24. Ailao Afi (1/2)

Какавача устало вздыхает, стоит ему преодолеть порог. Черт, сегодняшний день совершенно его измотал — прямо-таки до состояния абсолютного нестояния. Он еле-еле доковылял до квартиры в этих блядских, абсолютно неуместно высоких, омерзительно болезненных каблуках, которые натерли не одну мозоль и оставили не один шрам на жизненном опыте. К четвергу надо будет купить балетки и запастись пластырями.

Да и игра с Бессой с последующим сумасшествием нехило так помяла его, чего греха таить. Всю дорогу до дома Какавача чувствовал себя сальсой, взбиваемой безжалостными лопастями блендера: сочный помидор удовольствия, неуместная горечь виноватой петрушки, пресный корешок сельдереевой скуки и взрывная, неконтролируемая ярость на кончике ножа — красный перчик, который ушел так же внезапно, как и появился, но надолго отпечатался в памяти своей необузданностью. Прошедший день можно было бы спокойно размазать по целой неделе, и она все равно измотала бы. А так, спресованный в жалкие восемь часов, он бомбой врезался в голову, оставив Какавачу собирать остатки своих мыслей и мозгов по комнате.

— Тск… зараза, — тихо шипит он себе под нос, пока пытается усилием стянуть туфлю с пятки. У него определенно пошла кровь ранее, противная «дышащая» прокладка вдохнула в себя ее до последней капли, и теперь отказывалась отходить от кожи.

— Позволь мне.

Бутхилл, уже успевший скинуть с себя одежду к этому моменту, заботливо стянул пальто и с партнера.

— Давай, — обессиленно кивает Какавача, — Только дай мне присесть сначала. Я и секунды больше не простою на этих копытах.

Его любовник усмехается в ответ бархатно, мурчаще. Он бережно подхватывает его на руки и, как они уже привыкли, непринужденно перетаскивает на диван. Пусть это случается почти каждый день, Какавача все еще не может до конца упиться чувством парящей невесомости в такие моменты — он чувствует себя таким легким, таким воздушным и маленьким… Наверное, так чувствуют себя котята, когда их берут на руки.

Бутхилл присаживается перед ним на колени. Он уже скинул с себя и парик, и сетку, и теперь его волшебная шевелюра вихрем из черно-белых прядей раскидана по плечам, теряясь в пышном воротнике. В таком положении он как никогда похож на принца — лишенный привычной угловатости и резкости в чертах, элегантный и изысканный, четко в стиле высокой королевской моды. И даже не по себе становится от тех мыслей, что роятся в голове.

То, что они сделали… определенно было весело. Но в то же время опасно, пошло и мерзко, ровно в той же мере, в какой красиво и будоражаще. Это было похоже на танец с фейерверком в руке: искры во все стороны, слепящее глаза великолепие, восхищение и благоговение. Фонтан неповторимых красок… Ровно до тех пор, пока не разорвало в клочья руку. И тогда фонтан становился уже не цветастым и фееричным, а жутким, исполненным ровно одного монотонно-пугающего оттенка.

Он не знает, что именно произошло. Не знает, случится ли снова. Не знает, хочет ли обсуждать и анализировать это. Может быть, понимание придет потом. А пока от этих дум болит голова — в прямом и переносном смысле.

Какавача прикрывает глаза и кряхтяще вздыхает, процеживая через зубы воздух. Пусть Бутхилл стягивает туфлю с него аккуратно, едва ли касаясь руками мозолей, ощущения все равно крайне болезненные и жгучие. Он бы и дальше продолжил сидеть стискивая челюсти, если бы за кислющей болью кожу не обдало мимолетным наслаждением. Затем еще и еще… Точно первые капли теплого, весеннего дождя приземляются на кожу. Аккуратные и чувственные, они ползут вверх от тыльной стороны стопы, задерживаются на щиколотке, почти окольцовывая ее.

Он не сразу верит представшей перед глазами картине, когда открывает их: челка его любовника белой кистью щекочет икру, губы с небывалой лаской покрывают поцелуями каждый сантиметр уставшей кожи. Его глаза прикрыты, а веерочки ресниц мелко трепещут, когда им удается показаться из-под копны волос.

— Т-ты чего?.. — обескураженно спрашивает Какавача. Его голос вздрагивает на последней ноте.

— Чего? — Бутхилл поднимает на него свои глаза — до боли, сука, щенячьи. Влюбленные, верные, один взгляд от него заменяет тысячу поэм о любви и признаний быть вместе до гроба. И этого человека он чуть было не…

— Зачем ты?.. — Какавача не находит правильных слов для того, чтобы описать происходящее.

— А что? Тебе неприятно?

— Нет, мне… — он запинается. Правда в том, что это очень хорошо, — …мне нравится. Просто… ощущается очень странно.

Бутхилл беззвучно усмехается. Об этом свидетельствует прохладный порыв воздуха, долетевший из его носа до ноги.

— Вот и мне нравится. Так что просто расслабься — твое это «странно» быстро пройдет.

С этими словами он возвращается к своему занятию, и теперь, когда Какавача наблюдает за этим, его сердце невольно пропускает каждый второй удар. Поцелуй за поцелуем, чужие губы поднимаются выше. Прихватывают кожу, легонько тянут и тут же отпускают, не позволяя себе ни мгновения вольности. Щеки Бутхилла розовые, почти цвета тех самых поросят, которых они видели на ферме. И ровно такие же очаровательные, тискательные и мягкие.

Это и правда не может не вызывать диссонанс — то, каким любвеобильным становится этот колючий мешок гвоздей и зубов, если подпустить его поближе. Какавача даже почти жалеет, что не сделал этого раньше, но тут же вспоминает слова Бутхилла немного ранее. Он… такой непонятный, если честно. Одновременно честный до неприличия, но в то же время закрытый на семь замков, к которым ключи надо искать в утках, зайцах и их яйцах. Пусть Какавача и породнился с ним почти, и чувствует каждую его эмоцию и фразу, его история до сих пор остается загадкой. И, вроде как, обещал подождать, не давить… но не может же так продолжаться. Чтобы понять… нужно разобрать на части.

Искусанная кожа губ находит себе временное пристанище в ямочке под коленом, зарывается в нее, упоенно вдыхая. Дыхание греет не хуже одеяла и успокаивает не меньше медитации. От этого вида и правда захватывает дух. Так, будто стоишь на краю обрыва, и само тело непроизвольно напрягается и сжимается на уровне бессознательных рефлексов, только чтобы расслабиться секундой после.

В абсолютной тишине, царящей в квартире, особенно отчетливо слышно их общее сбитое дыхание: робкое, удивленное Какавачи и немного более громкое и нетерпеливое Бутхилла. Волны воздуха все быстрее обдают кожу, когда губы перемещаются к ляжкам, рука забирается под колено, приподнимая и любовно массируя. Это такой… излишне высокопарный жест, какого удостаивают не каждую величавую особу голубых кровей. И поэтому так не хочется, чтобы этот момент тихой ласки заканчивался.

Обычно они очень громкие. Соседи, скорее всего, терпеть их не могут — ни один из них особо не стесняется громких проявлений восторгов во время секса, но это… Это совсем другое. Это трепетная чувственность, нежная, как воздушная мыльная пена. Она кажется такой хрупкой и хилой, будто может рассыпаться от любого неосторожного звука. Испуганно упорхнуть в окно, точно маленькая птичка.

Острый нос задевает старые засосы, контрастируя своей бледностью с иссиня-сливовым полотном. Бутхилл обычно очень сдержанный. Трогает его осторожно, не прикладывает слишком много силы и терпеливо ждет, когда Какавача будет готов. Но его тело всегда безошибочно выдает с потрохами все его мысли и чувства: розовый на щеках медленно переползает в вульгарно-алый по мере того, как он поднимается все выше. Лицом поддевает юбку, откидывая ее в сторону, чтобы теперь водить увлажненными губами ближе к паху…

— Ах- — на вдохе изо рта вырывается непрошенный стон, и Какавача спешит прикрыть губы ладонью.

Бутхилл в ответ довольно ухмыляется, мимолетно проводит носом по бугорку под блестящей тканью.

— Я знал, что ты оценишь.

— Как ты мог это знать? — будто бы с укором отвечает Какавача, слегка хмуря светлые брови.

— Ну я же вижу, что ты все еще сердишься, — покладисто отвечает любовник, вновь опускаясь ниже — к второй ноге. Стоит его губам приблизиться, по телу тут же пробегает нетерпеливый шепоток тока, — А лучший способ извиниться — это встать на колени.

— Я не-

Он вновь запинается, прикусывает собственный палец. Губы гуляют по щиколотке и голени, все так же кропотливо и бережно выцеловывают причудливые фигуры, уделяют внимание каждой поре и клеточке. Это правда: Какавача действительно не злится больше. Не на Бутхилла, по крайней мере… И это даже не благодаря извинениям.

Поцелуй, еще один. Мягкие пальцы задевают косточки у стопы, бережно оглаживают, прежде чем поддеть самыми кончиками ногтей у пятки. По телу проносится стая необузданных мурашек.

Они уже делали раньше нечто подобное, на самом деле. Вернее, Бутхилл попытался — как-то во время прелюдии он начал целовать ему стопы, на что Какавача поднял вой не хуже сирены и устроил драму громче хабалистой тетки в магазине техники. Он сам по себе ничего против футфетиша не имеет, но практиковать желания уж точно не испытывает… Благо, Бутхилл тогда объяснился, мол, просто проверяет, экспериментирует. На том и успокоились. На его ноги он больше не покушался, по крайней мере до… этого момента.

Но сейчас это ощущается очень сильно по-другому. Бутхилл специально не касается стопы, даже руками особо не трогает. Поцелуи начинаются чуть-чуть ниже щиколотки, идут только выше — в зону, которая с самого начала была обозначена как «пожалуйста, да». Хотя с ним любая часть тела становится приветливой и податливой, тянется к нему, жаждет контакта. Именно поэтому Какавача почти бессознательно разгибает ногу и отводит немного в сторону, предоставляя любовнику лучший доступ к колену и ляжкам.

Поцелуи становятся все более рваными, влажными. Они оставляют следы от слюны на коже, которые тут же остывают, прохладной паутинкой расползаясь дальше по сплетениям вен. Какавача громко втягивает носом. Если так подумать, он никогда не спрашивал, чего именно хочет Бутхилл. В основном он принимал его ласку и любовь, позволял изучать себя… но так и не узнал получше его самого. И этот фасад услужливого партнера на нем, видимо, наконец дал трещину, представляя взору заплывший, умоляющий взгляд, который то и дело сверкает из-под темных ресниц. Вкусный мальчик…

Едва острое лицо вновь подбирается к паху, Какавача подхватывает его в ладонь, обнимая челюсть пальцами. Осторожно ведет вверх, пока не встречается с ним взглядом.

— Чего ты хочешь? — спрашивает он с почти насмешливой улыбкой на губах.

— Ничего, — невинно усмехается партнер, — Я просто хотел доставить тебе удовольствие.

— И зачем ты врешь? — с этими словами нога выпутывается из чужой хватки, пропадает из поля зрения, прячется за водопадом из белоснежных волос и занавесом такого же белоснежного, пышного воротника. Она быстро находит свою цель: сначала легонько чиркает острым носом туфли по колену, задевает ляжку, а после упирается в пах. Ох, бля… Так он и думал.

Лицо Бутхилла читать легче, чем книгу с картинками, а глаза говорят выразительнее губ. И сейчас одного взгляда достаточно: это все было не ради извинений. Или не полностью ради них, по крайней мере. Его брови сходятся к переносице, дыхание выходит из груди с еле слышным, взбудораженным свистом. Даже сквозь негибкую подошву туфли Какавача чувствует, насколько он возбужден сейчас.

— Так чего ты хочешь, Кукушонок? — розмариновые глаза с намеком сверкают.

Бутхилл громко дерганно вздыхает, прикрывая глаза.

— Чтобы ты не сдерживался, — одними губами отвечает он.

— Не сдерживался?

Партнер медленно кивает, запускает свою руку туда же — в темноту. Обвивает пальцы вокруг щиколотки и надавливает еще сильнее, при этом подаваясь вперед. Настолько сильно, что Какавача сам бы никогда даже не подумал так нажимать — что уж говорить о сдержанности. Уши обдает протяжным, приглушенным стоном. Таким нефильтрованно-блаженным, что даже не верится, что так может звучать человек, которому больно. Бутхилл льнет к его животу лицом, ерзает в собственной одежде, будто линяющая ящерка.

— Да. Чтобы кого-то простить, нужно для начала выплеснуть всю злость. И я хочу, чтобы ты не сдерживался, когда это делаешь, — половина речи теряется в шелковых складках и тонет в сиплых поскуливаниях.

— Да с чего ты взял, что я злюсь?! — почти обессиленно прикрикивает Какавача. Черт, это уже не первый раз, когда Бутхилл вот так заискивающе заглядывает в лицо, высматривая прощение в глазах, но сегодня… он прямо насильно разрывает все существовавшие границы.

— Потому что только такого я и заслуживаю, — просто отвечает он с полубезумной улыбкой, похожей на ту, которую обычно изображают терминально больные, смирившись со своей судьбой, — Если бы ты знал обо всех тех вещах, которые я делал, ты бы не стал думать дважды.

— Я догадываюсь… — вздыхает Какавача. Он уже готовится продолжить речью о том, что не ему судить и что он, мать его, влюблен по самое не балуй, чтобы заботиться о таких вещах, но не успевает.

Бутхилл перебивает его, немного распрямив спину и приблизившись к лицу.

— Поэтому ты понимаешь, что с такими людьми, как я, по-другому нельзя. Такое омерзительное, сломанное существо не заслуживает нежного отношения.

Он осторожно подносит руку Какавачи к своей щеке. Той самой, которая час назад горела огнем от двух пощечин подряд, и Какавача… замирает на мгновение. Нет… Он ошибся парой минут ранее. Именно так и звучат люди, которым больно на самом глубоком уровне — уровне первобытных страхов и снов, автоматических мыслей и бессознательных рефлексов. Что-то в голове кликает с омерзительно-лязгающим звуком, будто под ногами только что угрожающе треснул лед. Сломанная кукла в ненасытных руках садистки-жизни… Разобрать по частям… чтобы понять, да?

Он громко вдыхает, легонько шлепает по раскрасневшейся щеке перед собой, прежде чем встать. В глазах на против проносится мимолетная тень паники, которую он спешит обрубить на корню.

— Раздевайся. И сиди тут, я скоро вернусь.

Он небрежно скидывает с себя оставшуюся туфлю, игнорируя боль, и уже более облегченно отправляется на поиски. Что именно он ищет? Трудно сказать. Вряд ли на данном этапе он достаточно сошел с ума для того, чтобы задействовать ножи или пушки, но хотя бы старые добрые свечи и ремни может себе позволить.

…

Подготовка заняла немного дольше, чем Какавача планировал. Но хотя бы он с уверенностью может сказать, что постарался на совесть. Бутхилл все это время терпеливо ждал его в гостиной — этой собаке даже поводок не нужен, чтобы верно дежурила у дивана и выполняла команду «к ноге».

— Если не можешь говорить, подними вверх указательный палец в качестве стоп-знака, — предупреждает он на всякий случай, пока завязывает глаза любовника его же галстуком.

— Это не понадобится, — усмехается Бутхилл. Он ерзает на полу в нетерпении, подается назад, навстречу затягивающим аккуратный бантик рукам, — Сомневаюсь, что ты можешь сделать что-то реально страшное.

Какавача пожимает плечами. Он уже чуть было не сделал. А вот сможет он повторить или нет… им предстоит выяснить.

— Сейчас и проверим, — с натяжкой произносит он.

Не так он себе представлял сегодняшний отдых, конечно… Но Бутхилл позволяет ему изучать себя, с головой погружаться в заветные желания. Более того, сам играет в них ключевую роль. Было бы честным… Ответить тем же самым. В конце концов именно благодаря своим низменным потребностям они и сблизились.

Он делает глубокий вдох. Один разочек… Сломать, чтобы посмотреть, что же там внутри. Чтобы понять. Не больше.

Выдох. Еще один вдох — громкий, обжигающий. Ему немного неловко сейчас, наверное. Но это как раз то чувство, которое Какавача отчаянно пытается искоренить в себе последнее время. Поэтому…

— Угадаешь, с чего мы начнем? — спрашивает он мягко, почти вкрадчиво.

— Не важно… Просто давай начинать, — отвечает сиплый, дрожащий от нетерпения баритон.

Какавача усмехается себе под нос.

— Я дам тебе подсказку.

С этими словами он быстро проходит к холодильнику, чтобы вытащить из морозилки заранее заготовленные формочки со льдом. Благо, они всегда пополняются вовремя — в отличие от запасов еды, кх-хм — но это разговор для немного другой ситуации.

Бутхилл бархатно хихикает, слыша, как над ухом хрустит закостенелый пластик.

— Ванильненько. Мне не нужен разогрев, можем сразу-

— Мне нужен, — грубо прерывает его Какавача, — А теперь помолчи. Будешь говорить тогда, когда тебя спросят, понял?

Любовник, кажется, закатывает глаза — по крайней мере об этом свидетельствуют картинно высоко вскинутые брови. С его губ не сходит тонкая, шаловливая улыбка, пока пальцы несдержанно крутят друг друга в ожидании.

Первая льдинка с трудом выходит из своей формы, будто не желает принимать участие в происходящем. Она все еще настолько холодная, что цепляется за кожу и жжет кончики пальцев кусачими заморозками. Какавача делает небольшую паузу, прежде чем немного нерешительно, с осторожностью коснуться одной из граней плеча любовника.

Тот даже не реагирует — не вздрагивает, даже мурашками не покрывается. Просто едва уловимо посмеивается сам себе. Это придает Какаваче немного уверенности: кубик вжимается уже сильнее, скользит между шрамами, оставляет на коже блестящий, почти вкусный след.

Льдинка стремительно тает, нагретая их общим теплом. Какавача берет вторую, третью… Струйки воды бегут по телу перед ним, похожие на миниатюрные слезинки. Они останавливаются на границах шрамов на мгновение, чтобы снова побежать вниз и затеряться ближе к копчику. Какавача тяжело сглатывает. Чем дальше, тем больше он хочет облизать эту блестящую, испещренную рубцами кожу. Для него она выглядит, как булочка с корицей сейчас: с сочными прожилками приправы тут и там, глянцевой глазурью на нежной молочной мякотке.

Очередная льдинка почти растворяется в пальцах, и Какавача не выдерживает — стоит ей стать примерно вполовину меньше своего изначального размера, он кладет ее на язык. Она даже близко не такая кусачая, какой была еще минуту назад, и ее прохлада даже кажется приятной. А еще лучше будет, если…

Он опускается на одно колено, проводит языком по чужой спине. Он уже облизывал эту спину раньше, и не раз, но сейчас она раскрывается совершенно новыми красками. Контраст между жгучей плотью собственного языка и острым холодком льда, переплетающиеся, точно величавые вальсирующие в танце. Он отчетливо ощущает каждую борозду от пореза и бугорок от ожога, проводит по прохладной «звездочке» — той самой, от кастета — почти от начала до конца вылизывает одним широким мазком отчетливый светлый выступ от катаны. В него органично вплетаются шрамики помельче, точно мелкие ручейки вливающиеся в большую реку.

И вот тут — ох — он получает свою долгожданную реакцию. Тело снизу немного съеживается, на шее отчетливо проступают мурашки. Дыхание становится громче и прерывистее, но ни одна мышца до сих пор не вздрагивает.

— Подержи этот немного, — мягким полушепотом приказывает он.

Тонкие губы любовника смыкаются вокруг очередного кубика, слух улавливает высокую, короткую ноту, с которой острые зубы чиркают об его поверхность. Новая льдинка уже покоится на собственном языке, который нетерпеливо обнимает единственный сосок всей своей площадью, пока пальцы впиваются в чужую тонкую талию и требовательно тянут ее на себя. С каждым движением языка дыхание Бутхилла становится все чаще, а Какавача… все больше вовлекается в процесс. И если в начале он был не до конца уверен, то спустя какие-то жалкие десять минут уже готов признаться себе, что его это тоже охуенно заводит.

Красные, налившиеся кровью губы немного покалывает, из уголков по щекам бежит смесь из слюны и прохладной воды, малюсеньким водопадиком спускающаяся ниже, к набухшему члену. Это просто волшебно…

Стоит последней льдинке растаять, он награждает сосок последним быстрым мазком по кругу и тут же притягивает партнера к себе для поцелуя, буквально дернув за волосы. Губы обдает новой порцией мороза, чужое дыхание такое непривычно холодное, нечеловеческое будто. Он прикрывает глаза, позволяя себе ненадолго понежиться в ощущениях: будоражащее лезвие острой стужи, глухое онемение в кончике языка, только усиливающее стальной вкус на чужих губах. Бутхилл тихонько стонет, подаваясь вперед и норовясь вновь отобрать контроль над поцелуем себе, но Какавача пресекает эту инициативу грубым укусом. Обычно он старается не переступать черту, быть поласковее и кусать не слишком сильно… но сегодня ему как никогда раньше хочется попробовать любимого человека. Поэтому он впивается в чужую губу так сильно, будто намеревается вырвать ее с корнем, и вскоре тонкая кожа поддается. Рот наполняется обильным горьковато-соленым дурманом, будто терпкий соус обволакивающим вкусовые рецепторы. Стоит ему попасть на корень языка, как по всей стенке горла прокатывается мелкая вибрация, доходящая до носа и поселяющаяся там в виде запретного, жгучего душка.

— Я хочу сказать тебе кое-что, — мурчит он, силой отстраняя ненасытного любовника от себя, едва их рты начали отогреваться, — Я и правда не злюсь. Вернее, не на то, что случилось раньше. И не на то, как ты себя вел.

Он встает с колен, чтобы взять с тумбочки ремень. Просто обычный ремень, который он выискал у Бутхилла в ящике. Вместе с очередным неожиданным огнестрелом, разумеется, но в этом доме проще назвать места, где огнестрела не спрятано. Он уже давно не удивляется. Вместо этого он взвешивает пояс в руке, сложив напополам, и вновь заходит за спину любовника.

— Тогда… — начинает тот.

Он не успевает договорить. Стоит начать, как по спине мгновенно прилетает удар — немного косой, наполовину смазанный, но после него все равно остается еле видимая розоватая полосочка меж лопаток. Ах, до чего же хорошо видеть, как его мышцы от этого напрягаются, а плечи невольно подаются назад.

— Ты не понял? Говорить будешь тогда, когда тебя спросят, — почему-то сейчас хочется смеяться. От того, насколько абсурдным кажется признаваться себе в том, что ему сейчас и правда нравится то, что происходит, — Знаешь, на что я злюсь на самом деле? — продолжает он с косой улыбкой на губах, растягивающей щеки в почти жутковатом оскале, — На то, что ты позволяешь себе говорить такие вещи о моем любимом человеке.

Его смешок глохнет за очередным пронзительным свистом ремня и смачным шлепком об кожу. В этот раз остается куда более яркий, сочный след, которого тут же хочется коснуться губами, но Какавача сдерживается. Вместо этого он бьет еще раз, и новая полоска крестом ложится поверх старой, помечая спину, словно дверь в ожидании судной ночи.

Бутхилл вздрагивает, немного заваливается вперед, чтобы опираться мелко подрагивающими руками на пол.

— Сильнее… — просит он жалобно, практически полностью пропавшим голосом.

Какавача только обессиленно вздыхает, качает головой. Они на голову больные. И он злится, но как-то… по-хорошему. Ему скорее до коликов и несдержанного смеха приятно сейчас раз за разом выплескивать на этой спине и плечах агрессию, которая роем назойливой саранчи трещала в ушах и грызла легкие. Он злится. Так хорошо, так расслабляюще злится — не взрывом, как было до этого — скорее теплой приливной волной, вспенивающейся у шеи приступом горячих спазмов. Злится на то, что позволил Бессе помыкать собой и трогать того, кто по праву должен принадлежать только ему. На то, что раз за разом позволяет то Алмазу, то Обсидиан, то самому себе оскорблять того, с кем сейчас хочется связать свою жизнь до последнего вздоха и тело до малюсенькой капли крови.

Ему нужен был повод, чтобы дать Бутхиллу то, что он хочет. Стать гаруспиком, гадающим на срезе души, обстругать кости, натянуть струной хрупкие нервы и разделать мясо, чтобы в итоге собрать в своем сознании из этого освежеванного трупа картину понимания и принятия.

Чтобы исправить неправильно сросшуюся кость… Необходимо сломать ее снова. И повод не сдерживаться он только что для себя нашел.

Выместить все эти эмоции просто неописуемо приятно. Сначала на спине, потом на плечах, потом на ляжках. Видеть, как с каждым ударом его лицо становится все краснее, налитое кровью и исполненное благоговения. Слушать, как стоны удовольствия и боли мешаются со стройным свистом рассекающего воздух ремня. Смотреть, как все новые и новые рубцы появляются на и без того измученной до неузнаваемости кожи. Где-то даже проступили мелкие капельки крови, похожие на искусную работу бисером. Чудесно… абсолютно чудесно.

Когда они заканчивают, Какавача уже сам изрядно запыхался. Тягучая слюна размазывается по рту неподатливым медом, мешает как следует двигать языком. Тело подрагивает, взвинченное до предела, такое одновременно облегченное и ватное.

— Ты этого хотел? — спрашивает он, пока переводит дыхание и чиркает зажигалкой, стоя у комода.

— Д-да… — отвечает абсолютно ослабший, разнеженный голос, — Прости меня.

— За что же? — шаловливо спрашивает Какавача, подходя ближе. В руках — зажженная ароматическая свеча и бутылек смазки, — Дай мне руку.

Бутхилл повинуется, протягивает свою ладонь, на которую Какавача выдавливает неприлично большое количество лубриканта, тут же затапливающего все допступное пространство на руке и устремляющегося ровными струйками вниз.

— За то, что сказал подобное. Я… — он прикусывает губу.

— Ты хотел сказать, что ты идиот, да?

— Да… — шепчет Бутхилл в ответ, — Прости пожалуйста.

— Не за что прощать. Ты же сдержался, — мурчит Какавача, пожимая плечами. Воск в баночке к этому моменту уже значительно подтаял, стал похож на крупную янтарную каплю, — А за такое полагается награда, да, сладкий? Иди сюда. В процессе можешь растянуться.

Точеное лицо неуверенно кивает, слепо, будто котенок в поисках материнского тепла, подается вперед, утыкаясь носом в его пах. Если честно, это блядское платье хочется сейчас разорвать по швам, чтобы не мешало смотреть на его прелестное, исполненное благоговения личико. Но вместо этого Какавача просто небрежно откидывает его в сторону, перекрутив и натянув до талии в процессе.

Если он что-то и понял о Бутхилле наверняка до этого момента, так это то, что он обожает делать минеты. Безусловно, это совершенно не вяжется с его… ситуацией во рту, но получается все равно великолепно. Какавача может только позавидовать тому, насколько у него слабый рвотный рефлекс — у самого никогда не получается держать член в горле настолько долго.

Бутхилл же мгновенно глотает до основания, вбирает все до последней капельки, будто по-настоящему видит в этой низменной влаге нечто живительное. Он довольно мычит, громко выдыхая через нос, каждый раз, когда разбухшая головка проходит мимо гланд и упирается в заднюю стенку, порой протискиваясь даже ниже по пищеводу.

Глаза сами собой закатываются в череп, собственный голос душит не хуже железных пальцев. Внутри так скользко и горячо, что не хочется отрываться ни на мгновение. Общие стоны, бульканье слюны, отдаленное хлюпанье пальцев внизу превращаются в волшебную симфонию вседозволенности. Чудесный аккомпанемент жгучим, вибрирующим касаниям до головки и длины.

Ох, бля… Как же горячо. Так горячо, что, кажется, кровь сворачивается в жилах. Уставшее тело уже почти похоже на желе, пока рука сама собой поднимается, чтобы орошить стройным потоком раскаленных капель воска спину. Бутхилл в ответ на это скулит громче, вжимается в него лицом. Кончик его языка извивается у основания, приятно щекоча.

Капли приземляются с тихим стуком на многострадальную кожу, расплескиваются от удара, точно кляксы на холсте авангардиста. Вплетаются в бесконечную историю шрамов — новых и старых, некоторые из них окрашиваются алым, перемешавшись с блестящими осколками рубиновых кровоподтеков.

Вообще, так делать нельзя. Для подобного должны использоваться специальные свечи и бла-бла-бла… Но у них специальных свечей нет. Эта-то появилась абсолютно случайно: Какавача притарабанил ее из дома вместе с одеждой пару дней назад. Все равно слишком часто ночует здесь, можно и какой-то уровень комфорта себе обеспечить, а не перебиваться каждый раз стрельнутыми рубашками.

Так… Как будто бы даже лучше. Одновременно удовлетворить свою жажду делать что-то опасное и страшное, органично объединяя ее с безумием любовника, будто в процессе плетения корзины.

Немного странно видеть человека, настолько кайфующего от боли. А Бутхиллу действительно нравится — стоп-слово не прозвучало ни разу за вечер, ни один палец не шелохнулся на конфетной руке. Стоны у него куда менее сдержанные, чем обычно: частые, громкие и дрожащие, полные вкусного удовольствия и высоких нот. Он и обычно не то чтобы тихий, но сегодня обстоятельства определенно особенные. Какавача даже снова чувствует себя своего рода музыкантом, извлекая из него эти звуки.

— Все? Размялся? — сипловато спрашивает он. Голос уже совсем нехотя прорезывается через размякшие, непослушные связки, — Иди сюда.

Он помогает партнеру подняться, почти слишком бережно для контекста держа его за руку. Проводит к дивану, заставляя встать на четвереньки, и опереться о спинку локтями. На секунду он задерживает взгляд, любуясь истерзанной спиной. Она сейчас походит на разорванную собакой мягкую игрушку: белые капли застывшего воска напоминают клочья наполнителя, алые следы застывшей крови проходят то тут то там потерявшимися нитями.

Когда он наклоняется, чтобы обвить ремень вокруг чужой шеи, Бутхилл подается бедрами ему навстречу, нетерпеливо обтираясь задницей и невербально умоляя поторопиться.

— Один палец вверх, помнишь?

— Ага, — отвечает короткий шепот.

Какавача кивает сам себе, прежде чем одним резким, размашистым движением вогнать свой член внутрь до самого основания. Чужие плечи дергаются, бедра приглашающе подвиливают, а голос срывается на болезненный хрип, пережатый натянутым до предела ремнем, хвостом плотоядной змеи торчащим из-под раскиданных по лопаткам волос.

Внутри влажно, скользко, бугристо… потрясающе, одним словом. Темп почти сразу ускоряется до того, что вульгарные шлепки становятся почти оглушающими. Бутхилл гнется в спине, его тонкая талия похожа на почти неестественно глубокий полумесяц. Его пульс ускоряется в панических поисках кислорода, и он настолько сильный, что, кажется, его можно почувствовать с каждым толчком.

Ребристые стенки гостеприимно обволакивают длину, пульсируют, будто пытаются силой втянуть глубже внутрь. Это нереально приятно… Настолько приятно, что Какавача вряд ли сможет терпеть еще хотя бы минуту. Вторая рука сама юркает вниз, быстро нащупывает полностью взмокший от собственных соков член любовника, перенимает манеру движения бедер и двигается в такт, дополняя и будто бы подпевая каждому шлепку и остаточному бульканью в чужом горле.

Чем дальше, тем труднее становится держать ремень. Он все настойчивее пытается выскользнуть из вспотевшей ладони, впивается в кожу, даже обжигает немного трением. Рука к этому моменту уже абсолютно непослушная, саднящая и уставшая держать вес чужого тела почти полностью на себе. Бутхилла же все больше ведет вперед, пульсации внутри становятся реже, попытки сопротивляться — слабее.

Это немного страшновато наблюдать, если честно. Но Какавачу подстегивают воспоминания о собственном опыте, поэтому он продолжает хвататься за ремень, будто то поводья обезумевшей лошади, с которой можно свалиться в любой момент.

Сознанием овладевает пьянящий предоргазменный туман, стон наждачкой дерет гортань на вдохе… Рука напротив слабо, еле заметно вскидывает один палец — мимолетно, будто двадцать пятый кадр в рекламе. Моргнешь — упустишь… Но Какавача не упускает. Вместо этого он мгновенно ослабляет хватку, позволяя любовнику с протяжним всхлипом рухнуть на спинку дивана всем своим весом.

Сперма обильным водопадом льется по сжатому вокруг головки кулаку, зубы находят плечо как первое, за что можно зацепиться, прежде чем кончить самому с облегченным выдохом. Марево затуманивает взгляд, организм напрягается, чтобы в следующее мгновение дать дорогу подавляющей весь испытанный ранее дискомфорт эйфории.

Он громко выдыхает, пока щека пристраивается между сокращающихся в приступах кашля лопаток, а руки сами собой обвиваются вокруг чужой талии и нежно массируют низ живота. Так, как Бутхилл обычно делает для него. Потому что, что бы там ни было в его прошлом, что так разъебало заводной механизм в его голове… Какавача хочет быть рядом. Может быть, не существует в мире силы, способной починить это. Но тогда они будут двумя сломанными игрушками вместе.

…

— Вот, значит, как с тобой надо? — тихо подмечает он полунасмешливым тоном.

Горячая вода приятно расслабляет изношенные мышцы, смывает бордовое непотребство с их тел. Они лежат так уже, наверное, минут сорок — сначала планировали быстрый душ и откисон в кроватке, но довольно быстро осознали, что сил даже вылезти из ванны нет. Поэтому Какавача просто пристроился у Бутхилла на груди спиной, расставив ноги и откинув голову. Тихие песни лопающихся вокруг пузырьков дополняют безмятежный финал их бешеной симфонии.

— Можно и пожестче, на самом деле… — вздыхает Бутхилл почти виновато, — Прости, что, ну… Заставил тебя такое делать.

— Ты не заставил, — фыркает Какавача мягко.

— Нет, я именно на это и надеялся. С самого начала.

— С начала… в смысле, с игры?

— Ага… — он немного ерзает, бережно целует Какавачу в висок, пока его невидимые пальцы оглаживают живот, спрятавшийся под мыльным сугробом, — Я… Должен был нормально попросить, наверное. А вместо этого тупо спровоцировал. Мне жаль.

Какавача рычаще вздыхает, вслепую щелкает его по носу, даже не оборачиваясь.

— Заебешь со своими извинениями. Да, должен был. Но не сделал. Че теперь бухтеть-то? Ничего же плохого не случилось.

Ничего плохого и правда не случилось. Какавача как никто, блять, другой понимает желание получить эту сраную дозу гормонов. И когда тебя натурально ломает, ты редко думаешь башкой. Это не было несчастливой случайностью или злым умыслом. Это был отчаянный взбрык раздробленной на куски психики, которая уже не умеет иначе. И он воспринимает это, скорее, как еще одну частичку пазла. Еще один мазок в общую жуткую зарисовку их внутреннего мира.

— Я не знаю…

— Хей, — Какавача проводит по его ноге своей, всколыхнув при этом небольшой пушистый водоворотик коленом, — Мне тоже понравилось. Лучше вместо извинений расскажи мне, почему все… вот так.

— Это ты так спрашиваешь о том, почему я мазохист? — отвечает Бутхилл вперемешку с грудным смехом.

— Страшное слово просто.

— Оно хорошо описывает ситуацию, — мужчина простодушно пожимает плечами, а затем набирает побольше воздуха в легкие, — Я… не могу тебе сказать как следует. Потому что сам не понимаю. Вообще, всегда более-менее нравилась боль, но чтоб прямо до такого… — он цокает языком будто бы с осуждением, — В какой-то момент просто что-то щелкнуло, знаешь? Сначала вот открещиваешься, брыкаешься, а потом как лампочка лопается где-то в голове. И прямо на месте делаешь разворот на 180 и понимаешь, что ты теперь… торчишь на этой хуйне. Не знаю, как это объяснить нормально.

— Н-да, — хмыкает Какавача, — Писателем тебе не быть.

Вообще, он надеялся на рассказ о прошлом. О подземке, о Каракале, об Алмазе… Но, наверное, они оба слишком устали для этой темы, так что оно к лучшему. Долго уже тянут, конечно, но сегодняшний день определенно к этому разговору их приблизил. Это была необходимая ступенька в лестнице откровений, и Какаваче пока этого достаточно, чтобы чувствовать себя удовлетворенным.

— Точно нет, — Бутхилл прихрюкивает, — Я на литре ебланил.

— На чем ты не ебланил? — розмариновые глаза с притворным укором кидают быстрый взгляд вверх.

— На труде. На физре. Хотя там учитель такой похуист был, что я половину уроков протупил в женской раздевалке.

— Фу.

— Не в этом смысле, дурачок! — его палец подхватывает клочок пены, который тут же смазывается об нос любовника, — Мы пасьянсы раскладывали.

Какавача отчаянно трет лицо ладонью, выгоняя из ноздрей назойливые пузырьки, грозящиеся спровоцировать на серию чихов.

— Паука или косынку? — щурится он, стоит угомонить противную щекотку.

— Косынку, разумеется! Мы ж не какие-то дилетанты, — с неуместным чувством гордости отвечает Бутхилл.

— Мое ты золото. Горжусь.

С этими словами Какавача мягко пошлепывает его по щеке пару раз и сползает чуть ниже, прикрыв глаза. Пена ласково приобнимает щеки, будто пушистый воротник шубы, на макушку ложится острый подбородок. Спустя пару минут тишины эхо разносит по комнате уже знакомую ностальгичную мелодию, обитающую только на кончиках губ давно забытого дикого народа.

…

Очередная пуля врезается левее мишени. Какавача разочарованно вздыхает, даже ногой притопывает. Сука… Битый час в этом тире торчит, а все никак не может попасть. Даже не верится, что у кого-то это может нормально получаться: вроде бы и держишь так, как показали, и целик ровно сходится с центром, и стоишь по технике… И все равно какая-то шляпа. Будто оружие, заколдованное богиней-хохотушкой, оживает и по собственной воле наводит суету, стоит нажать на спусковой крючок.

— Че, никак? — хмыкает Бутхилл сбоку.

И Какавачу он сейчас, если честно, немного раздражает. Стоит вальяжненько, закинув локти на ограждение, курит сигарету без рук и смотрит покровительственно, насмешливо почти. Сам-то всего за пару магазинов настрелялся и не промазал ни единой пулей — сказал, что уже и не помнит, когда в тире последний раз промахивался — и хочется его, блять, покусать за этот внезапный понт. Только ему понравится, так что смысла нет.

— Никак, — Какавача надувает щеки, отводит взгляд в сторону.

Вроде бы и понятно, что этому так просто не научишься, но когда с тобой рядом стоит человек, который заставляет стрельбу выглядеть настолько неприлично легкой, мозг сам собой исполняется необоснованной уверенности, которая потом очень больно крошится об стену реальности.

Да и вообще, он в тире провел суммарно уже сколько? Часов десять? По три часа каждый день, а успехов все равно как будто бы не добился. Даже обидно становится.

— Объясни мне, что именно у тебя не получается.

Он громко вздыхает, почти рычит.

— Да нихера не получается! Я все делаю так, как ты сказал, а результаты все те же!

— Так, ну-ка… — Бутхилл подходит ближе, ласково разминает его плечи. Проводит по вдоль позвоночника большими пальцами, провоцируя непроизвольно съежиться, — Расслабься. Во-от так, молодец. Теперь глубокий вдох… И показывай, что именно ты делаешь. Я повнимательнее посмотрю.

Какавача только обессиленно вздыхает. В первые дни он и правда верил, что у него есть какой-то потенциал, что у него хорошо получается. По крайней мере перезаряжать у него получалось без проблем, чистил неплохо, быстро ухватил стойку, к отдаче привык… А вот попадать все никак не получалось, хоть убей. Прямо вот как будто глаза подменили, и они видят вовсе не то, что есть на самом деле.

— Угу-у, плечи не вскидывай, молодец… Наклонись вперед немного…

Выстрел. Еще один. Короткие, больше похожие на кашель. Руки уже начинают сдавать, подрагивают, уставшие быть в вытянутом положении в течение длительного периода времени. И снова: целился четко в середину, а пуля в итоге пошла в левый бок, будто издевается. Едкий дым лезет под очки, забирается в ноздри, пощипывает своими невидимыми пальчиками и бесит. Все сейчас бесит, сука…

— Да почему!.. Агх! — он вскидывает ладони вверх в с поверженным возгласом.

— Так, тихо! Сначала техника безопасности — потом психи! — Бутхилл накрывает его руки своей, чтобы вынудить вернуть их в изначальное положение. Себя он так по этому поводу не задрачивает — вертит стволами, как циркач сраный, — Давай мы сейчас сделаем небольшой перерывчик, возьмем кофейку, а потом продолжим, м?

— Я не устал, — хмуро отвечает Какавача.

Пиздит как дышит. Он неплохо так подзаебался: и руки устали, и глаз замылился, и свежего воздуха хочется. Но это гложащее чувство незавершенности, мать его, покою не дает и грызет там что-то в желудке, не позволяя просто уйти. Даже если на пару минут.

— Ладно. Давай тогда.

Какавача вновь вскидывает оружие, прицеливается и…

— Лицо попроще сделай, — доносится сбоку.

— Че?

Бутхилл хихикает.

— У тебя глаза овальные. И ими легко смотреть.

— Ты че несешь? — звучит он грубо, но эта дебильная формулировка пробивает на пару невольных смешков.

— Ты что-то хмуришься, щуришься, будто барабашку под мишенью пытаешься высмотреть.

— Баракого? — иногда Бутхилл выражается уж совсем по-деревенски, и в такие моменты у Какавачи отказывает мозг.

— Не похуй ли? Ее там нет все равно, — со смешком отмахивается любовник, — Просто смотри прямо, прекрати голову наклонять вперед.

Какавача фыркает себе под нос. Ладно, это определенно немного разрядило атмосферу. Даже поговниться при нем нельзя нормально, сука… Вечно на приколы выводит. Дурик.

Прицел четко на мишени, плечи расслаблены, корпус немного вперед, голову… не наклонять так сильно. Хотя очень хочется, чисто на уровне рефлекса, но Какавача сдерживается. И еще пара выстрелов, которые снова уходят вбок, как назло. Хотя, нужно признаться, что целиться стало побыстрее и полегче, только толку от этого…

— Все, в пизду, — обессиленно выдыхает он, опуская пистолет, — Пойдем кофу пить.

Кофемашина стоит тут же, в коридоре. Забавное вообще место, этот тир: притулился себе в старом здании развлекательного центра, на стенах все еще развешены плакаты с аниматрониками, которым залетные подростки пририсовали сиськи и пенисы, и рекламой старых видеоигр. В дальнем углу коридора — древний раздатчик жвачки с разбитой вазой, в темноте выглядящий, как коротышка с раздробленной головой. Какавача бы сам с удовольствием оттуда пару шариков стырил, если бы они не были укрыты плотным слоем осыпавшейся с потолка побелки и пыли. В прихожей все еще осталась пара антикварных игровых автоматов с вилками, которые уже и не воткнешь в современные розетки. В общем, красота. Концентрированная эссенция Сигонии в шестидесяти квадратных метрах. Даже ностальгию какую-то навевает.

— Че, закончили уже? — не поднимая головы от своего телефона осведомляется хозяин заведения.

— Не, перерыв, — коротко бросает ему Бутхилл.

Мужик не удостаивает их даже пресловутого «угу» в ответ. Мерзкий он тип. Не в плане поведения даже, а внешне. Обрюзгший, обвисший, четвертый раз Какавача его видит, и четвертый раз у него одна и та же замаранная пылью от чипсов футболка с V-образным вырезом и засаленные волосы. По словам Бутхилла, он организовал стрельбище тут нелегально — оно и видно, в принципе. Поддержанием он не занимается, никогда не задает вопросов, за исключением «сколько по времени?» и «закончили?». Ну и иногда можно открыть секретную реплику «доплачивать придется». Типичный Сигонийский предприниматель, короче. Обычно таких типов называют «скользкими», но, глядя на этого мужика, язык не поворачивается. Потому что он определенно — буэ — липкий.

Какавача накидывает пальто и вышмыгивает из дверей, пока Бутхилл вертится вокруг кофемашины. Солнце уже клонится к закату, побитый асфальт вокруг укрыт жиденьким слоем влажного снега. Под ногами, точно приветствуя, чавкает слякоть. Это лето, видимо, будет теплым… Хотя никогда не знаешь, что взбредет во взбалмошную черепушку Пенаконийской погоды.

Он глубоко вдыхает, наполняя легкие воздухом. Хорошо… Внутри стояла такая духота, что хотелось дышать разучиться. Еще и Бутхилл со своими сигами, сука… Какавача, вообще, запах табака любит, но в тире он становился прямо невыносимым. Он смешивается с затхластью, душком прелой краски на стенах, где-то там издалека в него крадучись так, осторожненько втискиваются отголоски плесени. И по сравнению с тем смрадом даже уличные горелые нечистоты пахнут сносно.

— Осторожно, горячий, — с этими словами появившийся из-за спины Бутхилл подает ему пластиковый стаканчик.

— А сам-то, — ухмыляется Какавача. И приятно слышать тупое «гы» в ответ на эту дебильную шутку.

Он делает глоток и прикрывает глаза, окончательно расслабляясь. Бутхилл быстро выучил, что он любит дополнительный сахар в своем автоматном подобии капучино, и теперь на вкус верхние слои ровно настолько сладкие, насколько должны быть. Снизу — каша из сахарного песка и кофейной грязи, до которой он все равно никогда не допивает.

— А как ты познакомился с этим… С ним? — он кивает за свою спину, — Его как звать вообще?

— Хер его знает, — смеется Бутхилл, — Он мне никогда не говорил. И мое имя тоже не спрашивал. Если честно, мы, наверное, ни разу не говорили дольше минуты. Просто я сообщаю ему, во сколько хочу прийти, а он кладет трубку. Это его способ сказать «приходи». Последний раз я тут был… года три назад. Думал, может, он хотя бы улыбнется… А он будто и забыл. Но да похуй.

— А зачем тебе на стрельбище?

Мужчина в ответ вскидывает свой протез вместе со стаканом.

— А, понял, — коротко отвечает Какавача. Интересно… этой модификации всего три года, получается. На ментальную пробковую доску истории Бутхилла добавляется еще одна записочка с красной кнопкой. Он льнет к руке спутника, тихонько вздыхает, опираясь на нее виском. Бутхилл снова сам носит свое пальто, но теперь оно пахнет не просто еловым лесом, а горьковатой ягодкой среди иголочек. Вот, значит, как они вместе выглядят? — А как ты учился стрелять? — спрашивает он спустя пару минуток тишины.

— Дед учил. Я еще лет в пять впервые полез его ружье изучать, он мне за это оплеуху отвесил. А потом, в качестве подарка на седьмой день рождения, научил держать и чистить. Я такой довольный был, на фотках все семнадцать с половиной зуба видно, — с теплотой в голосе отвечает мужчина.

— Семнадцать с половиной?

— Я с сарая ебнулся. Без резцов гонял целый год, — он смеется так переливисто, тепло и уютно, будто на губах сейчас не остатки эспрессо, а нежная, воздушная зефирка, — Такое у меня лицо дебильное было в первом классе, ты б проржался. Во-от… Потом, лет в девять, дед револьвер дал…

— Кольт? — перебивает Какавача.

— …Кольт, — после небольшой заминки отвечает Бутхилл, косо кинув ему взволнованный взгляд, — Ну и учил с него стрелять по деревьям. Потом по яблокам — они, суки, меня так заставляли упавшие собирать и сортировать, я только в средней школе понял.

— Дурик, — умиленно фыркает Какавача себе в кулачок, на что получает легкий щелбан, а затем поцелуйчик в то же место.

— В одиннадцать меня впервые взяли с собой на охоту. Я тогда тупо под ногами мешался, правда, но хотя бы грибов нахавался.

— …ты че, их сырыми жрал?

— Ты улиток жрал в «Пределе». Они по текстуре почти такие же.

— Пиздец.

— Да ладно, я и похуже вещи в рот брал, — гогочет Бутхилл.

Какавача сначала фыркает, а потом его тоже распирает. Они пыхтят, трясущимися руками хватаясь за свои стаканчики, норовящиеся расплескать остатки напитков, пока на фоне медленно садится золотая монетка солнца. Легкий ветерок с примесью влажного душка и копоти щекочет их розовые щеки, свободные ладони сплетаются пальцами, вжимаясь друг в друга.

— Я так люблю тебя, — просто выдыхает Какавача, просмеявшись.

Бутхилл наклоняется, трется об его висок носом.

— Я тебя тоже очень люблю, прелесть. Все, отдохнул?

— Да. Пойдем, — кивает Какавача, напоследок быстро чмокнув его в щеку.

Бутхилл залпом заглотил остатки своего омерзительного эспрессо, потрепал его макушку. Какавача свой напиток заканчивать не стал — цена за то, чтобы на вкус автоматный капучино был приемлимым — приблизительно на двадцать процентов уменьшенный объем. Пластиковый стаканчик с мерзкой приторной кашей приземлился в переполненное мусорное ведро, пальто небрежно повесилось на крючок у входа. Мужик за стойкой ничего не сказал, как и положено.

— Давай еще разок, да? — Бутхилл в этот раз стоит куда ближе, внимательно изучает его стойку, заглядывает через плечо в руки. Но сейчас это уже не бесит.

Какавача кивает. Делает глубокий вдох, целится… И снова, блять, мажет. Из горла вырывается усталый хрип. Если он и дальше будет так туго справляться, то точно не успеет до четверга выучиться…

— Так, ну-ка погодь, — Бутхилл тормозит его, когда он уже готовится сделать следующий выстрел, — Покажи мне, как ты на крючок нажимаешь.

— Вот та-

Какавача бездумно задирает оружие к лицу, и его снова насильно возвращают в прежнюю позицию одним нажатием металлической руки.

— Ты щас по жопе получишь!

— Давай, — игриво хихикает он.

— Ты это до первого самострела паясничаешь. Не верти, мать твою, заряженным оружием.

— Но ты же вертишь.

Бутхилл хмурится, заносит руку так, будто хочет отвесить ему подзатыльник, но сдерживается.

— У меня опыт стрельбы больше, чем у тебя осознанных лет жизни. А если не будешь слушаться, я тебя назад без патронов поставлю трениться.

— Ла-адно… — протяжно выдыхает Какавача, театрально закатывая глаза. Первое занятие у них и правда было без пуль, но ему быстро надоело, и он уломал Бутхилла дать ему пострелять по-настоящему. И возвращаться к той скуке совершенно неохота.

Одним легким нажатием на кнопку магазин выщелкивается из оружия, покоится на ладони. А дальше духота, которую он уже тысячу раз успел сделать дома: щелкнуть переключателем, задвинуть заслон, взвести предохранитель. И все это с удовлетворительными, ритмичными щелчками.

— Показывай.

— Ну вот… Как-то так. — он встает в стойку, кладет палец на спусковой крючок и притворяется, что нажимает.

Бутхилл в это время снует вокруг, вертит головой, осматривая хват, а потом звучно, задорненько так присвистывает.

— Вот, в чем проблема! Ты нажимаешь неправильно!

— А какая разница? — Какавача удивленно моргает пару раз.

— Вот, посмотри, — пушистая челка кусочком мягкой ваты щекочет ухо и скулу, когда Бутхилл подходит сзади и кладет подбородок на его плечо. Его руки бережно обхватывают собственные, — Ты, когда нажимаешь второй фалангой, то для этого двигаешь весь палец влево. Отсюда и заносит тебя. Нажимать надо… — он оттягивает указательный палец любовника, массирует подушечку прохладным большим пальцем, — …четко первой фалангой. Понял?

— Так сложнее… — тянет Какавача, несколько раз попробовав.

— Значит дома будешь вместо попитов и симплов-димплов с пушечкой играться.

Он только фыркает. Откуда только узнал эти слова, дед… Он интернет использует только для того, чтобы новости смотреть. А тут вот на новомодном внезапно выдал.

— Хорошо.

— Умничка, — шершавые губы оттягивают мочку уха, сопровождаемые мурчинем сиплого баритона. Бутхилл распрямляется, на прощание отвесив ему мягкий шлепок по заднице, — Все, пробуй.

Какавача покладисто вздыхает, проделывает все необходимые махинации с пистолетом. Снова стойка, снова выдох, снова прицеливание… Палец хочет сам собой встать в старую позицию, но он отдергивает себя. Нажатие…

И в этот раз пуля бьет точно в цель.

…

Перчатки… на месте. Телефон — на месте. Туфли-лодочки с подкладками, чтобы не повторить фиаско прошлой недели — на месте. Линзы нацепил, чтоб внимания не привлекать… Обворожительный спутник с распиханными по всем щелям мешками для награбленного тоже при себе. Что ж… Какавача последний раз заглядывает в зеркало, поправляя макияж. Мм-да… Получается краситься у него объективно хуже, чем у Миры или той же Топаз, поэтому пришлось перебиться просто тушью и блеском для губ. Ну да ладно, если будут спрашивать, спиздит, что он за «all natural» красоту или что-нибудь такое…

— Все? Готов? — Бутхилл появляется в дверях. Как обидно, что опять пришлось парик натягивать, сука… Этот красный глянцевый пиджак бы на голое тело напялить, волосы распустить и трахать не вынимая.

— Мгм… — тянет Какавача, последний раз проводя под губой пальцем для уверенности, — Все, потопали.

План на сегодня таков: встретиться с Бессой, понюхать по углам обстановочку, а потом Бутхилл возьмет лот и пойдет шуршать в поисках их склада, а Какавача останется в зале следить за обстановкой. Если честно, это звучит скучновато: он бы с удовольствием сам поучаствовал, а не сидел пот богачей нюхал весь вечер, но… Объективно будет безопаснее, если Бутхилл пойдет один. Лавры потом все равно разделят.

Ему по-джентльменски открыли дверь, пока садился в машину, ущипнули за бедро и нашептали пару грязных комплиментов в ушко. Потом вновь подали руку, чтобы вылезти, придерживали за талию на входе в «Предел». Охрана не задала лишних вопросов, ни единый официант не споткнулся на глазах и ни один человек не проигрался до истерики за то время, что они жевали морепродукты в ожидании Бессы. В общем, если судить по заблаговременным намекам судьбы, сегодняшняя работа должна была пройти идеально. Хотя Бутхилл велел не расслабляться и еблом не щелкать почем зря.

Стоп… Работа?.. С каких это пор Какавача называет подобные авантюры «работой»? Это, конечно, могла быть просто привычка, перенятая у Бутхилла, но… В глубине души он чувствует, что и правда с куда большим удовольствием ходил бы под прикрытием на банкеты и аукционы, носил в трусах глок и купался в атмосфере греха и беспредела. Было бы правда клево, если бы его работой было не натирание бокалов в баре, а вот такие парады лицемерного великолепия. А что? Он уже достаточно долго пресмыкался и исполнял роль грязи под ногтями жизни. Любой человек с его судьбой не раздумывая выбрал бы эту опцию. Потому что возить сани откровенно заебало — пришло время кататься.

Простояли они недолго. Какавача даже живот набить не успел — специально не ел с утра, чтобы от души налопаться местных яств. Кране маловероятно, что после этой миссии он еще когда-либо сюда попадет, поэтому надо передознуться йодом, пока может.

— Ну, привет, красавчики, — Бесса выныривает из редковатой толпы. В отличие от прошлой встречи она сразу одаривает их улыбкой, обнажая кривоватые зубы. В тот раз она даже взглядом их не удостоила, а вот сегодня даже выглядит так, будто рада видеть, — Пойдемте? Скоро начнется уже.

Путь на цоколь оказывается аналогичным тому, который они прошли к приватным комнатам. Тоже нужна карта с допуском, тоже нужно пользоваться тем же громоздким лифтом с до неудобства выпуклыми кнопками. Разве что в этот раз они поедут вниз.

— Были когда-нибудь на аукционах? — осведомляется их проводница, приложив карту к ридеру.

— Пару раз, — врет Какавача, пока Бутхилл и слова вставить не успел.

— М-м! И что же собираешь?

Лифт тихо фырчит, будто вздыхает, а затем трогается. Так же вальяжненько, неспешно. Даже голова немного кружится от того, насколько плавно он движется.

— У меня, знаешь… специфичные вкусы, — он усмехается, — Мне нравятся вещи с богатой историей. У меня есть одни карманные часы, которые до этого сменили двух владельцев. И оба раза с их смертью. Лицитатор сказал, что второй хозяин был убит, но я в это слабо верю, если честно.

— Да, звучит, как просто способ набить им цену, — соглашается Бесса.

Она стоит по струнке, держа руки перед собой, скрещенными в замочек. Ноги — ровно на ширине плеч, спина расправлена. Какавача кидает беглый взгляд на своего спутника и невольно расплывается в улыбке. Ха… У Бутхилла ведь ровно такая же поза, разве что порасслабленнее немного. Как двух телохранителей с собой притащил, честное слово.

— Но мне все равно нравится верить в эту историю, — продолжает Какавача, мечтательно склонив голову на бок, — Они вот у меня лежат, громко тикают в спальне… А в день, когда перестанут, буду ждать своей смерти. Романтично, не правда ли?

— Весьма, — с одобрением ухмыляется Бесса, — У тебя хороший вкус, Сайрен. Жду не дождусь увидеть, что ты приметишь в этот раз, — она скалится, с намеком блестит глазами.

Мать ее, в присутствии этой женщины просто невозможно сохранять спокойствие. Она четко чувствует, на какие именно точки надавить, чтобы вызвать реакцию, будто опытная массажистка, разминающая его своими крепкими руками. Азарт на шее, страх, гнездящийся близко к четвертому позвонку, возбуждение… Какавача одновременно испытывает по отношению к ней горькую ярость за прошлую неделю, но и крылатое благоговение перед ее проницательностью и стойкостью. А хуже всего то, что он настолько вживается в роль милашки-Сайрен, которая должна вести себя подобающе высококлассной леди и не выказывать негативных эмоций, что все больше начинает верить, что общество Бессы ему нравится.

Хотя почему «начинает верить»? Если б не облапала его мужика, он бы из кожи вон вылез, чтобы с ней подружиться. Хотя, блять… Ему не хочется признавать, но правда в том, что отчасти она ему нравится как раз потому что облапала его. Потому что дала настолько зубодробительную, захватывающую игру, о которой он мог только мечтать.

Лифт легонько вздрагивает, останавливаясь. На экране с резной окаймовкой загорается долгожданное «-1 этаж». Со высоким, коротким оповещением, похожим на звук, который обычно издают высокие бокалы, когда ими чокаешься, двери разъезжаются в стороны.

Этот коридор похож на фойе театра. Не слишком нагруженный деталями, но очевидно дорогой, выполненный со вкусом. Роскошные ковры, светильники будто бы даже из настоящего золота… Столик с небольшой башенкой из бокалов для ждущих, строгие, дотошно выглаженные костюмы на работниках в окнах для регистрации. Большинство людей уже ушли ожидать начала в зал, и в коридоре стало лиминально пусто и тихо.

Поэтому регистрацию они прошли быстро: понадобилось лишь заполнить данные из заранее заготовленных Бутхиллом поддельных паспортов — был бы Какавача тут один, он определенно паникнул бы. Его-то паспорт уже как с полгода пыль собирает где-то в ящичках у Алмаза. Затем им коротко объяснили правила: не выкрикивать, если не хочешь взять «автомат», лоты можно получить либо сразу в отдельной комнате, либо подождать окончания торгов. Потом они перевели задаток, и им выдали увесистые таблички из резного дерева с номерами. Какавача даже прихрюкнул: идеально. Бутхиллу достался 69 номер — шутки сами себя выдумывают.

А потом Бесса до неожиданного дружески подхватила их под локти и потащила внутрь. За дверями оказался чуть ли не бальный зал для королевских особ: высоченные потолки, на которые как следует и не взглянешь, не встав при этом в позу солевого торчка, люстра, внутри которой вполне себе спокойно можно было бы жить — настолько она огромная. Все сияет, намытое и лакированное, будто бы даже складки у занавеса на сцене кто-то щепитильно поправлял, чтобы все были одного размера и глубины. Пахнет тут совсем слабо деревом и алкогольным душком. Кончик языка улавливает какой-то терпкий привкус богатства, будто покатал во рту золотую монету или ложку черной икры: на вкус так себе, но сразу чувствуешь себя претенциозным буржуем.

Они усаживаются на свои места в третьем ряду. Так странно было идти до них, при этом не расталкивая чужие колени и не наступая на туфли. Вроде бы, интерьер похож на театральный, и людей полный зал, но при этом не создается ощущение, что организаторы попытались нагромоздить как можно больше сидений рядом друг с другом, лишь бы срубить побольше кассу. Нет… Здесь берут качеством посетителей, а не количеством. Каждый ноготь и мочка уха здесь стоит больше, чем он заработал бы в большом за месяц беспрерывных концертов. И он прекрасно сюда вписывается.

— А я вижу, ты не изменяешь себе, лапочка, — Бесса, сидящая по левую руку, легонечко оттягивает полу его платья, — Все так же в женском гоняешь.