпечатался отчетливый след от каблука.

Он проводит кончиками пальцев по лицу и тут же морщится — завтра будет болеть определенно сильнее, чем сегодня… И распухнет, наверняка. Ему бы душ принять, смыть с себя нечистоты вместе с воспоминаниями… Но какой смысл? Все равно завтра его снова по уши обмакнут в дерьмо.

Поэтому он решает не тратить драгоценные минуты сна на бесполезные прихорашивания и просто заваливается в кровать. Сон принимает его в свои заботливые объятия почти сразу: он даже как следует не успел обмозговать произошедшее и подумать над своим планом на завтра. Просто улетел в мир бессознательного, стоило голове коснуться подушки.

…

Будят его по всем законам концлагеря — бесцеремонно скидывают с кровати на пол, потянув за воротник. Он даже прийти в себя не успевает, только тихонечко охает, когда лобешник встречается с твердым лицом беспощадно-холодного пола. А следом идет бодрящий, отрезвляющий пинок под ребра — в лучших традициях «Подземки».

— Ты весь день собрался дрыхнуть?! Какого дьявола только тебя все ждут на построении опять?! — шипит Каракал сквозь крепко стиснутую челюсть в ответ на невнятные, слабые поскуливания подчиненного, — Одевайся! Даю тебе минуту. Иначе голяком сегодня ходить будешь.

В лицо прилетает стопка штампованной одежды, входная дверь за начальником хлопает. Стрелок с трудом садится.

Ешки-матрешки… Это прямо-таки адище. Вчера был, объективно, не такой и тяжелый день физически, но он чувствует себя абсолютно измученным. Уже даже не полуживым, а максимум на четверть. Затекшие за ночь конечности отзываются на любое взаимодействие тупой, протяжной болью, лицо явно подвздулось…

Кряхтя, он поднимается и принимается непослушными пальцами натягивать на себя брюки. Все равно его вытащат против воли, вопрос лишь в том, придется ли сегодня весь день светить голым хуем или позволят хотя бы прикрыться. Ему пока что позволяют… Уже своего рода благодетель.

Одеться он до конца не успел. Каракал вновь схватил его за волосы и выволок из комнаты, едва Стрелок натянул на себя рубашку. Застегивал мелкие, бесячие пуговицы, продевая их через издевательски мелкие петли уже стоя на линейке. Хотя бы стоять в этот раз мог, и на том спасибо…

Но объявляли все такую же бесполезную хрень, что и в предыдущий день. Что-то про «Гончих», про чужую наркоту, про усиление безопасности… Стрелок пусть и слушал в этот раз внимательно, но для себя ничего полезного не выцепил из этой речи. Наоборот, наверное, лучше бы опять провафлил, потому что, по ощущениям, все, что говорили, было нацелено на то, чтобы подорвать его мораль.

Нормальные миссии ему в ближайшее время не светят, оружейку поставили под отпечатки — соответственно, никакого огнестрела. Можно, конечно, схватить кого-нибудь и отчекрыжить палец, чтоб не втыкал, но а что потом? Уложить, дай бог, десяток человек и лечь самому? Ради чего? Чтобы в итоге бездарно сгинуть и похоронить любую надежду на то, чтобы раскрыть Алмаза народу? Нет, тут надо думать шире…

Обмотаться взрывчаткой и взлететь на воздух в кабинете Алмаза? Звучит помпезно, спору нет, да и Стрелок уже давно смирился с тем, что в один прекрасный день просто не проснется. Только вот достаточным ли будет масштаб взрыва, чтобы об этом прознала общественность, полиция? Он ведь даже не знает, где находится комплекс. Крайне велик шанс, что они сейчас где-нибудь на отшибе мира в древнем бункере, и подобная выходка не наведет достаточно шуму, чтобы привлечь внимание.

Валяться в ногах у Каракала и Тайпана он не будет — бесповоротно, железобетонно и зубодробительно. Лучше ничего не добиться и сгинуть гордым, несломимым следователем, чем половой тряпкой.

Но вот… Какие еще у него есть варианты? Может быть, стащить пару ножей с кухни и попытаться вскрыть ридеры? Спиздить пару документов, да дать деру. Надо бы вечерком пошуршать, посмотреть, как они работают…

Есть еще такая опция как пробраться в медпункт и попытаться найти там что-то, что можно подсыпать в еду. Проблема только в том, что он уже несколько раз был на грани смерти, но все равно был оставлен на произвол судьбы. «Организм молодой — заживет» — говорили капо. И вот сложно представить, что же такое с этим молодым организмом должно случиться, чтобы ему решили оказать медицинскую помощь.

Вскрыться? Нет, хуйня затея… В худшем случае он потеряет руку, в лучшем — сдохнет на месте. Был у Стрелка как-то прецедент, когда подозреваемый вспоролся заточкой прямо в камере. И пяти минут не пролежал, но, пока тащили в медпункт, уже коньки откинул. А с порезом поперек его только на смех поднимут. Нет, абсолютно не вариант…

В таких раздумьях он и провел всю первую половину дня. Каракал даже удивился, что он не сопротивляется очередному дежурству на кухне, на что Стрелок уже по обыкновению показал ему фак. Чтоб думать своими комментариями не мешал, сын дерьма.

А думал Стрелок о том, куда бы сныкать нож, чтобы потом безопасно его вынести. До вечера он в комнату не вернется, это точно. За завтраком украсть не получится — потом сразу отведут на тренировку, где моментально спалят. Надо бы каким-то образом на вечернее дежурство в столовку напроситься…

…

Так он и не заметил, как начистил еще одну здоровенную кастрюлю овощей. А потом не заметил, как Каракал забрал его, точно ребенка с прогулки в детском саду, и отвел тренироваться. Стрелок тихо, не бросаясь никому в глаза, делал уже привычный для него сет, а сам беспристанно изучал окружение глазами. Цеплялся за людей, обстановку, предметы… И понял, что пытаться протащить оружие через качалку уж точно номер дохлый — каждый тренажер хоть раз да используется, маты практически не освобождаются. Ладно… Не страшно. Вернее, это кромешный пиздец, но, как учил Андре, любой затык — это просто отсеевание плохих вариантов. А значит, освобождается время на проработку остальных.

На спарринге его вновь ставят против Могильщика — так, оказывается, кличут кудрявого, которому он прокусил ногу. Тот до сих пор смотрит волком, щерится, шипит гнойным полушепотом оскорбления и обещания зарыть поглубже в землю. Стрелка же это только заводит — пускай потеет, чмоня, тем более что сегодня точно отхватит по первое число.

Хлопок в ладоши, звонкое «начали»… Они оба немного прихрамывают, когда вступают в бой, но двигаются все равно четко, отточенно. Нужно отдать должное, в технике Могильщик Стрелку почти не уступает: тоже двигается выверенными рывками, метя ровно в болевые точки. Крепко держит баланс, бьет плавно и грациозно. Разве что ему определенно не хватает гибкости.

Поэтому там, где Стрелок прытко и элегатно уходит от ударов, Могильщик принимает их грудью. Хрипит, ругается, но не замедляется не на мгновение. Если честно, это с какой-то стороны весело… Прямо как тогда, с Эреном. Интересно, как он там сейчас? Кормят ли его такими же помоями, что и их? Заставляют ли самостоятельно драить толчки? Является ли бесконечный мордобой их единственным развлечением?

С неким прискорбием Стрелок осознает, что, скорее всего, нет. Блядство… Если так подумать, сейчас и он мог бы чалиться на той же зоне. Если бы вовремя остановился, если бы не позволил себе больше трех встреч. Если бы послушал Эрена и признал свою вину в глазах правовой системы, он бы сейчас здесь не был. Хотел как лучше, а в итоге… подвел всех.

В груди вновь вскипает стихийная, непредсказуемая ярость. Сволочи… Он не должен быть здесь. Не должен думать о том, как будет плакать его мама, когда узнает о пропаже. Как отец будет прижимать ее к груди и сам отчаянно стараться не разреветься в голос. Как братья и сестры впервые за долгое время будут говорить о нем не через призму подколов и шуточных обзывательств, а как о человеке, с которыми им было весело.

Удар. Еще один. В колено, под дых, лбом в лоб. Под хруст носов и скрип матов.

Не должен разрываться по частям, думая о том, как бы выловить малейшую лазейку для побега. Не должен относиться к своей смерти как к чему-то неизбежному. Как к шатающемуся молочному зубу, что выпадет со дня на день. Не должен терпеть боль и унижения, не должен испытывать страх и онемение, глядя на Каракала.

Костяшки щелкают, выпуская из себя пузырьки воздуха. По деснам размазывается вкус свежей крови. Удар по чужой ноге твердый, необдуманный — в него вложена ярость и обида, скорбь и надежда.

Не должен… и все равно он здесь. Потому что сюда его привели его же блядские ошибки.

Они уже не стоят даже. Стрелок сам не понял, когда именно они оказались на полу. Когда успели дернуть за волосы, ударить по яйцам и хлопнуть по ушам так сильно, что даже крик Каракала почти до него не доносится.

— Так, достаточно!

Будто надоевший пластырь, его срывают с поверженного противника. В этот раз Каракал сразу берет за гриву — не церемонится и не жалеет. В старую, тупую боль вмешивается острая, новая. Его швыряют спиной на мат. Что странно, Каракал будто бы даже не злится. Не спешит пнуть, выругать… Стрелок не понимает, что видит на его лице, когда он по обыкновению садится рядом на корточки.

— Выносливый ты, — будто бы хвалит он, пока почти заботливо убирает прядь белых волос за ухо, — Может быть, стоило Тараканом окрестить?

Стрелок не отвечает. Ему что «Бутхилл», что «Таракан» — одинаково уши режет. Особенно от Каракала.

Еще одна порция кровавой слюны приземляется мужчине на туфли. Стрелок хотел в лицо харкнуть, но слишком запыхался, чтобы голову поднять. Мужчина в ответ утробно рычит.

— Бутхилл… — он силой выворачивает точеное лицо к себе, чтобы наклониться прямо к уху, — Ты знаешь, что обычно делают с новичками в таких местах? — небольшая пауза, будто ожидает ответа. Щетина колет мочку, — Если продолжишь испытывать мое терпение — узнаешь. Это мое последнее предупреждение.

Стрелок фыркает, в очередной раз орошая мужчину мелкими капельками слизи изо рта. Что он сделает? Уже и отпиздить успел, и за волосы оттаскать, и в кипятке его пытались утопить… Действительно сложно представить, что же такого они могут сделать, чтобы его сломать. Пиздеть-то все горазды.

Каракал встает со вздохом.

— На кухню.

…

«На кухню», а потом толчки драить. А потом отправили мыть полы в качалке, потому что слишком быстро с предыдущими задачами управился. Гадство… Надо было, наверное, изобразить тупого, косого и больного, да ползать у туалетов до ночи, но слишком уж сильно Стрелок был взбудоражен предоставившимся шансом вынести нож. А у него получилось, причем абсолютно блестяще — заткнул за пояс, пока один из поваров отвернулся. Прибор, конечно, оставляет желать лучшего: маленький, короткий, довольно хлипкий. Но его вполне себе хватит для того, чтобы провернуть затею. А еще лучше то, что остаток дня его почти никто не трогал — только приказы отдавали, но до прощупывания не дошло.

И вот… долгожданный отбой. Дверь за Каракалом тихонько пискнула, шаги затихли. Уже через полчаса комплекс погрузился в кромешную тишину. Стрелок облизывает пересохшие от нетерпения губы. В процессе и без того истерзанный язык прокатывается по клыкам, сдирая едва-едва зажившие болячки. Черт… Надо завязывать с этой привычкой. Когда выберется отсюда, обязательно поставит себе адекватные импланты.

Так, посмотрим… Он присаживается на корточки у сканера. На первый взгляд он ровно такой же, какие ставят в тюрьмах или дорогих отелях: непримечательный темный коробок с углублением в центре, подсвеченный приглашающим зеленым. Стрелок извлекает из-за пояса свой инструмент, подносит к еле заметной впадине на боку. Лезвие осторожно чиркает по длине, потом еще раз с другой стороны. Будь проклято это сучье подобие света, которое ему оставляют на ночь. Такой тусклый, что даже мотылькам был бы не интересен, зараза… А так, вроде, прекрасно видишь, с чем надо работать, но, стоит поднести нож, уровень обзора мгновенно сходит на нет.

Так он шуршит возле ридера минут пятнадцать. Ковыряет с разных сторон, подпиливает шов. Изо всех сил старается не оставлять видимых отметин — в его интересах еще закрыть это чудо техники, если за сегодня со всем не управится.

Спустя полчаса ювелирного подпиливания коробочка все-таки поддается, вознаградив слух тихим щелчком — ах! — ердце подпрыгивает маленькой пташкой, отправившейся в первый полет. Схема довольно незамудренная, стандартизированная. Всего четыре проводка: черный и красный, зеленый и белый. Стрелок чуть было не заходится радостным смехом — как ему повезло сегодня, матерь божья! Он знает, как работать с такими схемами!

Волна возбужденной дрожи прокатывается по задней стенке горла, пальцы мелко трясутся. Для начала… стоит попробовить обрезать «дату»… Кончик ножа натягивает белый и зеленый проводки, осторожно тянет за собой. Так, будто препарирует настоящее живое существо — настолько бережно он действует. Может быть, если повезет, ему удастся просто «перезагрузить» таким образом данные и заставить датчик реагировать на его отпечаток. Это было бы идеально.

Чик. Почти неуловимое, тонюсенькое, как однократный взмах крылышек пчелки. Дыхание кубырем скатывается по лестнице ребер вглубь груди, когда он прикладывает к паникующе мигающему светодиоду палец…

Ничего. Блять, ничего… Прикладывает еще раз и еще раз, для верности, дергает за ручку, но дверь как насмешливо игнорировала его потуги отстраненной фигурой недоступного родителя, так и продолжила.

Дыхание возвращается в форме лавины из тихих завываний и обессиленных вздохов. Ничего, ничего… Просто отдышаться. Возможно, оставшиеся два проводка, отвечающие за подачу энергии, связаны с дверью. Терят уже нечего — завтра все равно его взъебенят по первое число, если сегодня не сможет выбраться. Так что он успокаивает паникующее сердце и вновь наклоняется к плате.

Чик.

Пожалуйста. Пожалуйста, пусть это сработает. Умоляю, пусть дверь будет открыта. Пожалуйста…

Но дверь, будто насмехаясь, остается все такой же гордой и неподвижной. Блять… Почему ему так сильно хочется плакать? Стрелок, вообще, редко плачет от эмоций. Последний раз был еще в классе пятом, а потом как-то не накатывало. А тут вот ощущение такое, что горло сейчас раскроится на сотни лоскутков.

В отчаянии руки протискивают нож в щель у замка. Он не ждет, что действительно получится, просто пробует все, что может придумать. Но и здесь глухо — зажимы крепкие, замок неподатливый. Еще и еще, пока не побелеют пальцы, но все тщетно.

Хорошо, спокойно… Петли. Каков шанс, что тут слабые петли? Никакой, мать его, ничтожный, мизерный, несуществующий, почти, ебаный его рот, нулевой. Но он попробует. Он должен… Хотя бы разочек.

Нож под верхней петлей. Толчок вверх. Снова. Дверь даже не гремит, хотя Стрелок прикладывает все силы, которые в нем остались. Нижняя петля. Все тщетно, безнадежно, тупо и бесполезно. С очередным рывком лезвие входит в палец, впивается чуть выше складки, разводя плоть, что пророк море. Господи!

Он распрямляется, хватается за голову руками. Блять, блять, блять… Успокоиться. Просто успокоиться. Еще ничего не кончено, до сих пор есть вариант с медпунктом. Надо только как-то… придумать, как именно туда попасть. Все в порядке. Непоправима только смерть, так? Так. Поэтому, пока он жив — Стрелок впивается губами в кровоточащий порез — он будет сражаться. За Андре, за Гулистана, за тех мирных людей, которых стиснуло жевалами этого омерзительного насекомого по имени «Легион». Еще… не все.

Ручеек крови бежит по подбородку, капает на рубашку. На вкус она как будто бы даже приятная, если честно. Живот напоминает о себе протяжным урчанием. Точно… Он ведь уже минимум двое суток ничего не ел. Но да ладно. Не зря столько лет работал над своей физической формой — это тело продержится без подпитки еще хотя бы несколько дней. Ничего… Ничего…

Он падает в кровать. Нож перед этим прячет в матрасе — мало ли, когда пригодится. Может, реально вены полоснет себе, если совсем уныло будет. Хотя Стрелку такой расклад совершенно не по душе — если он умрет, то умрет в бою.

Веки наливаются чугуном, голова безвольно откидывается на подушку. Завтра… определенно будет тяжелый день.

…

Завтра наступает еще более резко и болезненно, с пробивной силой мчащегося поезда. Будят его, как полагается, бесцеремонным ударом затылком в пол и тяжеленной ступней на животе.

— Доброе утро, — рычит Каракал, возвышающийся над ним зловещим исполинским идолом, — Расскажешь, чем развлекался ночью?

— Дрочил, — сухо выхаркивает Стрелок, еще даже не успевший прийти в себя.

— Я вижу. Знаешь, что меня больше всего бесит в этой ситуации? То, что ты, выблядок, кажется не понимаешь, когда с тобой пытаются по-хорошему. Что абсолютно не ценишь, когда тебя жалеют. Продолжаешь, мать твою, действовать мне на нервы, будто я твой папочка, который должен терпеть твои капризы. Но достаточно. С этого момента ты. Ебаная. Сирота, — с каждым из этих слов каблук ритмично вжимается все глубже в живот, сминает органы, будто пытается достичь позвоночника.

Стрелок только всхлипывает. Его руки отчаянно цепляют чужую штанину, колени безрезультатно трепыхаются.

— Я не буду больше с тобой няньчиться. Ты будешь учиться жить жизнь на своих ошибках — или сдохнешь пытаясь, — Каракал завершает свою речь обильным снайперским плевком, который приземляется прямо между глаз, — Все. Поднимайся. Если не увижу тебя на построении вовремя — сломаю пальцы. Я не шучу.

…

Построение, где не говорят ничего дельного — есть. Завтрак, во время которого досталось только понюхать чужие порции — есть. Тренировка, спарринг с Могильщиком, который отхватывает по первое число — тоже есть. Казалось бы, Каракал так неиствовал и пенился, а в итоге утро прошло даже проще обычного. Стрелок даже воодушевился немного — зря, видимо, психовал ночью. Да и чего он так истерил, ей богу? Ситуация далеко не безвыходная. Еще есть как минимум план с медпунктом.

Кстати о медпункте… Стоит попытаться туда заглянуть. Тем более, что сегодня первый день, когда Каракал его не шкерит и хвостом не ходит, нюхая трусы и планы. Ой, вряд ли все так просто, конечно… Но пока возможность есть, надо ее брать. Как стебли у дурачков-кукурузеров — им без надобности, а для животных из них получаются шикарнейшие настилы. И сено закупать не приходится — сущая выгода! Имеет ли это смысл? Для Стрелка определенно имеет. И он такие сделки научен с руками отрывать. Вряд ли последствия от этой прогулки будут хуже, чем от бездействия. Но сначала надо бы отлить…

Уборная встречает его натоптанным полом и зассанными сортирами. Сукина дочь, только вчера же надраил, и опять двадцать пять за рыбу деньги… У него на ферме даже животные так быстро не засирали свои загоны, как эти черти. Что с ними не так? Он протяжно вздыхает, предвкушая то, как будет под вечер все это отмывать по новой. Ладно уж, что… Может быть, к вечеру его здесь и не будет уже. Если в медпункт сможет попасть. Живот устало бурчит, плюется в горло желчью. Ничего…

!

— Ну привет, мордашка, — приветствуют из дверей.

Стрелок смеривает пришедшего надменным взглядом из-под приподнятой брови. Или, скорее, пришедших: Могильщик, Пироман и Ржавый — третий член их группы. Все как один расплывшиеся в наглых, зубастых ухмылках. Под лопаткой начинает пощипывать. Что-то явно нечисто, и речь даже не про нужники.

Стрелок скрещивает руки на груди, вскидывает голову, изображая жест «слушаю». Мужчины едко хихикают, пока подходят ближе.

— Ты помнишь Могильщика? — спрашивает Ржавый — худосочный, долговязый и, разумеется, рыжий. Наверняка и бездушный, раз работает в таком месте.

Стрелок Кивает, оскаливаясь. Как же, помнит. Этот недомерок дважды от него на тренировках отлетел. И отлетит еще раз, если сейчас полезет.

— Так вот, Бутхилл, понимаешь, какое дело… — Ржавый подходит ближе, панибратски закидывает руку на его плечо, окольцовывающая шею тугими тисками, — …ты Могильщика сильно обидел. А у нас тут очень дружный коллектив — коллег уважать принято. Смекаешь?

Стрелок делает усилие, чтобы выпутаться из хватки, но на затылок ложится уже другая рука — Пиро — которая удерживает его на месте, пока еще будто бы дружески взъерошивая.

— Надо бы извиниться перед ним, — вторит напарнику Пиро.

Стрелок только оскаливается. Извиниться за что? За то, что у этого полудурка — он даже не полноценный придурок, а именно его половина, настолько неполноценный — проблема с навыком? Что он даже хромого, голодного и измученного не может уделать в честном бою? О каком уважении к такому человеку может идти речь?

— Я жду, — Могильщик уже запер дверь и подступил ближе.

Стрелок готов смеяться в голос. Авторитеты, тоже ему… Его даже Каракал не смог под себя подмять, а он в пищевой цепочке на пару голов выше них всех вместе взятых. Он картинно сводит бровки домиком, прикладывает руку к груди и прячет лицо за челкой, изображая чувство вины… А потом, хитро ухмыльнувшись, складывает ладонь в свой любимый за последнее время жест, при этом невинно улыбаясь.

— Вот оно как, — только вот Могильщик, кажется, совершенно не расстроен таким поворотом событий. Наоборот, его улыбка становится шире, а глаза — ярче, — Тогда будешь извиняться на коленях.

В его руках отражается мимолетный металлический блик. Стрелок не успевает понять, что именно это такое, потому что в следующую секунду под оба колена одновременно грубо пихают, подкашивая. Плечи сводит от того, насколько крепко его руки удерживают за спиной за запястья, лицо запрокидывают вверх, потянув за челку.

— Смотри что есть, — в лицо тычут металлическим предметом — не острым, больше похожим на ножницы или кухонные щипцы с выемками под вареники на концах, — У тебя такая симпотная мордочка — устоять невозможно! Но зубки все портят. Я нашел, как можно исправить эту проблему.

Обсидиановые глаза расширяются в немом ужасе. Это… определенно расширитель. И Стрелок изо всех сил хочет верить, что его принесли не за тем, за чем он думает. Он дергает плечом, головой. Отчаянно вертит закостеневшим после голодухи торсом, пытается брыкаться ногами, на которые тут же наступают, пригвоздив его к полу. Нет… Нет-нет-нет-нет-нет!

— Да не дергайся ты! Чем меньше сопротивляешься, тем проще будет! — гогочет Могильщик.

Расширитель тыкается в лицо, проходится по щеке, шлепается об стиснутые в немой борьбе губы. Только через его труп они разожмут его челюсти, некрофаги… Лопатки протяжно саднят, почти неестественно заломанные за спиной, тяжелое дыхание смешивается с отчаянными, перепуганными поскуливаниями, отдающихся от стен неровным ритмом с каждым отчаянным поворотом головы.

— Угомонись! — смеются за спиной.

Нет… Не так. Он перекусит эти блядские металлические стержни, он вывихнет себе плечи, он сломает лодыжки в попытках сбежать. Сделает что угодно, просто… не так.

— Как же ты заебал! — вздыхает Могильщик.

Его рука тянется к неподвижной шее, хватка сзади секундно ослабляется. Стрелок уже даже почти верит, что получил свой шанс на неравный, но хотя бы открытый бой, когда за ошейник рывком дергают.

А- Аха-

Вся та боль, что он испытывал за последние два дня, меркнет и бледнеет, исчезая за грубой вспышкой неперевариваемой, первородной агонии. Уши глохнут от собственного визга, сиреной врезающегося в звонкую плитку, образы перед глазами мелькают сначала яростным, беспорядочным всплеском, точно от шумовой гранаты, затем ежесекундно гаснут, укрытые блевотно-бурым полотном. Спазмом сковывает каждую мышцу, каждый капилляр, каждый эретроцит. Каждый волосок в носу и ноготь на ногах.

Пожалуйста… Пожалуйста, это так больно…

Трудно понять, сказал ли он это вслух. Хохот сверху с трудом прорезывается через толщу белого шума, захлестнувшую барабанную перепонку. Ресницы беспорядочно быстро трепещут в попытках сморгнуть брызнувшие из глаз слезы. Каждый вдох и выдох — пытка, сродни удушающим объятиям железной девы. Конспирологи говорят, что кислород — это яд… Сейчас определенно ощущается так. Потому что именно неприкрытую, желчную, разъедающе-кислотную муку разносит кровь с собой по венам вместе с ним.

— Ну?! — слышится приказной тон сверху, — Извиняйся, ублюдок!

Стрелок не может ответить. Даже не так, он не может понять, хочет ли отвечать. Он почти не помнит где он и кто он, как попал сюда, кто эти люди и почему сейчас его раковина отчаянно пытается изрыгнуть из себя этого безвольного, потерянного слизняка сознания. Он не знает, хочет ли протестовать дальше или сдаться, извиняться или стоять на своем до конца… Все, что он знает — это то, что нет в его организме сейчас ни клеточки, где можно было бы укрыться от пожирающих заживо челюстей агонии.

То ли рычание, то ли очередной раскат смеха раздается над ним. Может быть, в нем были какие-то слова… Различить невозможно. В живот впечатывается носок чужой туфли, затем в спину чуть выше копчика, потом в голову. Ему бы прикрыться, сгруппироваться хоть как-то… Но Стрелок даже не помнит, как это — двигать собственными конечностями.

Удары сыплются на него, что капли дождя на крышу машины. И звучат ровно так же: тук-тук, хрусть-хрусть, всхлип-всхлип. Такие звуки издает его тело? Может быть. А может быть и нет. Тело ли это теперь вообще? Кто его разберет… Безвольное, обезображенное, замученное и искаженное. Новые удары уже даже не приносят боли — настолько забились рецепторы. Новой уже не будет.

— Фу, боже! Он обоссался! — смешки становятся чуть тише, теперь походящие на неразумное подростковое хихиканье.

Он… да? Да, вполне возможно. К хрусту, стуку и всхлипам добавилось мокрое чавканье. В мыльную картину мира вписывается чье-то смазанное, будто портрет, по свежей краске которого провели рукой, лицо.

— Извинишься? Или добавить?

— И… и-из… — только и могут промямлить залитые кровью губы.

Мужик ухмыляется.

— Упрямый как баран… Ладно! — он негромко хлопает в ладоши.

Две пары рук подхватывают его под мышки, устраивая в ту же позу, с которой все началось. Ха… Этого стоило ожидать. На этой стадии их не устроили бы уже никакие извинения. Хотя, скорее всего, с самого начала в них не было никакого смысла… Из последних сил он стискивает зубы — последний рубеж обороны, последний кирпичик в баррикаде чести.

Разумеется, этот кирпичик обращается в песок сразу же, как только на щеки нажимают. Уже нет сил сопротивляться, буквально. Этот мучительный транс, в который его вогнали, похож на сковывающие по рукам и ногам паучьи путы, постепенно окутывающие каждую конечность плотным коконом.

Жужжит ширинка. Десны встречаются с неприветливым металлическим холодом от расширителя. Его ставят немного дальше клыков, раздвигая челюсть почти до состояния хищно разинутой змеиной пасти, до щелчка. Так широко, как раскрываешь рот тогда, когда вопреки наставлениям родителей заглотил лампочку и пытаешься ее достать.

Стрелок зажмуривает глаза. Ничего… Наверное, это ничего.

Сначала чужая пульсирующая плоть легонько проходится по губам, смазывая кровь и слюну. А потом ее вгоняют внутрь одним резким движением, до предела. Лобковые волосы забираются в нос — это немного щекотно, хочется шмыгнуть. Яйца шлепаются об подбородок с отвратительным мокрым звуком. Головка настойчиво чиркает об гланды, будто надеется выдавить из них назойливые гнойные пробки. Горло сжимает тисками рвотного рефлекса — крутит у задней стенки, давит под кадыком, сопротивляется, давясь слюной, кровью, чужими выделениями и омерзительным кислотным запахом немытых гениталий.

Туда-сюда, туда-сюда. Сверху раздаются приглушенные стоны и ободрительные смешки. Грубо, неопрятно, больно, удушающе… Его бы обязательно вырвало, если бы было, чем. Вместо этого миниатюрный вулканчик желудка раз за разом протестует ничтожными выбросами магмы вверх по пищеводу, но не более. Под веками становится тесно из-за обилия слез, притаившихся в уголках глаз и распирающих хрупкую кожу в попытках выбраться на щеки. Так унизительно…

Это далеко не первый раз, когда он берет у кого-то в рот. И не первый, когда делает это не по какой-то большой, великой любви. Стрелок вообще никогда и ни в кого не влюблялся, да ему и не хотелось особо. В жизни было банально слишком много факторов, чтобы углубляться в отношения. Но все-таки это… совершенно другое. Если обычно он воспринимает оральный секс как акт страсти и доверия, то теперь это просто беспощадная порка для его опухшего горла и воющей в агонии психики.

Головка проезжает по корню языка, забирается глубже. Толстая, рельефная, занимающая собой все доступное пространство. С губ ручьем бежит слюна — он не может сглотнуть, не может как следует дышать. Ему не дают больше секунды перерыва, прежде чем снова вогнать длину до основания. Мужчину над ним начинает мелко потряхивать.

Ничего… Да, ничего. Уже почти все. Совсем чуть-чуть осталось.

Горячие струи липкого яда врезаются в гортань. По носоглотке распространяется тошнотворный, грязный душок с солоноватой поволокой. Щиплет в носу, бежит в глубину, вызывая кашель. С протяжным стоном, похожим на вздох, Могильщик отпускает его челку и отстраняется.

— Ка-айф… — тянет он сипло, — Если только на лицо смотреть, то реально как с настоящей девчонкой.

Онемевшие губы делают усилие, чтобы сплюнуть куда-то в сторону. Горло сокращается на коротком, громком хрюкающем звуке, проталкивая нечистоты вперед. Живот в ответ на это протяжно бурчит. Агх… Это самое настоящее издевательство.

— Ну что, моя очередь?

С этими словами хватка на плечах секундно ослабляется. Одна размытая фигура сменяется другой, и Стрелок почти заходится приступом истеричного смеха. Разумеется… Как наивно было полагать, что все так легко закончится.

Очередной член вгоняют так же резко и беспощадно, как и предыдущий. Разве что он намного толще и длиннее — теперь дышать буквально становится невозможно. С каждым ударом кончика будто бы скрипят позвонки и скрежеща вертятся диски, ходят ходуном. Это в какой-то мере даже к лучшему: теперь, когда голова потеряла доступ к кислороду, забыть о происходящем намного легче. Глаза рассредотачиваются, на зрачок выползает полуслепая пыльная пелена, точно во время прогулки в пещаную бурю. Рыдания уже не клокочут в груди, слезы на глазах кончились и почти обсохли. Уже все равно, кто это, чьи руки на плечах, сколько это еще будет продолжаться и чем закончится. Просто… невыносимо сильно хочется спать.

Толчки в гортани и покачивания собственной обмякшей головы ощущаются как бережные убаюкивания. Прямо как в детстве, в маминых объятиях… Прости меня, если я умру вот так.

!

___________________

Какавача на мгновение замирает. В руках — пушистое полотенце, смоченное теплой водой, которым он до сих пор водил по лицу и телу любовника, обтирая засохшую кровь. Раньше оно было просто приятного бледно-персикового цвета, а теперь стало похоже на старый кусок гибкого металла — грязного, усеянного, точно язвами, мазками ржавчины. Неудобный тайминг… Прямо на этом моменте полотенце бережно ходило по чужим тонким губам.

— Бутхилл, это… — он давится словами. Очень тяжело подобрать что-то правильное в такой ситуации.

— Все нормально, — косо улыбается мужчина, громко выдохнув через нос, — Я уже это пережил, правда. Теперь это просто как… не знаю, отправная точка. Просто чекпойнт. Было и было, что теперь, — он бережно подносит кулак Какавачи к своему рту, непродолжительно целует костяшки.

— Наверное…

Какавача не может ответить ничего длиннее или вразумительнее. У него в голове отчаянно вращаются беспокойные клешни-сортировщики, расфасовывающие по своим местам уже имеющиеся сведения. Это все… Очень сильно имеет смысл. То, насколько Бутхилл был нежен и обходителен с ним во время его первого минета, каким покровительствующим и успокаивающим был его голос. Становится стыдно, что в моменте это раздражало.

— Извини за такой вопрос, но… Ты думаешь об этом, когда, ну… — речь снова смазывается, не в силах называть вещи своими именами. Он должен что-то сказать. Хотя бы дежурное «все в порядке» или банальное «мне жаль», а он не может, как бы ни старался. Потому что все это пусто, бессмысленно и неискренне. Хотя собственные эмоции бурлят на дне груди в отчаянных поисках зазорин между ребрами, через которые могли бы выбраться.

— Когда мы занимаемся сексом? — мужчина усмехается, слегка закатывая глаза. Когда он это озвучивает, становится только стыднее и неприятнее — вопрос был откровенно эгоистичный, и справедливо было бы выразить его как следует, а не пытаясь посыпать неуместным сахарком, тушуясь, — Нет, не думаю. Связь с тобой я так не воспринимаю.

Какавача отводит взгляд. Будет ли уместным поцеловать его сейчас, погладить? Как будто бы это слишком интимно для человека, который только что рассказал о своем опыте изнасилования. Ха… Ну вот, сам себе же сказал. Не так это и сложно, выходит.

— Ты переживаешь? — Бутхилл поворачивает его лицо к себе, заглядывая в глаза. Он до странного спокойный — сдержанный, лишенный типичной для него паникующей дрожи и сдавленных интонаций.

— Да.

— Почему?

— Потому что… Как будто бы после такого откровения я чувствую, что все это время делал с тобой что-то страшное. Как будто бы просто повторяю тот ужасный опыт, — честно отвечает Какавача, прикусив губу.

— Не надо, — любовник взмахивает пышной, замызганной буроватыми каплями челкой. Придерживая за талию, он нежно притягивает Какавачу к себе, чтобы усадить на колени, — Ты не повторяешь тот опыт. Наоборот, ты напоминаешь мне о том, что это все еще можно делать в удовольствие. Так что на наших отношениях эта история никак не скажется, да? — он проводит острым носом по щеке партнера, мягко чмокает скулу.

Такой ласковый… Котеныш. Сейчас так стыдно за все разы, когда сравнивал его с собакой… Такого больше не будет. Теперь это либо кукушонок, либо мягкий, сладкий котик. Как раз уже и помурчать успел — все сходится.

— Да, — наконец отвечает Какавача, набравшись смелости. Пожалуй, так будет лучше. Это просто контекст, объяснение некоторым привычкам — не более. Эта старая история не должна мешать им и дальше жить и наслаждаться друг другом так, как нравится, — Поцеловать тебя, солнышко?

— Когда я говорил «нет»?

Сначала мягкие касания губами, сопровождаемые грейпфрутно-медной горчинкой. Потом сплетение языков — шершавых, скользких, горячих. Выдохи друг другу в кожу, накручивание белых прядок на пальцы, пока бережно оглаживает чужие уши, челюсть и шею. Получается очень чувственно и откровенно, без неуместных лобызаний и страсти. Но и не излишне воздушно и невинно, чтобы успокоить — идеальный баланс. Какавача отстраняется. Теперь и полотенце не нужно — губы у него снова чистые.

Бутхилл с ухмылкой щурится.

— Даже не укусил в этот раз. Жалеешь?

— Нет, — простодушно посмеивается Какавача в ответ, пока бережно треплет его за щеку, — Просто не хочу, чтобы у тебя сейчас встал. Тебе еще остаток истории рассказывать.

— Туше.

___________________

Белый… Белый — это больно. Белый бьет с потолка, беспощадно режет роговицу скальпелем.

Черный… Черный — это… спокойно. Черный — это цвет забвения. Цвет, за которым можно спрятаться от раскатавшей в тонкое полотно боли.

Красный — это обнадеживающе. Он маячит среди болезненно-белой плитки мутными разводами и липкими пятнами, пробирается в ткань и волосы, утяжеляя. Может быть, если красного будет достаточно много, здесь все и кончится. Как будто бы это не такой и плохой вариант — унизительно, мерзко, жестоко. В бензиновом пятне из собственной мочи, крови и слюней. Но хотя бы после этого хуже уже точно не будет. Можно просто навсегда успокоиться.

Он прикрывает трепещущие веки. Может быть, если сильно постараться, он сможет заставить себя заснуть.

Самым краешком уха он улавливает тихое, эфемерное цоканье. Тоненькое, будто на ксилофоне кто-то неуместно играет… Стрелок рычит, пытается перевернуться на другой бок, будто обленившийся школьник, пытающийся выкроить себе пару лишних минут сна. Наверное, ему кажется… Этот звук напомнил ему топот шпилек, но это исключено — в «подземке» женщин нет. Никогда не было. Иначе его бы…

— Эй, — за плечо легонько треплют, — Эй, живой?

Так, минуточку. Это все-таки женский голос. Довольно глубокий, немного гнусавый, но все-таки определенно женский. Он с трудом разлепляет веки.

— Давай, поднимайся. Я провожу тебя до медпункта.

Зрение с трудом передает в мозг очертания и форму. Что он точно видит, так это… красный. Обнадеживающий красный. Где-то ровными, точно начерченными по линейке, прядями спадающий по силуэту, где-то вьющийся рюшками. Стрелок мотает головой, пытаясь прийти в себя, пока чужие костлявые пальцы ложатся на его челюсть и требовательно верят лицо из стороны в сторону, рассматривая.

— Ничего. Не так и сильно тебя помяли. Через месяцок заживет, еще краше станешь, — интонация у нее немного грустная, но не сочувствующая, а скорее… уставшая. Женщина берет его за руку и тянет на себя.

— Ты… ангел? — вырывается из губ самое банальное, что можно сказать в этой ситуации.

— Пха! Додик, — она коротко смеется, тащит уже немного сильнее, поднявшись на ноги, — Вот уж кто угодно, но не «ангел». Давай, не тупи. Если Алмаз найдет тебя здесь, то еще сверху добавит.

Пожалуй… Она права. Ничего. Раз уж откинуть копыта не получилось, придется возвращаться превозмогать и продолжать борьбу. Кажется, судьба решила, что его время еще не пришло, и кто он такой, чтобы противиться ее суждению? Поэтому, кряхтя и поскуливая, отталкиваясь полуживыми руками от скользкого пола, он садится. Недолго переводит дух, а потом одним волевым рывком заставляет себя подняться на ноги.

— Агх! — только и может выдавить он из себя во время этого маневра. Все конечности такие закостенелые и опухшие, будто вместо крови по ним циркулирует густая смола, а мышцы обратились в неподатливое дерево.

И все-таки он вновь на ногах. Незнакомка подставляет ему свое плечо — острое, костистое, будто анорексичное. На него даже опираться страшно — кажется, что оно переломится надвое, если он навалится всем весом, но иначе передвигаться он сейчас банально неспособен. Женщину слегка ведет вбок, но она не жалуется. Вместо этого перехватывает его покрепче и стискивает зубы.

— Давай, осторожно. Сначала левой, потом правой. Раз, два, раз, два…

Шаг за шагом — черепашьим, наполненным болезненной медлительностью — они выходят из туалета. Женщина тихонько пыхтит, Стрелок прилагает искренние усилия, чтобы не выть в голос при каждом движении. Проходящие мимо легионовцы смотрят на них едко, с насмешкой. Ухмыляются и едва ли не тычут пальцами. Сволочи… Все-таки хорошо, что выжил. Сможет им всем хорошенько размять рожи.

— Как тебя зовут? — осведомляется женщина.

— С… — он запинается. Стрелок ли? Эрен ли? Бутхилл ли? Так сложно разобраться с тем, как он должен себя называть во всем этом водовороте из дерьма… Но почему-то ей сейчас хочется безоговорочно довериться, — …трелком раньше называли.

— Ты дебил?! «Раньше» закончилось. Не говори никому свое настоящее имя, додик, бля.

Стрелок куксится. Это было прямо обидно — получить такой ответ от человека, которому хотел доверять. Хотя он для нее никто, по сути… Наверное, он только доставит ей проблем излишними откровениями.

— Прости, — коротко реабилитируется он.

— Я ничего не слышала, — фыркает незнакомка. У нее жидковатые, прямые волосы и довольно глубокое декольте, которому и подчеркивать-то нечего. За исключением россыпи из синяков и шрамов, укрывшей грязно-пепельного оттенка бледную кожу.

— Бутхилл, — представляется он снова.

— Бусхилл?

— Бут-хилл.

— Бутхирр?

По ее интонации не понятно, шутит она так или действительно не понимает, но на губах играет тонкая улыбка. Стрелок хмурится, концентрируя на кончике языка смелость.

— Бу-т-хи-л-л! — разумеется, клыки соскабливают одну из старых болячек, и в рот попадает новая порция крови.

— А-а-а! — задорно тянет женщина, — Тебе б над дикцией поработать! А то нихера не разберешь.

Стрелок нахмуривается. Обидно, зараза, но справедливо. Не может же он до конца своих дней говорить смазанными односложными предложениями. Да и нахуй местных посылать станет удобнее, если к новой харе привыкнет. Можно как раз сейчас и начать, что уж…

Он набирает побольше воздуха в легкие.

— Почему ты помогаешь мне?

Ау.

— Не все ли равно? Лучше просто поблагодари.

— Спасибо… А как тебя звать?

Ау-ау.

— Тут меня называют Обсидиан, — они останавливаются у закрытой двери в медпункт. Стрелок ожидает, что новая знакомая приложит палец к ридеру, но вместо этого она просто по-плебейски стучит, — Исмаил! Пусти, это я!

Из-за двери слышится протяжное старческое кряхтение, затем ленивые, шаркающие шаги. Стрелок уже как-то был в медпункте и знает этого «Исмаила» — мужик апатичный, в крайней степени профессиональной деформации. Ему что кровь, что гной, что дерьмо — все одно. Он в этом без задней мысли копается по самые локти и даже нос не зажимает, настолько привык. В этом, несомненно, заключается его сила, но и недостаток тоже: способность сопереживать у него абсолютно атрофировалась и пожухла, точно сухой стебель борщевика.

— Обсидиан? Что у тебя? — датчик пищит, дверь отворяется. Исмаил смеривает их пренебрежительным взглядом из-под сползших на кончик носа небольших очков, — А-а… этот. Н-да… — не переступая порога он вытягивает руку и смыкает ее на щеках пострадавшего, изучая. Стрелок в ответ на это куксится, непроизвольно хмурит брови, но не вырывается. Врач измученно вздыхает, — Заноси. Только побыстрее, я на обед опаздываю.

Обсидиан поправляет его на своем плече и помогает проковылять внутрь. Тут освещение еще ярче, перегруженное круглыми, концентрированными лампами почти над каждой поверхностью: стол с раскиданной по нему бумагой, кушетка, тумбочка с несколькими непонятными шайтан-приборами… Взгляд мечется к стройному рядочку упаковочек и бутыльков с лекарствами, построившихся за стеклянными дверцами одного из шкафов. Все-таки Андре был прав: любую, даже самую говеную ситуацию, можно извернуть под себя, если сильно захотеть. Он неровно сглатывает, пока садится на кушетку.

— Все? Я пошла?

Скинув его, Обсидиан поправляет лямки своего платья. Что интересно, на нее определенно попало немного крови, но она совершенно не смущена. Проходит по ней пальцами так, будто для нее это совершенно в порядке вещей.

— Спасибо, Обсидиан, — пересиливая боль в языке, благодарит Стрелок, пока она покидает комнату.

Исмаил, между тем, принимается его осматривать. Приказывает ему раздеться, бесцеремонно прощупывает каждую гематому и царапину, заглядывает в рот, нажимает на грудную клетку. Стрелок в ответ на это только тихо рычит — это нереально больно.

— Не ломай драму, — сухо приказывает врач в ответ, — Ничего с тобой страшного не случилось.

— Это, по-твоему, «ничего страшного»? — фыркает Стрелок, разводя руки, чтобы привлечь внимание к своей грудной клетке, на которой отчетливо видны следы от чужих каблуков.

— Ну, может, пара трещин в ребрах. Заживет, — Исмаил пожимает плечами, поправляет свои очки.

— Мне дышать больно.

Говорить, кстати, тоже. Но да ладно, это мелочи… По крайней мере говорить ему не нужно, чтобы выполнять заданные Каракалом дежурства. А ему придется их выполнять — если Исмаил говорит, что все нормально, значит его без лишних церемоний отправят отмывать от собственной крови толчки под вечер. Даже думать об этом страшно. Благо, любой страх можно успокоить мыслями о том, что прямо за спиной Исмаила маячит шкафчик со спасительными лекарствами… или ядами. Вопрос лишь в дозе, верно?

Врач закатывает глаза с таким презрением и наигранной незаинтересованностью, будто перед ним сидит не человек, избитый ногами до полусмерти, а порезавшийся бумагой ребенок. И все-таки он распрямляется, отворачивается к одному из ящичков, откуда извлекает тугой сверток эластичного бинта.

— Руки подними.

Стрелок немного колеблется. Для храбрости хотелось бы вдохнуть поглубже, но каждая порция кислорода для него сейчас сродни глотанию клинков.

— Давай реще, а? — скорчив недовольную морду, требует Исмаил, — Я обедать хочу.

Пф… Обедать он хочет. Стрелок бы тоже был не против пообедать, если бы каждый прием пищи для него не сопровождался пинками и насильным запихиванием под стол. А теперь вот еще… Эта ситуация. Полный мрак. Живот протяжно бурчит, отзываясь на эти мысли.

— Давно не ел? — осведомляется врач.

Его движения быстрые, отточенные, а оттого доставляют больше дискомфорта, нежели приносят облегчения. Кожа, поспешно скрывающаяся под слоями хлопка, тут же начинает зудеть. Стрелок старается отвлечься от нее разглядыванием содержимого шкафчика. Что интересно, лекарства тут, в основном, самые обычные. Такие, какие в аптеках отпускают без рецепта: нурофенчик, аспиринчик, нитроглице… ринчик. Хм.

— Кажется, третий день пошел, — отвлеченно отвечает Стрелок. Сейчас он сосредоточен на совершенно другом: если память ему не изменяет, нитроглицерин сильно понижает давление…

-ххх-

— Это зачем? — Стрелок удивленно выпучивает глаза. Андре всунул ему в руки блистер, наполненный малюсенькими красными капсулами. Они глянцевые, полупрозрачные, по виду напоминающие немного несвежую икру.

— Пригодится, — усмехается наставник.

Они стоят у приоткрытой двери в большой загородный дом. Вокруг то и дело снуют рожи полицейских, снимающих показания, чуть поодаль, за желтой лентой, вьются стаей назойливых грачей репортеры со своими неугомонными камерами. Из-за створки тянет сыростью, металлом и сладковатым запахом, похожим на карамель. Совсем не так Стрелок представлял себе запах смерти, если честно…

— А что это? — он подносит лекарство к носу и принюхивается, будто на самом деле надеется что-то уловить.

Андре тихо вздыхает, еле-еле сдерживая улыбку. Ситуация сейчас совершенно не та, чтобы умиляться новобранцу, но он всегда неизменно умудряется пробить на пару хихиков своей наивностью.

— Нитроглицерин. Давление понижает. Ты что, впервые его видишь?

Стрелок пожимает плечами.

— У меня со здоровьем все хорошо.

— Надейся, что и внутри так будет, — только и может предостеречь наставник. Сам рассосал таблетку еще в машине, — Если станет не по себе — закинь одну под язык. Все, заходим?

Стоит Стрелку кивнуть, наставник запускает их обоих в дом. Здесь запах стоит куда более сильный и навязчивый: сладость усилилась, становясь почти невыносимо приторной, чуть-чуть металла, застойный телесный душок… Молодой следователь втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Пора переходить на дыхание ртом.

А на кухонном столе их ждет… Господи помилуй. Блять, какая мерзость… Стрелок уже видал кровь раньше, даже как-то на вскрытии присутствовал, но это прямо перебор.

На столе, окруженное резными тарелочками из дорогого сервиза и небольшими букетиками, лежит тело молодой женщины. Ее руки раскинуты в стороны, кисти покоятся на блюдах. Живот вспорот и начинен смесью из овощей и фруктов, обильно посыпанных лепестками цветов и разнообразными приправами. Часть ее кишков уже разложена по тарелкам вместе с одной из грудей, жировая масса из которой бесформенными желтоватыми катышками расползлась по фарфору. Е-ешкин кот… В рапорте было указано, что ее начинили яблоками через влагалище, но Стрелку сейчас абсолютно не хочется проверять.

Рука сама собой забирается в карман, нащупывает блистер. Пусть и знал, на что идет, искренне верил в свою смелость до самого конца… а конец наступит сейчас — если он срочно не успокоится, он точно добавит к этому застолью порцию блевоты.

Шуршит фольга. Холодные от нервов пальцы извлекают икринку из ее домика и тут же отправляют под язык. Наставник кидает ему снисходительный взгляд.

— Что, уже не такой смелый, юнец? — подшучивает он.

— Не нагнетай. В машине мне расскажешь все о том, какой я дуралей, — с трудом выдавливает Стрелок из горла.

Су-ука… И почему не помогает? Сердце до сих пор лезгинку отплясывает в груди, пот мелкими каплями проступает на лбу. Руки сами собой выдавливают еще две таблетки.

— Э-э! Куда! — Андре грубо перехватывает его руку, поднесенную ко рту.

— Мне не помогает, — икает Стрелок.

— Подожди немного. Боже правый, ты и правда первый раз нитроглицерин видишь… — он делает небольшую паузу, прежде чем отобрать из онемевших пальцев ученика таблетки и сунуть их к себе в карман, — Знаешь, что будет, если ты сожрешь больше 50мг за раз?

Молодой следователь только головой мотает. Андре всегда такой — с каменным лицом сообщает самые жуткие рабочие подробности.

— У тебя очень сильно замедлится пульс, появится головокружение и сонливость. А при 100мг знаешь что?

— Что?

— Коллапс нервной системы. Полный, — наставник завершает урок так же невозмутимо, как и начал.

Стрелок послабляет свой галстук, сглатывая. Обычно его таким не напугаешь, но тут прямо ситуация из фильма ужасов, да еще и с полным погружением.

— Ну? Получше тебе? — спрашивает Андре после минутной паузы.

Стрелок делает глубокий вдох, затем выдох… Видимо, и правда нужно было просто подождать. За последние пять минут ему стало куда спокойнее, пусть старший и нагнал жути.

— Да. Давай работать.

-ххх-

— Третий день… — задумчиво тянет сам себе под нос Исмаил, пока заканчивает перевязку, — Так и до голодного обморока недалеко.

Голодного… обморока? Голодного обморока. Х-хах… Точно. В черных глазах загорается игривый огонек.

— Я, если честно, уже вот-вот свалюсь.

Он врет, причем наглейшим образом. Если толком не отключился после побоев и… того, что там было в этом туалете, то потеря сознания от голода в ближайшее время ему точно не грозит. По крайней мере так это ощущается: сейчас, выплясывающая в возбуждении от возможности заполучить спасительное лекарство, нервная система поддала удвоенную дозу адреналинчика по организму. Главное, чтобы Исмаил этого не понял…

— Тогда вставай быстрее и иди поешь, — безразлично наказывает врач.

В принципе, логично. Исмаил не из тех, кто будет еду больным в кровать таскать. У него стремления заботиться и сопереживать, несмотря на профессию, столько же, сколько у среднестатистического ушедшего за сигаретами отца.

Так, ну… Была не была. Будет больно… Очень больно. Но проебать такой шанс объективно больнее, поэтому…

Стрелок поднимается, наигранно сильно покачиваясь. Исмаил смеривает его раздраженным взглядом. Шаг, еще один… Спасибо ватным ногам — благодаря им получается намного убедительнее. И…

ХЛОП!

Он падает на пол, лицом вперед. Перед глазами на секунду проносится ошарашенное лицо врача, белые стены, собственные запятнанные кровью волосы… А потом лицо встречается с плиткой: твердо, беспощадно, зубодробительно. Почти буквально… Кажется, его нос только что хрустнул. Хочется заскулить в голос, но Стрелок держится. Вместо этого он прикладывает все усилия, чтобы изобразить настолько убедительную отключку, какую может: выравнивает дыхание, полностью расслабляет мышцы.

Исмаил над ним протяжно выдыхает. Этот звук почти похож на истерическое, измученное рыдание. Громко топая, он подходит ближе, усилием переворачивает тело на спину.

— Ты думаешь, это смешно? — спрашивает он приказным тоном.

Стрелок молчит. Молчит и тогда, когда его несколько раз хлопают по щекам, и тогда, когда светят фонариком в глаз. Ничего. Правда, ничего. Это больно, унизительно, мерзко, но совсем скоро у него в кармане будет средство, а значит цель оправдана. Исмаил громко выдыхает, шлепает губами. Берет его за запястье. Ага… Вот эту-то проверку он и ждал — они проводили такую же умниками, изображавшими на допросах потерю сознания. Стрелок прикладывает все усилия, чтобы оставаться неподвижным. Сейчас… эту руку уронят ему на лицо.

Тск- ау. Блять, ау.

Он слышал повторный хруст своего носа, когда собственная ладонь приземлилась на лицо. Шлепнула по щекам и неприятно чиркнула об закрытые веки ногтями. Но его лицо остается неподвижным — не дергается ни единый палец, не трепещут веки. Исмаил сверху поверженно стонет, барабанит за завесой тьмы туфлями по полу.

Так проходит еще где-то пара минут: врач ходит вокруг, размышляя и бурча себе под нос, а Стрелок давится смехом и молитвами о том, чтобы он поскорее ушел. Ну же… Ты же обедать хотел. Иди покушай, расслабься, наберись сил… Ничего не случится за десять минут, клянусь.

Будто поддавшись его безмолвным уговорам, Исмаил сдается. Скрипит зубами друг об друга, пока выходит и захлопывает за собой дверь. Раздается такое родное, долгожданное пищание датчика.

Он проводит еще минуту на полу — для уверенности. Чтобы, если Исмаил решит пасти его за дверью, точно усыпить бдительность. И правда, через некоторое время раздался очередной обескровленный выдох, а затем отдаляющиеся шаги.

И вот тут Стрелок вскочил на ноги так, будто у него выросли крылья. Будто ему уже и не нужны здоровые ноги, чтобы двигаться. Тихонечко, но почти бегом он подошел к шкафу. Вот он, нитроглицеринчик — родной, спасительный… Хочется кис-киснуть ему, как оголтелый нелегал на стройке, настолько Стрелок рад его видеть. Еще и сразу в ампулах по десять миллилитров — мечта.

Только вот проблема: стоит сей запретный плод под стеклянной дверцей шкафчика, которая, разумеется, заперта. Не страшно. Нет, реально не страшно — взгляд зацепился за плотные металлические скрепки на столе еще тогда, когда он только зашел. А вскрывать замки ими Стрелок еще со школьных лет умеет — они с пацанами так однажды в кинотеатр среди ночи влезли и утянули оттуда почти три кило попкорна. Эх, времена были…

Дрожащими от волнения пальцами он разгибает одну из скрепок. Так… ее бы «волной» пустить на конце чем-нибудь… Обычно для этого у него были отцовские плоскогубцы, а в кабинете, как назло, ничего подобного он не видит. Нет, конечно, можно пошуршать по ящикам и понадеяться, что что-то найдется, но у него совершенно нет времени… Ах, была не была. Время попробовать эту скрепку «на зубок».

Он зажимает толстую проволоку между зубами… Щелк! Ее кусочек улетает на корень языка. Ч-чего?..

Стрелок вытаскивает скрепку изо рта, чтобы обнаружить острый скол на конце. Ха… А эти зубы и правда что-то с чем-то. Может быть, не так и плохи они, особенно если говорить научиться. Интересно, сможет ли он перекусить так условные наручники? Он надеется, что проверять никогда не придется. А пока…

Укус. Еще один. В этот раз помягче, понежнее. Еще парочка… И вот импровизированная отмычка уже красуется в руках — кривоватая, но, несомненно, рабочая. Он протяжно выдыхает через нос, пока делает из второй натяжитель. Затем осторожно вводит его в замок.

Смешно думать о том, что когда-то его этому научила мама, когда они потеряли ключ от сарая. Стрелок, наверное, штуки четыре скрепок переломал, пока пытался как следует вставить их в замок. Зато теперь мама бы гордилась — у него получается с первого раза, безотказно.

Плавненько, бережно… Сначала поворот натяжителя, потом пошуршать отмычкой. Внутри раздается один глухой, обнадеживающий щелчок. О, да… Еще парочка таких повторений, и вот дверца отворяется — мягенько и тихо, будто потворствует его плану.

Его грудь дерганно, возбужденно вздымается, пока он набивает карманы ампулами. Одну коробочку заталкивает за пояс, как сделал недавно с ножом. Кстати о ноже… Интересно, проверит ли Каракал его комнату, пока его нет? Скорее всего, проверит, сука… И уж точно проинспектирует матрас. Остается только молиться, что либо ему попадет песок в глаза в моменте, и он не заметит, либо хотя бы будет достаточно хорошее настроение, чтобы не добавить Стрелку тумаков за его шалость.

За дверью раздаются шаги. Стрелок подпрыгивает, поспешно закрывает дверцу и укладывается назад на пол — так, как лежал тогда, когда врач только уходил. Тот возвращается буквально спустя пару секунд — Стрелок не может не благодарить фортуну за ее сегодняшнюю сговорчивость.

— Ну че, проснулся? — спрашивает Исмаил. Кажется, обед поднял ему настроение, потому что он как будто бы даже не рычит на каждом слове.

— Угу… — тянет Стрелок, изображая растерянность, — Что произошло?

— Еблан ты, вот что произошло, — усмехается Исмаил и сует ему под нос глубокую тарелку, до половины заполненную тушеной капустой с мясом, — На, пожри. Второй раз я для тебя работать курьером не буду.

Стрелок принимает еду из его рук с осторожностью. Нет, он не боится, что его отравят, просто… Тело сейчас ведет ожесточенную борьбу с самим собой. Желудок брыкается, вибрирует, отчаянно просит закинуть в него хоть что-то. Его сводит настолько сильно, словно он по-настоящему готов выпрыгнуть из тела и насильно поглотить содержимое тарелки самостоятельно. А вот горло… Горло сжимается в рвотном рефлексе от одной только мысли о еде. Вернее не так, о мысли о том, что что-то будет во рту.

И все-таки… ему нужно что-то съесть. Это его единственный шанс перекусить без бесконечных смешков и оплеух от напарников. Поэтому…

Густая слюна выделяется из-под языка, смешивается с кровью. Соленая и водянистая, прямо как… Не думай об этом. Трясущаяся ладонь подносит ложку ко рту. Металлическую. Блестящую. Холодную, твердую ложку. Она звонко бьется об зубы. Не думай об этом. Капуста попадает в рот. Немного пресная, склизская, мясо твердоватое, но… Хорошо. Это правда хорошо после трех дней голодовки, господи… Сейчас это самое вкусное, что он когда-либо ел. Он почти сразу сглатывает, не в силах терпеть. Кусочек бьется об гланды, проходит мимо задней стенки горла, обильно связанный собственными соками из слизистой…

— Кх… Гха! — почти все, что он только что съел, возвращается назад в тарелку с дробящим ребра кашлем и оглушительным, мерзким причмокиванием спазмирующего горла.

— Да ебаный ты по голове… — Исмаил закатывает глаза и вновь возвращается в режим брюзжащего, обозленного на весь мир старикашки, — Ты реально инвалид какой-то. Все, уебывай отсюда, если лечить больше нечего.

— Есть чего, — Стрелок указывает на свой съехавший нос.

— Ты че, сам сделать не можешь?

— Я не умею.

— Ебаный… — он уже готовится вновь обматерить пациента, но сдается и просто присаживается перед ним на корточки, — Один раз показываю. В следующий будешь делать сам, понял?

Стрелок кивает. Он как-то уже порывался сам себе нос починить, на что Андре прописал ему смачную оплеуху. Сказал, что таким самостоятельно заниматься нельзя — велик риск травм… Но где он сейчас, чтобы его остановить?

Два пальца на перегородке, сначала тянут вниз — будто бы бережно, жалея — а потом резко и бесцеремонно уводят в сторону одним рывком. По костям головы гулом разлетается треск, лицо пронзает резкая, колючая боль, мигом расползающаяся в щеки и глазницы, будто от внезапного подскока давления. Сквозь стиснутые зубы из горла рвется приглушенное рычание, перед глазами назойливо мельтешат белесые мошки… но дышать наконец становится чуть легче.

— Все, шаркай отсюда, — приказывает Исмаил наплевательским тоном, — Ты и так уже слишком много моего времени потратил.

…

Остаток дня пролетел незаметно. Несмотря на то, что его снова запрягли драить толчки — и это было самое омерзительное, что он делал в своей жизни — он смог совладать с крутящими кишки воспоминаниями. Каракал даже по плечу его хлопнул и похвалил за то, что он «и правда выносливый малый». Фу, бля…

Потом он убирался в коридорах и в качалке, а потом, наконец-то, наступил отбой. Нож, кстати, Каракал из-под матраса вытащил. Или, может быть, не Каракал — хер его разберет. Стрелок уже смирился с мыслью о том, что в этом месте у него личного пространства меньше, чем в отчем доме с его тремя сиблингами. А их хлебом не корми дай по чужим вещам полазать.

Как-то раз его младшая сестра откопала презики в его тумбочке и подняла такой вой, что и мертвый бы оглох. Мама пыталась было поругаться, высказать претензии на тему того, что это «небогоугодно» и неприемлимо в его возрасте, зато отец… Отец быстро успокоил ее словами о том, что это «богоугоднее», чем если Стрелок в свои шестнадцать притащит им карапуза. На том и успокоились.

Он вспоминает все это, пока стоит перед зеркалом. Иисусья срака… Нет, теперь он точно выглядит хуже, чем когда-либо в своей жизни. Да что мелочиться? Он выглядит хуже бомжей, которые у них перед церковью на паперти сидели! Немытый, измученный, залитый кровью почти до неузнаваемости… Омерзительно.

Но к зеркалу Стрелок наведался вовсе не ради того, чтобы самобичеванием заниматься, нет уж. Он оттягивает свои губы, щелкает челюстью, водит по небу языком в отчаянных попытках разобраться с тем, как лучше его теперь ставить, чтобы не сильно мучиться с зубами.

С тем, как класть язык тогда, когда когда он в спокойном состоянии, он уже более-менее определился: достаточно просто немного поджимать к небу. Дальше — дело привычки. Настоящая проблема кроется в звуках «ф», «в» и «л». Смешно, что это ровно те же звуки, с которыми его к логопеду водили перед школой, а теперь вот… Надо насильно отучивать себя делать все то, чему когда-то насильно научили. Какая ирония.

Так, окей… Кажется, с «л» все более-менее понятно. Можно просто заворачивать кончик языка к небу. А вот с остальными что делать — неясно… Каждый раз, когда пытается их произнести, губы напарываются на клыки, точно на частокол. А главное, что особо не поэкспериментируешь: каждый маневр — это либо царапина, либо очередная непрошенная капля крови, выступающая на коже. Хотя там от кожи уже одно название… Вместо нее сейчас месиво из старых болячек, содранных сухих шматков и свежих рубцов. Зараза…

Какое слово он может использовать, чтобы тренировать эти звуки? Ф-ф… «Флаг». И «волос». Но надо бы что-то, где они все есть… «Варфоломей»… Имя такое — последний раз его слышал в воскресной школе, а потом тот поп приставился. Собака у него была такая — большая, лохматая. Он ее любил. А потом она съела кусок мяса… Нет, нахуй Варфоломея.

А что насчет… Вафли? Емко, свежо, аппетитно… Даже слюни начинают течь от одной мысли. Прекрасно! С ней вполне себе может сработать. Ну вот, теперь он как дятел ходит кругами по комнате и повторяет одно и то же. Дожили, бля… Но как будто бы выход есть: растягивать губы пошире, когда произносишь «в». Получается не так четко, как могло бы, конечно, но на первое время сойдет.

Так он и вертится в своих двух квадратных метрах, как конь с имбирем в сраке. На губах — фантомные вафли, в голове размышления о доме.

Ох, мама, папа… Они ведь предупреждали, что так все и закончится. Когда мама узнала, что он идет работать следователем, она чуть ли не на коленях стояла, умоляя передумать. Дескать, работа опасная, пропадет ребенок. Отец похлопал по плечу и сказал, что это выбор «настоящего мужчины», но все равно продолжал звонить каждые два дня и спрашивать о том, как Стрелок себя чувствует. Как-то, когда загремел в больницу с пулевым — там правда ничего серьезного не было, просто немного задело — он был первым, кто прилетел в палату и дежурил у койки сутками напролет. Х-хах… Интересно, знают ли они? Сказал ли им Гулистан или предпочел не наводить панику? И делают ли хоть что-то, чтобы его найти?

Стрелок хочет верить, что делают. Потому что поэтому они с Гулистаном и спелись: они не бросают своих. И ради них… Он должен вытерпеть все эти кошмары. Чтобы в один прекрасный день снова увидеть облегченные улыбки на их лицах, обнять родителей, дать пару щелбанов братьям и сестрам… Ради этой эфемерной возможности стоит бороться.

С этими мыслями он и заснул. Даже почти счастливый, с растянутыми в тонкой улыбке губами. Какой бы безнадежной эта ситуация ни казалась, у него есть причина бороться.

…

А следующее утро началось совершенно обычно для «Подземки» — Каракал стащил его с кровати за шкирку. В этот раз Стрелок, правда, даже оклематься малясь успел к этому моменту, будто очком почуял, что что-то скоро будет. Хотя, может быть, дело было в том, что он не мог дождаться своего дежурства — начал бы прыгать, если б не было так палевно.

Ампулы тихонечко брякают друг об друга в широких карманах, словно напевают воодушевляющую песню. Когда он заходит на кухню, на него уже никто и не смотрит — все уже привыкли, что с каждым днем он становится все более грязным и помятым, точно плащ на пугале. Он садится на свое привычное место — у огромного мусорного ведра — с ножичком в руках. «Уголок для попущенцев» — так его величают повара. Отношение соответствующее — едва они прочухали, что Стрелок неплохо справляется с заготовками, как тут же скинули почти всю эту дрянь на него. Суки, бля… Ну ничего, ничего… Сегодня они все очень вкусненько покушают его наваристой мести.

Благо, на плите прямо у его плеча варят кашу. Надо только подождать, пока повар отойдет. А того и просить не надо — сам постоянно отворачивается, чтобы то одному помочь, то другому, то посуду принести. И каждый раз, когда это происходит, Стрелок вскрывает новую ампулу и выливает ее содержимое внутрь. Прозрачная жидкость мешается с овсянкой, исчезает за считанные секунды. У Стрелка даже у самого начинают слюни сочиться из-под языка в предвкушении.

К концу смены у него не остается ни единой полной ампулы. Их всех поглощает вязкая, чавкающая муть, извергающая из своей глубины пузыри, похожие на гнойные нарывы. Достойное мести варево.

Он весь трепещет, выходя с кухни. Да, на обеде его все еще запихали под стол и добавили к старым синякам еще парочку, но настроение у него все равно было превосходное. Боже, просто не терпится увидеть, насколько полные отчаянной злобы будут у них лица, когда они слягут от коллапса после этого обеда… Аж поджилки трясутся.

А после полагается свободное время. Стрелок решает потратить свое на то, чтобы последний раз прогуляться по коридорам и попрощаться с этим богомерзким местечком. Совсем скоро его тут уже не будет. И всех опарышей, что тут работают, тоже. По крайней мере он очень на это надеется.

!

Он даже тихонечко присвистывает, пока идет мимо туалетов, когда внутрь его затягивает чья-то волосатая рука. Дверь за спиной звучно хлопает — с таким же звуком и отказывает в следующем ударе испуганное сердце. Б-бля…

— Ну привет, красотуля! — с широченной улыбкой здоровается Могильщик, — Надо отдать тебе должное: ты на удивление крепкий. Я даже впечатлен!

Так, успокоиться… Больше они ничего не сделают. Воспоминания о прошлом дне врезаются в мозг кучей мельчайших осколков, но Стрелок не поддается — сегодня он будет диктовать правила игры. Кто-то скажет, что это не честно — бить человека, который вот-вот испытает на себе отказ нервной системы… Но и бить ногами в три ебла одного — не честно тоже. Это будет карма. Пусть и не мгновенная, но такая же унизительная и болезненная.

— Че ты хочешь? — Стрелок скрещивает руки на груди. Хм. После вчерашних упражнений говорить куда легче — это не может не радовать.

— Да я тут вот мои друзья в тебе заинтересовались… — он небрежно машет в сторону троих мужчин из первой группы, с которыми Стрелок доселе не имел чести быть знакомым лично, — …решил познакомить.

Глаз панически дергается. Пф-ф… ха. Это определенно значит то, о чем он думает. Н-неа. Нет. Никогда и ни за что.

— Бутхилл. Будем знакомы. Ну, я пошел?

Он старается звучать как можно незаинтересованнее. Так, будто убедил себя в том, что все в порядке, но на деле каждый удар сердца сейчас сродни отчаянно тикающей секундной стрелке, отсчитывающей мгновения до действия лекарства. Пожалуйста, быстрее…

— Э-э-э, куда-а? Не так быстро, пострел! — Пиро толкает его ближе к остальным.

— Не чужие ж люди, Бутхилл! — Могильщик растопыривает руки, точно хочет его обнять, — Можно и поближе узнать друг друга!

Стрелок смеривает их презрительным взглядом из-под нахмуренных бровей. У каждого блестящие озорством глаза и чеширская улыбка до ушей. Мерзость. Просто… мерзость.

— Нахуй идите, — отчеканивает он от зубов, словно мантру. Ах, как приятно адекватно это сказать…

Группка отзывается разрозненной серией смешков и цоков языками. Могильщик подступает ближе. Стрелок делает рефлекторный шаг назад.

— Ну зачем ты так? Мы же только-только помирились.

В следующую секунду в живот врезается кулак. Точно струны на расстроенной гитаре, его ребра отзываются протяжным, фальшивым нытьем — каждое болит по-своему, трещит на свой лад и ходит ходуном в груди. Сколько там времени прошло с завтрака? Минут десять? Значит, до действия нитроглицерина осталось совсем недолго. Он просто должен… продержаться чуть-чуть.

Из последних сил он напрягает измученный пресс, отпрыгивает от следующего удара, который должен был прийти ровно в лицо. Ничего. Немножко совсем. Пару минут.

С телом у него получается договориться с трудом: оно вопит в агонии на каждом повороте и уклонении, натягивается тугим конским волосом и сжимается плотной гармошкой. Удар за ударом, ему удается избегать атак. По крайней мере, пока участвует только Могильщик. Зубы стискиваются, сердце бьется так сильно, будто вот-вот взорвется, как бомба. Учитывая, что грудная клетка у него сейчас в крайне плохом состоянии, он не удивится, если взрыв порвет ее на куски. Но уж лучше сдохнуть гордым кровавым орлом, выпятив вместе с органами напоказ свое достоинство и честь, нежели позволить им повторить это.

Он быстро выдыхается. Дыхание жжет пересохшее горло и нос не хуже скипидара, хрипы и свист глушат одобрительные хлопки и улюлюканье на фоне. Черт, они так пляшут уже минуты три точно… Когда уже? Сколько можно? Андре говорил, что эффект наступает минут за десять…

Наконец, Могильщику удается поймать его. Он хватает Стрелка за шею, впечатывая в стену. Тот наполовину ожидает, что его снова потянут за ошейник, но вместо этого злосчастный девайс сдвигают немного выше, чтобы сомкнуть на шее плотное колечко из пальцев.

— Вот же… Черт! — выругивается Могильщик на тяжелом выдохе, — Сколько же от тебя проблем!

Стрелок не может ответить. Рывками его оппонент вдавливает его в стену, выжимая последние капли воздуха из груди, как воду из тряпки. И сворачивает его точно так же — каждая мышца почти неестественным образом выкручивается, сопротивляясь. Он пытается царапать чужую руку, пытается пинать по ногам — ничего из этого не дает результатов. Пожалуйста… Почему не работает? Почему они все еще стоят на ногах, почему улыбаются, почему веселятся? Почему единственный, кто не ел эту сраную, блядскую, злосчастную кашу, сейчас на пороге отключки? Почему?

Что-то хрустнуло. Это было не больно, скорее… отрезвляюще. Просто громкий звук на фоне всеподавляющего гула в ушах. Что это было? Его шея? Потому что на нее давят так, словно пытаются напрямую извлечь кадык.

Давление на шею становится абсолютно невыносимым, глаза закатываются в череп.

Господи, что он сделал не так? Почему, как бы ни пытался, ничего не выходит?

С тонущим в агонии хрипом отрыгивается из груди последний воздух.

Почему, как только видит свет в конце тоннеля, он тут же исчезает?

Наверное, вселенной сейчас смешно. Наверное, это такая шутка — дать ему поверить, что у него есть шанс, чтобы потом выдрать его вместе с печенью из тела.

Почему, стоит ему найти повод для борьбы, сама судьба насмехается над попытками?

Наверное, это забавно.

Просто… почему?

У него уже нет сил сопротивляться, когда его отпускают. Нет сил кашлять, нет сил согнуться. Даже дышать как следует не выходит — будто бы язык запал глубоко в горло, блокируя путь такому необходимому кислороду.

Уже не так страшно, когда новые «друзья» подступают ближе и тянут его за волосы, заставляя смотреть на себя. Не так страшно, когда губы обдает металлическим холодом. Не так страшно, когда слышится звук расстегивающейся ширинки.

Страшнее всего… Осознание, что ничего не получилось.

Мелкие блестящие слезинки катятся по щекам. Трагикомедия — вот что это. Комедия для окружившей его стаи грифов-падальщиков, по очереди тыкающих ему в лицо своей омерзительной, гнилой плотью. Комедия для Алмаза, который это все организовал. Комедия для вселенной, которая подарила крылатые сандали только ради того, чтобы обрезать крылышки прямо в полете. И трагедия для него одного. Который не может толком плакать, дышать или сопротивляться.

И уже не так противно, когда новая пульсирующая длина проходит по гландам, оставляя на лице пару одиноких, жестких волосков.

И уже не так больно, когда наступают на пальцы, ослабшим веером раскиданные по полу. Когда они хрустят и загибаются, раздробленные в пыль.

И уже даже как будто бы не хочется позволять себе надеяться и думать, что на что-то способен и может на что-то повлиять. Сейчас просто хочется сдаться и молить, чтобы этот кошмар поскорее кончился.

— Какое у него милое личико, когда ревет! — слышится сверху чей-то голос.

Ничего… ли?

!

…

— Бутхилл! — раздается над ухом громовой бас.

Тот не отвечает, не моргает даже. Весь мир — это фаянсовый, залитый собственной кровью трон перед глазами, в котором хочется утопиться.

Его до последнего не отпускали. Шлепали по лицу, тянули за волосы, точно маленький ребенок свою куклу, смеялись и плевали в рот. Оттоптали пальцы на руке до неузнаваемости — теперь на их месте уродливые, синие осьминожьи щупальца, которые не получается расшевелить даже левой рукой.

— Ты оглох, что ли?! — его грубо пихают в плечо.

Стрелок не реагирует. В голове гуляют шальные ветра, катаются высохшие безродные покати-поля. Но такое сравнение ему совершенно не нравится — сейчас не хочется думать о доме. Как будто бы… он не заслужил возвращаться. Если раз за разом терпит неудачи, позволяет высасывать из себя волю к борьбе? Как будто бы у него нет права показаться на глаза родителям таким — выжатым, истерзанным, помятым и завявшим. С одной лишь мыслью на уме: закончить это все. Ах, почему ему не доверяют оружие…

— Отвечай, когда с тобой говорят! — Каракал вздергивает его лицо на себя, потянув за челку. Удивительно, что она еще на месте — Стрелок готов поклясться, что только за сегодня ему выдрали минимум три здоровенных пряди.

Лицо непроизвольно расплывается в широкой, усталой улыбке, когда он смотрит на начальника. Уголки губ мелко подрагивают.

— Каракал… — это первый раз, когда он говорит после сегодняшнего. Он сам не узнает свой голос — охрипший, булькающий, почти полностью потерявшийся в тисках опухшей трахеи, — …почему ты не застрелил меня?

Мужчина над ним фыркает, прищуривает свои мутно-коричневые глаза, напоминающие два небольших кофейных зернышка.

— Таким ты мне нравишься куда больше, — мурчит он вместо ответа. Он подносит свой толстый палец к губам подчиненного, чтобы почти бережно стереть с них остатки кроваво-желчной жижи, — Рано тебе пока такие вопросы задавать. Работай.

Челку отпускают, подбородок безвольно падает на собственные ключицы. Может быть… Попробовать разбить свой череп об этот унитаз? Хотя Стрелок не хочет испытывать на себе очередной розыгрыш судьбы, когда инстинкт самосохранения не позволит ему это сделать. Он только громко, свистяще вздыхает.

— И это, — Каракал останавливается на выходе. Выражение лица у него сейчас до странного довольное, — Помой свою ебаную голову. От тебя шмонит, как от дворовой псины.

С этими словами он уходит. А Стрелок так и остается сидеть до отбоя, поочередно моргая глазами, как безмозглая жаба. И даже после отбоя, когда за ним никто не приходит — кажется, он так и заснул. Правда, не отдает себе отчета как и в какой момент. Может быть, просто потерял сознание — хер его разберет. Все, что он помнит — это то, как его разбудили очередным пинком в бедро на полу туалета.

И все началось с начала.

___________________

Какавача бережно проводит пальцем по шее любовника. По шраму — бледному, немного выпуклому, розоватому… Такие обычно остаются после ударов молнии. А кто-то вообще подобные бьет себе по своей воле — шрамирование это называется, вроде как.

Бутхилл все это время терпеливо ждет, пока он насмотрится. Немного запрокидывает голову, позволяя изучить под разными углами, пощупать тоненькие «лучики», идущие от припухлой сердцевины. В это время он почти не дышит и не встречается с партнером взглядом, просто то и дело сжимает руки на его спине так, будто мнет мягкую игрушку.

— О чем ты думаешь? — спрашивает Какавача слабо.

— Ни о чем. Вернее, стараюсь ни о чем не думать, — лаконично отвечает любовник, — Это первый раз, когда я озучиваю эту историю. И мне страшно пытаться ее осмыслить.

— Пожалуй, я понимаю, — Какавача осторожно кивает, целует его в уголок губ. У него ведь… тоже есть история, которую он отказывается рассказывать даже самому себе, — Хочешь, сделаю тебе чаю?

Бутхилл мотает пышной гривой.

— Лучше… Дай мне полежать у тебя на коленях.

Какавача мягко усмехается. Он и так обычно не против, а тут такое дело, что надо законченной мразью быть, чтобы отказать. Он поспешно пересаживается на другую сторону дивана, прежде чем похлопать себя по ляжкам, подтягивает злополучное платье выше — до талии. Штука-то красивая, но вряд ли он ее когда-либо снова наденет — слишком уж неприятные воспоминания с ней связаны.

Партнер переползает к нему и пристраивается на ногах головой. У него такие пушистые волосы, даже несмотря на то, что кончики выкупались в крови. Хочется гладить и гладить их, пока сам не уйдет, либо пока не сгниешь заживо в кресле.

— А что все-таки случилось с нитроглицерином? — осторожно уточняет Какавача спустя минутную паузу.

— А… Х-хах… — мужчина отворачивает лицо, словно смущаясь. Его нос прячется у живота, влажное неровное дыхание греет кожу, — Ты сейчас будешь смеяться, но… Я на химии ебланил…

Какавача и правда едва сдерживается, чтобы не начать невольно хихикать. Какой раз он уже эту фразу слышит? Третий?

— …и зря, видимо, потому что не знал, что нитроглицерин распадается при 60°С.

— Э-эх… ты, — только и может вымолвить Какавача устало. Всего бы этого могло не быть, если бы Бутхилл не был таким распиздяем в школе. Хотя, по справедливости, Какавача сам про нитроглицерин ни слухом ни духом был — но Бутхилл-то хотел на ветеринара поступать. Ему бы точно пригодилась углубленная химия.

— Но я не жалею. Почти, — партнер одаривает его на удивление легкой, непринужденной улыбкой.

— В смысле?

— Если бы я смог сбежать тогда, то не лежал бы тут сейчас с тобой, — поясняет он, перехватив ласкающую его руку и наградив ее парой крепких поцелуев.

Какавача только и может что вздохнуть и отвести взгляд, несколько смущаясь. Да уж… Один бы он всю эту катавасию не вывез. Не будь в его жизни Бутхилла, Алмаз бы его уже спустя пару месяцев работы упахал до состояния ходячего мертвеца — это точно. Пожалуй, как бы цинично это ни звучало, он тоже должен быть благодарен, что у Бутхилла тогда ничего не вышло. Без него бы… жизнь была совсем другой.

___________________

Так и прошел следующий месяц. Стрелок уже даже не ждал, когда его снова затащат в уборную и до полусмерти отпиздят — он просто смирился. Так, как смиряются с четвертой стадией рака. Пару раз, конечно, попытался дать отпор, но чем дальше, тем понятнее становилось, что это не просто бесполезно, но только ухудшает ситуацию. Поэтому, когда его хватали за руки, воротник или волосы, втягивая в приоткрытую дверь, он и не вздыхал больше. Просто позволял этому случиться: безропотно, сломленно, молча. Он закрывал глаза, забывал считать минуты, просто растворяясь в бессознательном. Не хотелось думать о доме — было банально стыдно. Не хотелось размышлять о побеге — все равно это было бесполезно. Круглосуточное наблюдение, контроль за каждой доступной комнатой, вечно бдящие, точно бессменные часовые, «напарники». С каждым днем он все больше чувствовал себя так, словно каждая стена, каждая плиточка, каждая дверь и каждая лампочка в потолке смотрит на него тысячей незримых глаз. Глаза, кажется, начали медленно прорастать и на нем самом, как на перележавшей картошке: уже даже в собственной шкуре Стрелок не чувствовал себя в безопасности.

Тело претерпело непоправимые изменения: зубы до неузнаваемости разодрали его язык и щеки, сделали рыхлыми, точно перепаханное поле. Они теперь уже и не заживали нормально, вместо этого оставались полны вредительских кротовьих нор. Пальцы, которые ему сломали в один из первых дней на правой руке, срослись неровно, искривились. Они болели с каждым движением, до сих пор сохраняли припухлость и фиолетовую окраску, хотя прошло уже довольно много времени. На парочке слезли ногти и не отросили до сих пор — вместо них красовались зияющие, красновато-пурпурные, нарывистые подушечки из кожи. Волосы на голове кое-где стали короче, чем в остальных местах — ему подрали шевелюру, оставив проплешины, которые только-только начали возвращаться к своему прежнему виду.

Он похудел, осунулся. Вообще, никогда особо мясистым не был, но теперь буквально мог визуально пересчитать свои позвонки и ребра. Немудрено — все-таки последний раз он ел… Когда? Точно не на этой неделе. Помнит, что на прошлой организм все-таки не выдержал, и Стрелок наелся картофельных очистков с пола — даже не взглянул, смотрит ли кто-то на него. А потом тугой струей их выблевал.

Спит он и того хуже — дергается от каждого шороха и шага. Пару дней назад ему все-таки удалось наконец уснуть, но он проснулся от собственного храпа. Кстати да… Теперь он храпит. И раньше это случалось, но с переменным успехом, а теперь вот… Его теория состоит в том, что это связано с удушением в первую неделю. Ему тогда, судя по всему, перебили голосовые связки, потому что теперь голос у него хрипучий, сиплый, как у дряхлого старикашки, который курит со школы. Может быть, и прошло бы, но каждая новая ситуация в туалете только сильнее раздалбливает и без того избитое до синяков горло.

От постоянных ударов по спине у него начали сдавать почки. Теперь он и пары часов не может протянуть без того, чтобы бегать в туалет. А в туалете…

В общем, все очень плохо. Он перестал спрашивать себя, «ничего ли» то, что с ним происходит. Это только курам на смех.

Оставалась лишь одна надежда — что его однажды спасут. Потому что свои силы совершенно иссякли.

Так время и шло: час за часом, смена за сменой, тренировка за тренировкой, дежурство за дежурством. Потом исчесление пошло на дни, на недели… И надежда уже даже не тлела, она осталась на глубине маслянистого месива из дерьма, слез, пота и истощения обуглившимся фетилем, который уже и не видно под толщей.

И так, наверное, будет до конца его дней.

…

Новое утро началось с того, что он уже ждал Каракала под дверью. За всю ночь ни разу глаз не сомкнул — пытался, честное слово, пытался. Но не смог. Видимо, у него уже просто такая крайняя степень усталости, которая порождает бессонницу. И слава богу, наверное… откинется быстрее.

Дверь отворяется, жутковатая тень двухметрового мужика загораживает ему обзор. Стрелку все равно, куда его сейчас потащат — все действия он исполняет уже абсолютно на автомате, не задумываясь. Разве что вместо привычного «доброе утро, красавица», он слышит в свой адрес…

— Я тебе сколько раз говорил помыться?

Он медленно моргает слипающимися веками.

— А?..

— Я тебе вчера вечером сказал сходить, наконец, в душ. Какого дьявола ты все еще… — он морщит нос, то ли подбирая слова, то ли от запаха.

— Я забыл, — Стрелок пожимает плечами.

В его голосе нет наглости, нет желания побесить, какое было когда-то. Просто чистосердечное признание и готовность понести за него ответственность: он и правда забыл. Вернее… толком и не слышал, что вчера говорил Каракал. Он, вообще, уже не раз требовал помыться, но у Стрелок банально не видел в этом смысла.

— Забыл… Забыл! — Каракал почти смеется, хлопает об ляжки ладонями, — Потому что ты живешь, как ебаная свинья! Тут находиться невозможно из-за вони!

— И что?

Реально, и что? Он уже чувствует себя трупом. Запаху впору соответствовать.

Каракал рычаще выдыхает. Дверь в комнату тихо закрывается, когда он делает шаг вперед.

— «И что»? «И что»?! Все, блять, надо за тебя делать, ничтожная ты скотина! — его рука крепкой хваткой гидравлического пресса смыкается на воротнике, тянет за собой к раковине. Он ставит Стрелка на ноги одним резким рывком, встяхивая, будто пыльный ковер, — Вчера родным языком сказал тебе: с тобой хочет поговорить Алмаз! Ты, сука, как собираешься в таком виде к нему идти? А? А?!

Тугой струей бьет из крана вода, шипит и плюется. Почти так же агрессивно, как Стрелок, когда она попадает в рот. Каракал наклонил его под струю насильно, надавив на загривок. Его рука такая беспощадная и твердая, что сопротивляться кажется немыслимым.

Вода холодная — нет — ледяная. Она забегает за шиворот, ведет за собой орды мурашек. Стрелок отчаянно вертит лицом, пытаясь отбиться от затекающих в уши и нос морозящих струек. Лицо довольно быстро немеет, перестает чувствовать хоть что-то. Слух притупляется, забитый водным телом, нос непроизвольно сжимается, щекочется и чешется, когда вода пробивается через ноздри дальше в глотку.

— Сколько раз тебя просил: помой свои волосы! Помой свои. Ебаные. Волосы! — с каждым словом на шею давят только сильнее, и вскоре Стрелок распластывается щекой на дне раковины, пока ледяные струи продолжают безжалостно хлестать по лицу, — А ты будто бы специально вывести меня пытаешься, гаденыш!

Наконец, Каракалу надоедает. Таким же бесцеремонным движением он отдергивает подчененного из-под крана, выкидывает на пол. Тот только слабо кашляет, приходя в себя. Мокрая шевелюра комьями грязной пакли лежит на плечах, покрывшихся гусиной кожей под грязно-белой тканью рубашки.

— Тьфу, блять! Животное! — Каракал завершает свое излияние тем, что бросает ему в лицо полотенцем, — Я даю тебе полчаса на то, чтобы привести себя в порядок, ты понял?!

Стрелок ежится. Медленно, будто чахлый больной, он стягивает полотенце с головы. К этому времени Каракала уже и след простыл — только дверь осталась открытой, выставляя его на всеобщее обозрение. Алмаз… хочет с ним поговорить. Зачем?.. Сказать ему, какое он жалкое ничтожество? Он и так только что наслушался, да и сам прекрасно осведомлен. Поднявшись, он кидает короткий взгляд на зеркало и — уф — лучше бы он этого не делал. Последние пару недель он принципиально избегал своего отражения — знает, насколько паршиво выглядит. Потому что это существо напротив он уже сам не узнает. Совсем недавно он ведь был красивым…

К черту. Он хотел умереть достойно, так ведь? На этот немой вопрос ему отвечает хор из бурчания в животе, хруста в костях чавканья тяжелых век. А умереть достойно значит умереть красивым в том числе.

…

Теплые капельки мягко оглаживают плечи и колени, гладят и ласкают. Когда они приземляются на щеки, их почти можно принять за собственные слезы. Слезы, которых Стрелок почему-то лишен, если из него их не выбивают дубинками. Но да ладно… Так тоже хорошо. Нет, правда хорошо. Он даже чувствует себя немного бодрым: вода притупляет боль, смывает с ран запекшееся жжение. Он даже удивлен в какой-то мере.

Слава богу, в душе он сейчас один — у всех остальных линейка. Страшно подумать, что было бы, если бы они увидели его полностью раздетым. Кстати, что интересно, его ни разу не… ну… В общем, позу с ним никогда не меняли, всегда использовали исключительно голову. Почему так, интересно? Может быть, тут типа как в тюрьме? Он мотает гривой, разбрызгивая вокруг себя шматки мутно-бурого мыла. Не хочется об этом думать.

Вместо этих размышлений он втягивает полной грудью пар. Ах-х… А пахнет-то благостно. У них тут, вроде как, самый стандартный шампунь, но как же, сука, хорошо подышать чем-то, кроме собственного пота и застоявшейся мочи в туалетах. Каракал был прав — он действительно был в прескверном состоянии. А сейчас даже как-то вот… Жить захотелось.

Он проводит по своему телу ладонями — от мышц почти ничего не осталось, пусть и тренируется он регулярно. Теперь он просто тощий, жалкий, облезлый дворовый щенок. А раньше ведь по первому требованию мог нюдсы скинуть — буквально кому угодно, вообще было насрать. Его как-то так слили в «Прошмандовки Пенаконии», с чего он ржал похрюкивая, а потом залутал несколько очень приятных свиданок на один раз. Эх, вот время было…

Постепенно нечистоты стекают в слив, теряются среди белоснежной пены и чистой воды. Кожа вылупляется из-под плотной грязно-кровавой скорлупки — она все еще далека от того блестящего молочного полотна, какой была, но выглядит объективно намного лучше. Это немного приятно.

Стрелок даже находит в себе силы чуть-чуть посвистеть себе под нос, пока вытирает голову и натягивает на себя свежую одежду. Она пахнет дешевым порошком, немного жжется, когда соприкасается с кожей, но это все равно во много раз лучше, чем было.

Стрелок мелко вздрагивает, когда дверь отворяется. Сам собой испытывает страх, ожидая, что сейчас его снова зажмут у стены, но вместо Могильщика или Пиро на него смотрят кофейные Каракальи глаза. Проходятся от пят до макушки, оценивая, задерживаются на лице… А потом мужчина будто бы даже улыбается. Или ему показалось?

— Ну вот, другое дело. Почти как новенький, — Каракал кивает ему, слегка хлопает по плечу, подойдя ближе, — Не доводи до греха в следующий раз, да? Все, пойдем.

С этими словами он легонько подталкивает Стрелка вперед, как новорожденного жеребенка. Странно так — почему-то его прикосновения ощущаются заботливыми сейчас. Стрелок даже благодарен в некой мере — все-таки благодаря ему он чувствует себя сейчас не так паршиво, как все предыдущие недели.

К тому же… Когда он в компании Каракала, его напарники не смотрят на него так с такой неприкрытой плотоядностью. Не давят улыбки, даже периодически отводят глаза, делая вид, что вовсе не пялились.

Каракал заводит его в уже знакомый кабинет, и поперек горла тут же встает душный ком: на ковре у стола Алмаза все еще виднеются бледные очертания кровавого пятна. Воспоминания пробивают череп дрелью, вгрызаются в подкорку сознания. Нет, он не должен забывать, где он… Даже если минутно он чувствует себя не при смерти не значит, что все не может измениться в считанные секунды.

— А-а-а, Бутхилл! — протяжно приветствует Алмаз из своего кресла. Сидит к ним спиной, только острые локти торчат с подлокотников, — Каракал, душка, оставишь нас на минуточку?

Каракал не отвечает, не кивает даже. Просто исчезает из поля зрения так резко, будто джинн после закрытия пробки. Был и не стало — по щелчку пальцев. Стрелок даже удивлен его прыткости.

Они остаются один на один с Алмазом. Стрелок напрягается — так, как напрягался тогда, когда вызывали в кабинет старшины в части. Правда, там он чаще всего это делал чисто во имя этикета, а сейчас потому что не по себе. Может быть, придушить скота прямо тут, голыми руками? У него должны быть силы хотя бы на это.

— Ну, как тебе у нас? — голос Алмаза вырывает его из раздумий. Тот медленно, вальяжненько разворачивается к подчиненному, и от одного взгляда на его сиятельную садистичную гримасу начинает ходить ходуном челюсть.

— Нормально, — коротко отзывается Стрелок.

— Нормально, говоришь? — Алмаз ухмыляется, стучит пару раз по своей жирнющей сигаре пальцем в золотом перстне — прямо карикатурный босс мафии, как сам не видит? — А вот ребятам не нравится. Жалуются, что кормят погано, что делать нечего, что качество жизни сильно упало… — он протяжно вздыхает, затягиваясь, почти мечтательно прикрывает глаза, — Что думаешь об этом?

Стрелок пожимает плечами. Немного осмотревшись, он заметил припрятанный под бумагами пистолет. Нет… Тут погеройствовать точно не выйдет. Не в его нынешнем состоянии.

— А я скажу тебе, что я думаю. Я думаю, что тебе пора бы перестать пинать хуи и заняться делом на благо общества, а не просто дырку в моих карманах проедать.

Стрелок фыркает. Он собой заменил ему как минимум парочку уборщиков и поваров и это при учете, что сам не ест нихера. И это он-то дырку проедает? Но он не смеет перечить. Просто смазанно кивает, поджав плечи. Алмаз щерится.

— Вот, в чем твоя проблема по моему мнению, Бутхилл, — продолжает он самодовольно, — Ты думаешь, что ты самый умный. Что можешь перехитрить меня. Но на деле у тебя недостаточно клеток мозга даже для того, чтобы понять, что вот это… — он кивает на кровавый след, — …случилось по твоей вине.

Сердце пропускает удар. А следующий отдается в ушах настолько громко, будто сраную мышцу только что уронили с высоты пары сотен метров. Со здоровенной башни, при этом огрев по морде колоколом. Он замирает, даже моргает будто бы замедленно, пока Алмаз расслабленно растекается в своем кресле, покачивая ногой и самодовольно скалясь.

— Что? Неужели, для тебя это новость? — усмехается он, — Тебе бы стоило поучиться у… Кем он тебе был? Коллега? Наставник, может? — глубокий затяг сигарой. Прогорклый дым заполняет своим душистым запахом комнату. Он тяжелым илистым покрывалом ложится на дно разума, — Он-то почти смог меня убедить, что совершенно не при делах. Я был во-от так близок к тому, чтобы поверить, — он сводит пальцы вместе в насмешливом жесте, — А потом появился ты и оказал мне неоценимую услугу — раскрыл его с потрохами. Ах, за такое я просто обязан был тебя отблагодарить!

Дыхание застревает в горле — тяжелое и хриплое, точно последние душные всхлипы старого радио, тонущего в помехах. Он… убил Андре. Он убил Андре. Он. Убил. Андре. Своей тупостью, своей нетерпеливостью, своей безрассудностью и необоснованным желанием геройствовать…

Он убил Андре.

Он не находит в себе сил ответить или отвести глаз от начальника, который сейчас выглядит так, будто его голова сейчас разломится напополам — настолько у него широкая улыбка. Он смахивает очередную порцию пепла в пепельницу.

— Это я к чему все говорю? Оставил бы ты эту жалкую борьбу, Бутхилл. Я вижу все, что ты делаешь и знаю все, что делал. Такие, как ты, созданы ради того, чтобы такие, как я, говорили вам, что делать. Иначе вы натворите делов, что не расхлебаешь.

— Почему тогда просто не убьешь меня? — шепчут онемевшие губы сами собой.

Алмаз в ответ ухмыляется.

— Посмотри вокруг, Бутхилл! Я ж не просто так спрашивал про условия содержания. И ребята тоже меня спросили, когда пришлось урезать бюджет из-за твоей выходки. Так что… — он пожимает плечами, изображая свое бессилие, — …поживешь, пока не отработаешь долг. А там уж как карта ляжет.

Сука, это все очень сильно имеет смысл… Новые системы безопасности, парочка убитых им работяг, «подарки» на шею и в рот… Это должно было выйти в копеечку. Волосы встают дыбом: на голове, на руках, на ногах, даже в носу, кажется, тоже. Блять…

— Так что будь паинькой. Завтра Каракал даст тебе твою первую полноценную работу. Постарайся сильно хотя бы на ней не провафлиться, хе-хе…

Пока Стрелок разворачивается, чтобы покинуть помещение, Алмаз вновь окликает его.

— Слышишь, Бутхилл! Подай мне бутылочку из минибара. Мне вставать ленивенько.

— Какую? — шепотом спрашивает Стрелок, будто не у Алмаза вовсе. Хотя… Это был тупой вопрос. Как и все, что он делает, видимо. Потому что, развернувшись и встретившись лицом к лицу с точеным стеллажом, он видит там лишь один тип напитка: Шива Рыгал, восемнадцать лет выдержки.

…

— Ну? Поговорил? — осведомляется Каракал, все это время ожидавший его на выходе из кабинета.

— Поговорил, — отзывается Стрелок лаконично. Разговор с Алмазом отрубил в нем какую-либо связь с реальностью, и теперь он чувствует себя высохшим пучком бурьяна, безвольно качающимся в такт любому взаимодействию без какой-либо на то мотивации или причины.

— Все усек?

— Все.

— Хорошо. Тогда пойдем.

Они заходят в уже привычную качалку, разве что в этот раз в ней всего пара людей, помимо них двоих. Это, в принципе, нормальная ситуация — мало кто качается сам по себе, им и тренировок вполне хватает. Кстати о тренировках… Каракал подводит его к одному из манекенов.

— Догадаешься, зачем я тебя сюда привел? — осведомляется он.

Стрелок только мотает головой. Догадаться-то нетрудно, только желания совсем нет. Вместо этого хочется прямо сейчас лечь на этот матрас и испустить дух. Каракал закатывает глаза и будто бы посмеивается своим вельветовым басом.

— Давай, включай думалку, она сейчас пригодится. Я много наблюдал за твоим стилем боя и, должен сказать, я под впечатлением. Из тебя получится отличный убийца — даже учить сильно не надо, только точки отработать.

Стрелок кивает. Вроде бы и слушает, а вроде смысл забывается, как только слова достигают ушей. Каракал склоняет голову на бок, изучая его реакцию.

— Ты убивал когда-нибудь, Бутхилл? — кофейные глаза прищуриваются, будто пытаются насильно вытянуть из-под его безразличной, поникшей личины реакцию.

— Нет.

— Как же! — мужчина задорно гаркает, — Уж мне-то можешь не врать.

— Я и не вру, — Стрелок пожимает плечами, — Один раз пристрелил террориста, но это все.

— А как же наши ребята? - допытывающе щурится Каракал.

— Ваши... Ваши не люди.

В этот раз Каракал заходится уже искренним, громким смехом, который разносится по всему залу, привлекая внимание зевак. Он даже за живот хватается — настолько его повеселили эти слова.

— Какой ты лицемер, оказывается, Бутхилл, — смахнув слезинку с глаза, пыхтит он, — Но лицемер ты или нет — значения не имеет. Если человек способен переступить эту черту — а уж тем более потом найти себе оправдание — то он абсолютно точно не «спаситель», каким ты себя мнишь. Но да ладно, у тебя будет время потом об этом подумать. А пока давай поработаем над твоей техникой, — он подманивает Стрелка пальцем. Когда тот подходит, тычет в заднюю часть головы болванчика, чуть выше шеи, — Скорее всего, ты не один раз слышал раньше фразу «туда-то старайся не бить, потому что могут быть непоправимые последствия». Было?

— Угу, — отзывается Стрелок отрешенно. Очень противно сейчас это все слушать, но и сопротивляться не хочется.

— Во-от. Забудь это все. Теперь твоя работа — бить как раз по тем местам. Например сюда, — он вновь тыкает в манекен пальцем, — Эти приемы, понятное дело, на напарниках отрабатывать ты не будешь, но вот, пожалуйста, «Васька» помутузить можно. Этот удар может мгновенно вырубить человека, если правильно исполнить, кстати. Дальше… Висок. Хороший удар в висок — это почти гарантированная смерть.

— Я знаю… — полушепотом отвечает Стрелок. Ему даже смотреть не надо, чтобы понимать, о чем идет речь. Потому что когда-то ему это объяснял Андре с абсолютно полярным посылом.

— Знать недостаточно, юнец. Нужно еще и применять успешно. Поэтому сейчас я тебя быстренько прогоню по теории, а дальше будешь оттачивать точность. Так, дальше… мочевой пузырь…

…

Так и прошел остататок дня. Сначала он бил болванчик под надзором Каракала, затем пошел на тактическое учение — его первое за все время нахождения в подземке. Что интересно, обсуждали темы, которые он обычно за обе щеки зажевывал и добавки просил, но сегодня все они просвистели над его головой, как шальной камень из рогатки. Все естество было исполнено первобытного отчаяния, с которым он был не в силах совладать. Он такой… идиот. Все, чего он хотел — это защитить близких людей. А в итоге не просто не защитил, а приговорил к плахе. Господи, он просто безнадежен…

Ватные ноги плетутся по коридору с такой неохотой, будто идет он по вязкой грязи. Губы беззвучно повторяют молитвы. Это не какие-то заученные псалмы, а скорее… Неконтролируемый поток сознания, который может быть кто-то и услышит, а может быть и нет. Стрелок надеется, что услышит. Что услышит Андре и простит его за то, что он натворил.

!

Он не сразу осознает, что проиходит, когда его затаскивают в уборную. Перед лицом маячат уже до боли знакомые ядовитые улыбки напарников. Т-твою же… Он сейчас завоет. Буквально, как волк на луну, от бесконечной безнадеги, захлестнувшей голову. Вот такой жизни он заслуживает как ничтожный, жалкий, отвратительный предатель. Человек, которому нельзя включать голову. Человек, который не создан для собственных решений.

— Ой, посмотрите на него! Мамин симпотяга! — Пиро закидывает руку на его плечо, — Ты чего же, думал от нас спрятаться? Мы видели, как ты в качалке сныкался, крысеныш!

— Нет, просто Каракал позвал тренироваться, — обессиленным эхом себя самого отвечает Стрелок. Он уже сам встает на колени — его не надо толкать, на него не надо давить. Он уже смирился, — Давайте побыстрее. Я устал.

Единственная бровь Пиро съезжает к переносице, изображая непонимание. Остальные тоже, судя по всему, удивлены. Могильщик первым выходит из ступора. Он подходит ближе и отвешивает Стрелку пощечину — звонкую, но как будто бы уже не такую болезненную, какие были раньше. Может быть, просто привык.

— В смысле, эй! Ну-ка просыпайся! Где эмоции, где страсть?! Как ты собираешься веселиться с таким настроем?!

— Расскажи мне анекдот. Может, посмеюсь, — кисло парирует Стрелок.

Мужчину над ним это окончательно выводит из себя. Еще одна пощечина, точно волны на воде после блинчиков, вибрацией растекается от щеки. Звенит в ухе, простреливает мигренью в виске, тянет в шее… Но ему так насрать уже. Пускай делают, что хотят.

— Ну же! Ну же, поплачь! — гогочут семь ртов как один. Какафония хрюков, стонов, хрипов — адская мелодия, диссонанс ужаса, который он постепенно слышит все меньше и меньше.

Угасает и боль. Когда ему с силой наступают на ляжки, когда хватают за шею, придушивая, когда бьют в грудь и в лицо. Когда дергают за ошейник, заставляя иссохшиеся мышцы предельно сильно сокращаться. Когда давится собственным голосом, кусками языка, соплями и слюной. Ребра заживут, нос он себе вправит, раны зарастут… но свои ошибки ему не исправить уже никогда.

Когда мужчинам надоедает его флегматичность, они решают работать с тем, что есть. Вновь ставят в рот расширитель, хотя казалось бы — зачем? Он слишком подавлен, чтобы пытаться воспользоваться зубами. Даже самая кусачая собака… бывает покорной.

Теплые струи спермы на лице, от которых слипаются ресницы. Грубые толчки в горле, от которых завтра с утра опять будет охрипший голос. Глухая боль по всему телу, которую придется игнорировать на тренировках. Вот так… как он и заслуживает. Поплакать бы, да не выходит. Отрубиться бы, да не получается. Просто… мягкая водная гладь бесконечных тошнотворных звуков и чувств, с которыми он постепенно срастается воедино.

!

— Так! Ну-ка разошлись! — в жужжание стонов и смешков внезапно врывается голос, которого тут раньше не было: строгий, низкий, приказной. Он затыкает их всех мгновенно, как удар горна, выдергивает Стрелка из почти сожравшего с головой беспамятства.

Он промаргивается. Клочья белой жидкости лезут в глаза, мешают понять, кто же перед ним. Мускулистая фигура между тем присаживается перед ним на корточки — так, как всегда это делает.

— Ай-яй-яй… Такую красоту испортили, — Каракал цокает языком, качает головой из стороны в сторону.

Его толстые пальцы с коротко стриженными ногтями осторожно подхватывают лицо Стрелка, заставляя его дернуться впервые за вечер. Не оттого, что больно или страшно, а оттого… что это внезапно нежно. Нежнее всего, что было за последнее время. Так нежно, что он забыл, как это ощущается. Так нежно, что почти не верит, что не спит. Почему-то… невыносимо сильно хочется потереться щекой об эту руку.

— Забрать тебя, мальчик? Сделать так, чтобы это прекратилось? — вкрадчиво спрашивает Каракал, бережно стирая сперму с его лица большим пальцем.

Прекратилось… Это может прекратиться, да? Наверное, это эгоистично. Наверное, это та казнь, к которой он приговорен за свои грехи. Наверное, он не имеет права сейчас согласиться — это наказание за то, что он живет жизнь за кого-то, кто умер по его вине. Вот только это… так ужасно больно. День за днем… Невыносимо.

В этот раз вместо плевка на ботинки мужчины приземляются две чистые, хрустальные слезинки. Так, как хотела стая грифов. Так, как хотел он сам. Из глаз льются водопадом обескровленные, выжатые до последней капли слезы. Горькие, болезненные, тяжелые… Он сам бросается с объятиями на Каракала, сжимает настолько сильно, что щелкают локти. Вряд ли он сможет взглянуть своей семье, друзьям и коллегам в глаза так же, как делал раньше. Если вообще сможет.

— Пожалуйста… Пожалуйста, забери… — голос сходит на болезненный, сиплый шепот, задушенный рыданиями. Горячие слезы смешиваются на рубашке мужчины вместе с соплями и остатками чужой спермы.

— Ну-ну… Сначала надо-

Каракал пытается отстранить его от себя, но Стрелок цепляется за его одежду так, будто от этого зависит его жизнь. Он… теплый. Он не участвует в объятиях, но это все равно ебучая небесная мана после месяцев боли и голодовки. Просто… чуть-чуть человеческой ласки. Умоляю. Совсем немножко. Скажи, что я достоен чего-то, кроме бесконечных мучений.

Каракал громко вздыхает. Когда он начинает вставать, Стрелка бросает в мгновенную панику и холодный пот, но тут же эти эмоции пресекают на корню. Мужчина бережно подгребает его под себя, прижимает к груди. Ему это так легко дается… Обычно Стрелок всех на руках носит. А тут… он внезапно стал маленьким, легким и нуждающимся в защите. Залитым слезами и готовым забраться под крыло того, кого презирал до глубины души.

Им не смеются и не улюлюкают вслед, когда они оставляют камеру его пыток позади. Или Стрелок просто не слышит, потому что сейчас все, что его интересует — это звук биения чужого сердца. Тепло, крепкие объятия, размеренное дыхание… Что-то хотя бы отдаленно напоминающее попытку утешить.

…

Каракал занес его в свою комнату и уложил на кровать. Она оказалась просторной и мягкой — в сравнении с ней его собственная койка была все равно что голый пол. Ему пришлось насильно отцеплять Стрелка от себя — тот впился в рубашку, зарылся в плечо носом, хватался за талию ногами. Так страшно было упустить эту мимолетную возможность…

— Ты как давно ел последний раз? — осведомляется Каракал, пока поправляет свою одежду.

— М… — Стрелок всхлипывает, трет лицо руками, точно истеричный младенец, — М-может быть, на прошлой неделе? Я не знаю.

— Так, понятно, — отвечает Каракал после недолгой паузы на размышления, — А ты что ешь вообще?

— А, ну… Все, наверное.

— Что-то не похоже на «все», — он фыркает, скрещивая руки на груди, — Ладно, я что-нибудь придумаю. Ты пока… — он замирает возле двери, явно взвешивая то, насколько рациональным будет оставлять пленника одного в своей комнате, — …тут посидишь, да?

— Угу, — Стрелок кивает. По-хорошему, он бы здесь мог найти, скорее всего, и оружие, и документы, и, может быть, какой-нибудь способ выбраться, но…

— Молодец. Свет тебе выключить?

— Да, пожалуйста, — одними губами мямлит он.

Комната погружается в полную темноту. Боже… Это так хорошо. После назойливой, мигающей тусклым подобием света лампочки в его комнате и режущего глаза дневного освещения, настоящий мрак ощущается, как самое что ни на есть благословение. Стрелок откидывает голову на подушку. Крайне вероятно, что Каракал выключил свет, чтобы он не мог пойти шариться по вещам, но… он бы так и так не пошел. Потому что, стоит ему расслабиться, тело мгновенно бросает в глубокий, забвенный сон.

…

Разбудило его мягкое касание до плеча и щеки — Каракал сидит на кровати, перебирая его волосы. Стрелок даже дергается, не сразу поняв, где он и что случилось, на что мужчина будто бы умиленно смеется.

— Вот, держи, — в нос суют пластиковую ложку и тарелку, наполненную мутноватой жидкостью.

— Это… что? — он принюхивается так, будто впервые в жизни видит еду. Зараза… Пахнет-то реально хорошо. Железы моментально нацеживают ему полный рот слюны.

— Впервые суп видишь? — фыркает Каракал.

— Нет, просто… Не знаю, неожиданно как-то.

Он бы сейчас так хорошо захавал стейк, сука. Или ребрышки — его отец просто крышесносные делает, с острым соусом. Блять, чуть ложку не выронил от мыслей о них. А тут вот… суп. Даже обидно немного.

— А кто тебе виноват, что ты не жрешь нихера? Теперь первые пару дней будешь на супах сидеть, чтоб организм не угробить.

Стрелок закатывает глаза. Его на ежедневной основе в живот пинали, а тут от еды вдруг должен откинуться. Смех. Но да ладно…

Ложка мелко вздрагивает, когда касается губ, разбрызгивая мельчайшие капельки бульона на одежду. Просто… не думать о том, что было в этом рту часом ранее. Ох- вау. Это очень вкусно. Солененько, свежо, немного кисловато от томатов… Господи, это рай. Он подносит тарелку ко рту, норовясь выпить все залпом, но живот тут же бунтует, грозясь вернуть еду отправителю. Он едва не разливает содержимое, когда скрючивается в уже привычном рвотном позыве.

— Тихо, тихо… — Каракал придерживает миску, гладит его по спине, помогая расслабиться, — Глотай маленькими порциями, чтобы плохо не было.

Стрелок недовольно фырчит, ерзает, но повинуется. Приятное тепло разливается по системе с каждой ложкой, кусочки овощей крошатся на зубах, нежно обволакивая язык. С новыми глотками его тело как будто бы оживает, будто расправляющиеся лепестки чахлой розы после контакта с водой. Как же хорошо… Он почти готов замурчать.

Он расслабленно вздыхает, прикрыв глаза, когда заканчивает тарелку. Если честно, это было даже слишком много для него — теперь на дне желудка поселилась тянущая тяжесть, от которой тут же начинает клонить в сон. Он широко зевает, раззявив пасть.

— Все? Наелся? — Каракал принимает пустую тарелку из его рук, ставит ее на тумбочку рядом.

Все-таки Стрелок был прав — опция приглушить свет тут есть. Просто ему лишний раз глаза пырить не положено. Он кивает.

— Спасибо. А… Сколько времени? — только сейчас он соображает, что совершенно перестал считать время в привычных единицах. Он не знает, во сколько встает и ложится, сколько длится его рабочий день… Все определяется исключительно распорядком.

— Два ночи. Отбой уже был.

— А во сколько у нас отбой?

Каракал тихо смеется. Кажется, он и правда находит его неосведомленность очаровательной.

— В полночь. Поэтому давай, раздевайся, я тоже хочу спать.

Стрелок непонимающе моргает, колеблясь. Они что… будут спать вместе? Хотя имеет смысл… Он даже, будто бы, не совсем против. Хочется обнять хоть кого-то, даже если это блядский Каракал. Хотя почему «блядский»? Стрелок сам такой же мерзкий, низкий ублюдок и убийца. Пожалуй, в этих объятиях ему и место.

— Я думал, старшие на ночь либо уходят домой, либо работают.

— У меня сегодня нет работы, — тянет Каракал расслабленно, пока снимает с себя одежду. Сначала на пол падает его пиджак, затем рубашка… Етить же… Он реально, блять, машина. Даже не трактор, а такой самосвал, который в каньонах работает. У которого одно колесо ростом с легковушку, — А живу я здесь.

— Почему? — Стрелок и правда озадачен. Когда его только наняли, прямо сказали, что после продвижения по службе снимут наложенные ограничения, позволят покидать комплекс тогда, когда захочется. А уж к кому-то настолько важному, как Каракал, даже вопросов быть не должно, если выходит.

— Что «почему»? — усмехается мужчина. Он уже полностью разделся, открывая вид на свои плотные, крепкие мышцы и заросшую лесом темных волос грудь. Стрелок нервно сглатывает. Эта махина, наверное, весит раза в два больше него.

— Ты же можешь выходить, когда хочешь. Зачем тебе жить в комплексе?

— А зачем жить вне комплекса? У меня тут все есть. И будет то, что захочу, — Каракал добродушно фыркает, тянет к нему руки — устал ждать, пока Стрелок разденется сам. Как только его пальцы цепляют первую пуговичку, тело тут же взбунтовывается, разражаясь истеричными мурашками.

— Н-не надо! Я сам, — он стягивает рубашку быстро, будто надеется как можно скорее содрать пластырь. Чтобы отвлечься, он продолжает беседу, — Не знаю, просто… Своя квартира, личное пространство, какой-то уют и вот это все… — бормочет он, пока дерганными движениями стягивает брюки. Вообще, им выдают пижаму, но, видимо, сегодня не положено, — Тебе разве этого не хочется?

Каракал пожимает грузными плечами.

— Мне уже уютно. И мое личное пространство никто не нарушает. В мою комнату не ходит даже Алмаз.

— Во-от как… — выдыхает Стрелок протяжно. Его голосу подпевает мерное шуршание падающих на пол штанов. Что ж… Теперь он полностью голый. И ему абсолютно не нравится то, с каким интересом Каракал изучает его фигуру глазами. Ну да ладно, чем черт не шутит…

Он забирается назад в кровать, Каракал ложится рядом. Он тут же подминает Стрелка под себя, закинув на него свою тяжеленную ногу, и утыкается в его волосы носом, довольно мыча. В какой-то мере… эта поза приятная, если честно. Этот вес заземляет и успокаивает, биение чужого сердца, отдающееся в спину, похоже на умиротворенное тиканье часов. Одеяло мягкое, пушистое, обволакивающее со всех сторон заботливым объятием.

— Каракал… — зовет Стрелок тихо, пока они еще оба не уснули.

— М?

— А сколько ты работаешь на Алмаза?

— Э-э-э… — мужчина медлит, будто и правда пытается мысленно посчитать, — …всю свою жизнь.

— И сколько это — вся твоя жизнь?

— Блять, попроще что-нибудь спроси, — усмехается Каракал, зарываясь в его шевелюру носом поглубже, — Начал, когда мне было семнадцать. А сейчас… Не знаю, что-то около сорока? Я давно не считаю.

— Как это тебя наняли в семнадцать? — продолжает докапываться Стрелок. Разве что он это делает не с намерением извлечь какую-то выгоду из полученной информации, а просто потому что пытается хоть как-то осмыслить картину, в которой придется существовать.

— Меньше знаешь — крепче спишь, — будто в подтверждение своих слов, мужчина протяжно зевает, причмокивая на конце, — Кстати об этом, спи давай. Завтра много работы.

Стрелок не смеет спорить. Он уже узнал больше за сегодняшний день, чем за предыдущие пару месяцев. Стоит быть благодарным. К тому же… Когда Каракал прижимает его к себе покрепче, легонько качая из стороны в сторону, он чувствует себя действительно спокойно, будто на руках у родителя. Словно… ему прощают его ошибки.

Занавес век, наконец, закрывается, позволяя организму уйти на антракт и насладиться в кой-то веке благостной негой забвения.

___________________

Перед Какавачей сейчас стоит крайне непростой выбор: либо пошутить и разрядить атмосферу, но потенциально угробить их хрупкую ментальную связь, либо погладить, пожалеть и таким образом эту связь углубить, но при этом нахуй свести тон повествования во мрак и депрессию. И как будто бы ничего из этого не является хорошим вариантом.

— О чем думаешь? — Бутхилл отрывает его от мук выбора тем, что протягивает сигарету. Забавно, что до сих пор он принципиально не хотел курить в помещении, но в этот раз предложил сам.

— Да… Пытаюсь правильные слова подобрать, — признается Какавача.

— Для чего? — мужчина фыркает параллельно щелчку зажигалки.

— Ну, знаешь… очень сложная тема. Не хочу звучать так, будто насмехаюсь над этим опытом или что-то такое…

— Насмехаешься? А что ты такого хотел сказать?

— Не сказать. Сделать, — Какавача мотает головой, а потом, украдкой кинув любовнику заискивающий взгляд, продолжает, — Я, э… Я хотел попробовать откопать твой слив в «Прошмандовках».

Бутхилла прорывает. Он давится дымом, сгибается напополам, потом распрямляется снова, запрокинув голову. Гогочет настолько сильно, что на уголках глаз начинают собираться слезинки, а голос начинает свистеть и теряться в хрюках.

— Б-бля… Не надо… — чуть отдышавшись, просит он слабо.

— Почему? — Какавача замирает с телефоном в руках. Эта реакция выглядела как согласие, а потому он уже пролистал половину стены, пока партнер успокаивался.

— Потому что я там общаюсь как такой спермотоксикозник, что мне стыдно будет потом тебе в глаза смотреть.

— Да ты и сейчас… — полушутит он, все еще не прекращая смахивать все более и более старые посты пальцем.

— Не понял, — Бутхилл наигранно хмурится, тянется к нему, — Ну-ка дай сюда!

— Э-э-э, нет! — Какавача визжит сквозь смех, заваливается на диван, пыхтя в отчаянных попытках отбиться, — Давай я обменяю его на свои старые посты!

— У тебя там нет такого кринжа, это неравноценный обмен!

Бутхилл вжимает его в диван, вслепую пытается выхватить из вскинутой вверх руки телефон, пока мягко покусывает губами шею и ухо, игриво рыча. Какавача приобнимает его бедра ногами, довольно хихикая и прикусывая челюсть в ответ. Его так разнежило в процессе, что он и забыл сопротивляться, и вот девайс уже победно красуется в ладони любовника. Тот довольно скалится, откладывает его на столик рядом. Какавача надувает губки.

— Будто бы я от тебя кринжа раньше не видел, — бурчит он.

— Хей! Я тут пытаюсь наши отношения спасти! — сипловато защищается Бутхилл, пока водит по его неровно вздымающимся груди и животу кончиками пальцев.

— Спаситель нашелся! Ты мне пеплом диван засрал! — Какавача фыркает, переведя взгляд на дотлевающую жопку самокрутки в металлических пальцах, во время игрищ покоившихся на спинке дивана.

— Я пропылесошу, — примирительно тянет Бутхилл. Он тушит бычок об тарелку и помогает партнеру сесть.

Какавача только фырчит, но чисто из наигранной вредности.

— Я все равно сам потом найду…

Любовник только поверженно машет на него рукой.

— Делай что хочешь.

И вот как-то… после этого всплеска эмоций стало кисловато. Ведь… Бутхилл во время БДСМ сцен говорил приблизительно то же самое: «Это то, чего я заслуживаю». И очень сложно найти подходящие слова для человека, который узнал, что виновен в смерти близкого. Хотя Какавача… Какавача понимает. И именно поэтому он знает, что нет в мире такой фразы, которая могла бы закрыть в груди дыру, которую проел в себе сам, точно жертва аутоимунного заболевания. Поэтому он решает успокоить так, как умеет: наваливается на партнера плечом, мягко целует в щеку, сплетает его пальцы со своими веерочком.

— Хочешь, сделаем перерыв? Нам все равно обоим надо ополоснуться.

___________________

Стрелок просыпается оттого, что кто-то трясет его за плечо. Не сильно, но весьма настойчиво. Под веки забирается тусклый свет, тело лежит на простынях неподъемным грузом. Где он? Точно не у себя в комнате. Тогда… В-вот черт! Он подскакивает, путаясь в одеяле, пока беспорядочно дергает ногами.

— Воу, полегче! Ты чего? — удивленно спрашивает Каракал, сидящий на краю кровати. Он уже полностью одет, в руках дымящаяся тарелка с кашей, от которой тянет сытненьким маслицем.

— Н-ничего. Потерялся просто… — Стрелок трет заспанные глаза кулаком, приходя в себя. За дверью уже слышится разрозненный гомон снующих туда-сюда работяг, — Сколько времени?

— Одиннадцать почти. Ты проспал построение, — с притворным укором констатирует Каракал, а затем сует ему под нос завтрак, — Но не парься, один раз я разрешаю. Но вот завтра придется встать вовремя.

Стрелок тяжело выдыхает, успокаиваясь. Он не совсем уверен в том, как стоит относиться к этой всеподавляющей заботе — после сна и еды голова немного прочистилась, и теперь он снова смотрит на старшего с недоверием. Однако кашу принимает и, обжигая губы, принимается закидывать в себя — желудок, наконец ощутивший живительное касание нутриентов, зажил своей жизнью и теперь чуть ли не как пылесос втягивает в себя все, до чего дотянется. Каракал смотрит на это с нескрываемой снисходительной улыбкой.

— Н-да, храпишь ты, конечно, будь здоров… — подмечает он задумчиво, — Даже громче меня. Я и не думал, что это вообще возможно.

— Сорян, наверное, — отзывается Стрелок между чавканьем. Реально, сказал так, будто ему самому это нравится… Но делать акцент на том, что за это надо благодарить Могильщика, он не будет.

— Да похуй. Беруши куплю или еще что… — продолжает размышлять вслух мужчина, — Давай лучше я в курс дела тебя введу по сегодняшней работе.

Стрелок навостряет уши. Вот это уже интересно…

— Короче. Сегодня не будет ничего особо сложного: поедете с остальными понюхать, чего там происходит у парка. Слышал же, что там «Гончие» шныряют?

— Что-то такое было, да, — припоминает Стрелок.

Каракал дожидается, пока он проглотит, а затем отвешивает крепкую оплеуху. Назидательную такую, отцовскую, но у него настолько мощные руки, что от одного шутливого шлепка вполне может переломиться хребет.

— Ау! За что? — Стрелок поднимает на старшего полные кислого непонимания глаза, обиженно сопит.

— Потому что слушать надо внимательнее, что на построениях происходит, оболтус, — твердо отвечает собеседник, — У рынка они, а не в парке. Построения как раз и созданы для таких балбесов, как ты, чтоб вы знали, что вам делать. Завтра будешь рапортовать мне, что услышал, понятно?

— Так точно, — хмуро бурчит Стрелок, заглатывая остатки каши.

Каракал между тем принимается рыться по ящикам у противоположной стены. Да уж… Уютом тут и не пахнет. Стены настолько голые, что их бы вырезали для показа в кинотеатре — тут тебе не безобидная обнаженка и сосок на секунду в кадре, тут прямо неприкрытые гениталии во весь экран — компьютерный стол, заваленный бумагами, несколько стеллажей с разнообразным содержимым от безобидных кактусов до, блять, коллекции метательных ножей на витрине, здоровенная плазма… И, внезапно, гитара.

Уже через минуту Каракал приносит ему набор одежды: простые футболка и толстовка. Штаны по размеру в его гардеробе искать стопудово бесполезно.

— Ты играешь? — интересуется Стрелок, пока натягивает их на себя.

— А? Ну так, немножко. Раньше играл. А потом не до того стало, — незаинтересованно откликается Каракал, — А что?

— Ничего. Просто я сам играл периодически.

— Вот как? — Каракал удивленно вскидывает брови, — Для меня сыграешь?

Стрелок морщится, оглядывая свои синие, кривые пальцы на правой руке. И захочет не сыграет, бля… Каракал тоже замечает их.

— М? Они тебе мешают?

— Да, надо бы отрезать, — фыркает Стрелок флегматично.

Каракал подходит ближе, наклоняется, чтобы рассмотреть их получше.

— М-мда… — с пониманием выдыхает он, — Ты ж с этими культями и стрелять нормально не сможешь. Я поговорю с Исмаилом, чтоб подлатал тебя.

— Э-э, я пошутил! Не надо ничего резать! — Стрелок отдергивает руку.

— Резать пока рано. Сначала просто переломаем, — он твердо, жизнеутверждающе хлопает подчиненного по плечу, — Все, давай. Вкинулся и погнал, тебя уже ребята ждут.

…

Пока ехали до места, Каракал наглядно пояснил, что да как: возле рынка засели «Гончие», надо посмотреть, что да как, а именно: постараться определить, кто гражданский, а кто «ихний», попытаться определить, с кем они работают, в чем их цели, а потом составить карту для штурмовой группы. Работа, как он и сказал, несложная, но, сука, скучная — хоть вешайся. Хотя это, объективно, самая важная часть любой операции, все равно, Стрелок бы лучше картошку копал.

Но сегодня ничего не может испортить ему настроение, потому что он в кой-то веке вдохнул свежего воздуха. Даже все травмы как будто бы разом прошли от одного вдоха — так стало светло, легко и непринужденно… Правда, выводили его из комплекса и везли до точки все еще с мешком на бошке, но это не так страшно — едва он вышел из машины и ощутил солнечный свет на коже, едва заслышал вдалеке людской галдеж, сердце тут же затрепетало а глаза напитались счастливым блеском.

Рынок тут здоровенный: множество рядов, наполненных всякой всячиной. У них за городом такие сборища не редкость — разве что там немного более камерно и… цивильно. Потому что тут чуть ли не на входе стоит небольшой ломбардик, тут и там раскиданы будочки, торгующие техникой по подозрительно низким ценам, куча мужиков циркулируют между рядами, предлагая незарегистрированные симки… Ну и грязно, конечно. Ужасно грязно. Крыс под стойками невооруженным глазом видно. И очень сильно пасет гарью.

Их группа рассредотачивается по местности: Могильщик и Ржавый уходят сами по себе, а вот Пиро наказали следить за Стрелком. Блестяще… Но да ладно. Наплевать. Даже в его компании послушать что-то, кроме разговоров о том, кто, кого и как прирезал, уже услада для уха.

Так они и прогуливаются между рядами, глазеют на ассортимент. Пиро не отступает от него ни на шаг, бдит и чуть ли в жопу нос не сует, на что Стрелок только показательно закатывает глаза. Слава богу, никаких лишних разговоров у них не возникает, это радует. Правда, и ничего дельного они не находят: туда-сюда, туда-сюда, как заводные обезьянки. Патрулируют, слушают и слушают, где-то пытаются завести разговор, но не узнают ровным счетом ничего полезного. Где-то там сахар подорожал на десять кредитов, у кого-то собака ощенилась, у кого-то дочь замуж вышла… И по «Гончим» — полный глухарь. Через пару часиков оба начинают зевать.

— Слышь, Бутхилл, — окликает его Пиро.

Стрелок даже опешивает на секундочку. Весь день молчали как воды в рот набравшие, а тут вдруг «слышь».

— Чего?

— Я сбегаю до ларька за сигами. Если пацаны спросят, прикроешь?

Это напрягает. Почему это Пироман вдруг решил оставить его одного? Каракал же строго-настрого запретил это делать. Но вслух все-таки соглашается — ему только на руку, если ему дадут личного пространства.

— Без б.

В ответ напарник хлопает его по плечу и растворяется в толпе. Стрелок грузно выдыхает. И что он должен вынести из этой ситуации?.. Насрать. Он и сам вполне себе может с этой работенкой справиться — не новичок. Поэтому он просто продолжает маневрировать между палатками, пока его внимание не привлекает… на удивление не ядовитый запах. Пахнет душистым, начиненным специями мясом, и особенно выделяется на фоне всей остальной баланды, что тут продают. Не в силах совладать с убедительными мольбами желудка, он подходит поближе к стенду чуть поодаль, за которым стоит румяная, пухловатая старушка. Она умело жонглирует выходящими из пароварки булочками — бледноватыми, но даже на вид мягкими, как пуховая подушка. Стрелок сглатывает обильную порцию слюны.

— Чего? — заметив его, женщина лучезарно улыбается, — Интересно, малец?

Стрелок робко кивает, точно потерявшийся школьник. Почему-то говорить с кем-то обычным так непривычно и дискомфортно…

— А что это? — все-таки выдавливает он из себя. Уф… Ну и голос у него. Как лязганье несмазанных металлических ворот.

Женщина тоже подмечает это и морщится.

— Ба! Сразу видно, местный. Такой мелкий, а уже прокурил все горло, — подмечает она то ли с сочувствием, то ли с осуждением.

Стрелок мотает головой.

— Я не курю. Это… после травмы.

— А-а-а! То-то я думаю, тощий, как скелет, бедолага! — она сердобольно всплескивает руками в коротких одноразовых перчатках, — Чего случилось с тобой?

— Да… — Стрелок тушуется, не в силах подобрать убедительную ложь, — …знаете, жизнь помотала. Только вот из больницы.

— А это на шее у тебя одна из новомодных «лечилок», значит?

Он невольно вздергивает руку вверх, пряча ошейник за воротником. Зараза… Нельзя, чтобы его видели. Но в то же время это не его вина, что вся одежда Каракала ему велика на несколько размеров.

— Типа того. Помогает с дыханием.

— Во-от оно что! — пока они общаются, старушка продолжает замешивать новую порцию теста уверенными рывками — явно не первый год этим занимается. Даже завораживает, — Ну и правильно, что не куришь! Если проблемы с дыханием, то это смертный приговор! У меня, знаешь, зять астматик был, а все равно пыхтел как паровоз! В итоге и преставился до того, как внука своего увидел, царствие ему небесное! А так хороший парень был — в дочери души не чаял, на руках носил, как королеву. И работящий такой! Тоже тут на рынке держал палаточку — продавал телеви… Ой, что это я заболталась, язык как помело на старости лет! — она одергивает себя и показательно прикусывает язык.

Стрелок ухмыляется с пониманием. Ворованные телевизоры это были. А бабуля пусть не стесняется, рассказывает… Ему это только на руку. Во всех смыслах. Он подходит ближе и с интересом заглядывает на ее доску, любуясь ловкостью.

— Вы не против, если я посмотрю?

— Не против конечно, малец! Я ж для того тут и стою, чтоб люди видели: у меня все свое, все натуральное! Все делается ручками и с любовью! А тебя, кстати, как звать?

— Э… Эрен, — кашляет Стрелок первым, что пришло в голову.

— О, мы с тобой на одну букву начинаемся! — восклицает женщина. Теперь, раскатав тесто, она начинает заворачивать в него начинку — смесь из какого-то мяса и зелени, — А я баба Эля! Ну, Эльвира. Это там от названий каких-то духов пошло, уже не помню, каких точно. Но звучит волшебно, согласись, а?

— Просто сказочно, — соглашается Стрелок. Она так сильно напоминает ему его маму — такая же неугомонная, резвая и с несломимым стержнем, — Так что Вы готовите?

— Национальное блюдо с Лофу Сяньчжоу — бао! Ты попробуй, они такие мягкие и сочные!

Стрелок вздыхает. Он бы отдал руку — правую, на ней все равно пальцам пизда — за то, чтобы их попробовать, но ему пока что деньги не положены. Поэтому он поджимает губы и мотает головой. Женщина в ответ свешивает голову набок, ухмыляется.

— У тебя денег нет, да? — она щурится.

Стрелок растягивает губы в виноватой улыбке, больше похожей на гримасу боли.

— Что, так заметно?

Баба Эля только рукой на него машет, заливисто хохоча.

— Ни капельки! Но даже если ты врешь, мне одной булочки не жалко. Потом все равно за добавкой вернешься — и тогда я сдеру с тебя втридорого! На, налетай.

С этими словами она протягивает ему пышную булочку размером чуть ли не с его ладонь. Стрелок виновато опускает глаза, принимая угощение. Он бы… правда очень хотел вернуться. Если вдруг их снова отправят в этот район, он с удовольствием купит у нее все бао. А на вкус… Бля, на вкус это рай. Мягенькое, тающее на губах, точно сладкая вата, тесто, щедрая порция сочного мяса, обваленного в специях, нотка землистости от трав…

— Баба Эля, ты крутая… — только и может протянуть он, не поднимая глаз.

Женщина в ответ смеется только громче и переливистее. По голосу совсем не скажешь, что вся седая и в морщинах — он у нее такой звучный, точно у певицы.

— Ой, комплиментами сыта не буду, малец! Но спасибо на добром сло… А? Чего такое?

Ее тон мгновенно меняется на взволнованный, когда к ней под брезент забирается другая женщина — поменьше, посмуглее. Она говорит на каком-то непонятном Стрелку языке, тараторит, молитвенно сложив руки, пока Баба Эля стягивает свои перчатки, чтобы приобнять ее и погладить по голове. Она отвечает спокойно, размеренно, на том же языке, а затем, воровато оглядевшись, двигает в сторону бочонок в глубине палатки и прячет незнакомку за ним. Когда она возвращается, ее брови до карикатурного сильно нахмурены, а дыхание настолько громкое в проявлении гнева, что похоже на корридского быка.

— Что-то случилось? — уточняет Стрелок осторожно.

— Ой, да помилуй господь, что у нас не случилось?! — женщина раздосадованно притопывает ногой, пока принимается за работу как ни в чем не бывало, — Сначала Миговские хозяйничали, ото всех разрешения на торговлю требовали. Потом их оттеснили, и стало невозможно практически купить свежее мясо. А теперь вот эти нарисовались — дерут с нас какой-то оброк, будто мы сильно хорошо живем! А главное — за что платить? За «защиту», говорят. Только какую, леший его дери, защиту?! Как воровали так и воруют!

— «Эти»? — Стрелок щурится. Кажется, тут пахло не булочками… Тут пахло инфой.

— Да «гонщики» эти не «гонщики»… Пес их разберет! Они вот таких как Янцхан первыми подгребают, потому что за них заступиться некому. Но им повезло, у них есть я, — она с силой разрубает здоровенный кусок мяса, будто подчеркивая свою опасность, — Меня пусть попробуют напугать, щенки!

Стрелок фыркает. Забавно, что она не понимает, как правильно называть «Гончих», но все равно бьет точно в цель выражениями.

— И чего, часто они к вам приходят?

— Ко мне-то? Пф-ф! Ко мне они не сунутся. Баба Эля войну прошла, у бабы Эли дробовик под кассой, — она самодовольно улыбается, растягивая румяные щечки, — А вот их… — она кивает на бочку, — …жмут регулярно. Да ты погляди, прям сейчас один ошивается! — с этими словами старушка тыкает пальцем в лысую макушку, трущуюся несколькими стендами дальше, — Слышишь, что говорила, паразит?! Дробовик у меня есть! Пошел оттуда, пока не достала!

Забавно, как что Стрелок, что мужик одновременно натягивают свои капюшоны на лицо в ответ на этот возглас. Баба Эля реально очень, очень крутая. Стрелок, вон, от каждого взгляда дергается, а ей хоть бы хны — у нее один дробовик и нож для разделки мяса, которыми она на одном характере уложит целую роту. Прямо восхищение берет.

— А ты почему интересуешься, Эрен? — старушка обращает свой взор на него, проницательно блестит серыми глазюками, навалившись на стойку локтем.

— Я, эм… — он оглядывается.

Благо, Пиро все еще не вернулся, остальных в поле зрения тоже не видно… Господи, Стрелок обязан попытаться. Последний рывок. На втором дыхании, пока есть возможность. Сегодняшний день придал ему смелости, уверенности, что еще не все потеряно. Напомнил, что есть, ради чего продолжать. Даже если он виноват в смерти Андре, он должен ему хотя бы нормальные похороны. Должен извиниться перед его семьей и Гулистаном. Должен рассказать, что он умер храбро, воином. Пожалуйста…

— …баба Эля, ты говоришь, тебя не напугаешь, да? — он наклоняется к уху женщины, шепчет быстро, сбивчиво, постоянно оборачиваясь.

— Еще бы! Баба Эля такое вида-

— Да потише! — его шепот становится громче, напористее, чтобы показать серьезность.

Старушка даже затихает, выражение ее лица меняется на стальную рассудительность.

— Рассказывай, малец. Не переживай.

Стрелок набирает полную грудь воздуха. Была не была, бля…

— Возьми ручку и запиши себе куда-нибудь номер, я продиктую. Ты дозвонишься в детективное агентство человека по имени Гулистан. Скажи ему, что ты видела меня сегодня, что я жив, что меня держат в заложниках. Хорошо? Пожалуйста.

Женщина на секунду медлит, пару раз дерганно моргает. Стрелок даже на секунду боится, что совершил ошибку, когда она твердо кивает и извлекает из-под кассы блокнот.

— Я поняла тебя. Давай номер.

…

После разговора с бабой Элей Стрелок пошел дальше бороздить палатки как ни в чем не бывало. Сердце трепетало и подпрыгивало, он изо всех сил пытался скрыть с лица обнадеженную улыбку. Пироман нашел его с десять минут позже — тоже довольный, с блестящими глазами. Видимо, потому что за время своего отсутствия выкурил уже полпачки. Вот про кого старушка говорила… И хорошо. Стрелок искренне надеется, что Пиро сгниет так же быстро, как и ее — прости господи — зять.

А уже через полчаса они отправились обратно в машину. Их, точно отец наигравшихся в парке развлечений детей, встретил Каракал. Рапорты он принял прямо так, за рулем, и Стрелок не мог не почувствовать взбурлившую в душе капельку гордости, когда оказался единственным, у кого получилось нарыть что-то стоящее. Так приятно было утереть нос остальным… Каракал, судя по всему, тоже остался доволен, потому что потрепал его по голове. Фу, боже… Почему Стрелок радуется похвале от него? Отвратительно.

В комплексе их ждал обед, во время которого Стрелок впервые сидел за столом с остальными. Говорить ему особо не хотелось, но и в еде он себе в кой-то веке не отказал. Затем тактические, на которых обсуждали яды — и в этот раз он слушал в оба уха. Потому что теперь, когда есть надежда, что его вытащат, ему нужно ловить каждую крупицу информации, чтобы потом пересказать своим. Ах, скорее бы…

Так и прошел день. Впервые за последние пару месяцев он не чувствовал себя смертельно уставшим, впервые искренне интересовался происходящим и впервые не хотел рассечь себе череп об ближайший угол. Даже коридоры будто бы окрасились новыми оттенками.

А ближе к отбою Каракал вновь позвал его к себе в комнату. Стрелок пошел с кривым ебалом — если бы ему не было это необходимо для выживания, он бы перед этим гандоном не стелился. Ну да ладно… Совсем немножко жополизания во имя великой цели его не сломает.

— Ну, как тебе твое первое дело? — спрашивает Каракал мягко. Он устроился на кровати, пока подчиненный стоит напротив.

— Мне понравилось, — Стрелок даже не лукавит. Это правда было довольно приятно.

— Это славно. Продолжай хорошо работать и, может быть, тебя даже начнут уважать.

— А ошейник? — сердце подпрыгивает. Возможно, преждевременный вопрос, но так сильно хочется верить…

Каракал цокает языком, разочарованно мотает головой из стороны в сторону.

— Боюсь, тебе придется остаться верной собачкой на привязи, пока не научишься не своевольничать.

А… А?

— Ты ничего не хочешь рассказать мне, Бутхилл? — два кофейных зерна сверкают из-под пушистых бровей.

Пульс тут же сбивается. Нет… Нет, он не может быть серьезен. Это должна быть просто проверка, правда? Обязана ею быть.

Стрелок мотает головой, с трудом сглотнув ком горькой слюны, вставший поперек горла. Каракал только вздыхает, словно усталый родитель, которому только что в очередной раз принесли двойку.

— На колени, мальчик, — командует старший глубоким, рычащим басом.

И Стрелок не смеет ослушаться. Потому что… даже сам себя не смог убедить в том, что это «просто проверка». Нет… Он опять… опять проебался. Боже, нет…

— Давай я объясню тебе ситуацию: вот моя правая рука. На ней лежит твоя хорошая работа за сегодня. Вот левая, на ней лежит твой проступок, — под аккомпанемент его гортанного гудения ладони встают на одном уровне друг с другом. Стрелок задушенно вдыхает, не в силах даже моргнуть, — И я был бы рад закрыть на это глаза, правда. Я считаю, что у тебя есть хороший потенциал. Но знаешь что? — с этими словами левая рука опускается ближе к колену, — Ты продолжаешь этим пользоваться. Каждый раз я протягиваю тебе оливковую ветвь, а ты перегрызаешь ее, как бешеная собака. Как думаешь, хочется ли мне жалеть тебя и дальше?

Кажется, Стрелок сейчас снова заплачет. Глаза колет и жжет, руки сжимают складки на джинсах, воздух отказывается ходить по легким как следует. А Каракал… выглядит еще более угрожающим сейчас. Точно небоскреб он возвышается над ним: его лица почти невидно в полутьме, его лапищи двумя буйными цунами качаются из стороны в сторону, широкие плечи и грудь кажутся поистине необъятными, будто могут в любой момент задавить. Как древнее божество: всевидящее и всемогущее, вершащее свой беспощадный суд.