20. Как звучит радуга? (2/2)

— Насколько хорошо знаешь? — щурится Бутхилл.

— Дольше, чем вас обоих вместе взятых, — твердо отвечает она, — Она была подругой моей мамы. А потом стала… Чем-то вроде ее замены для меня. Часто звала на чай и слушала, когда ее не стало. А потом, когда мне понадобились деньги, помогла устроиться в «кандалы». В общем, я отказываюсь верить, что она бы сделала что-то подобное.

— Топаз, — тормозит ее хитман, — Ты знаешь, где работает Яшма?

— В «кандалах», как и я, — уверенно отвечает та, — На что ты намекаешь?

— Ни на что. Не бери в голову, — коротко хмыкает мужчина, а сам задумчиво прикусывает губу.

Кажется, они с Авантюрином думают об одном и том же: эта история куда глубже, чем Топаз позволяет себе верить. Нет смысла копать дальше, когда она находится в режиме активной защиты, но ясно одно: между собой им точно есть, что обсудить.

…

— Пройдемся немного? — предлагает Бутхилл, когда они выходят из подъезда Топаз.

— Ты читаешь мои мысли.

Сумерки уже спустились на Золотой миг, разбавив агрессивное сияние туманно-фиолетовыми оттенками. Все еще, сука, глаза режет, но хотя бы не так назойливо. Они идут по узким, вымощенным крупной каменной плиткой дорожкам двориков, огибая выходы на крупные, бурлящие жизнью улицы. Снег на земле лежит небрежными разводами после ежедневной чистки лопатой, тут и там все еще сохранились броские напоминания о прошедших праздниках в виде обвитых гирляндами одиноких деревьев.

Бутхилл гладит его ладонь своей, засунув обе в плотный шерстяной карман. Из-под плотного горлышка водолазки до середины шеи выглядывают темные следы от зубов, уже успевшие синяком расплыться на краях. Авантюрин отводит глаза — не сейчас. Если засмотрится, то они точно зажмутся где-нибудь в темном углу за деревом и так ничего и не обсудят.

Он прочищает горло.

— Что думаешь?

— Думаю, что мне ее жалко, — отзывается Бутхилл потерянно, — Ей будет очень тяжело, когда она поймет, что ее «вторая мама» врала ей все это время.

— Мне тоже так кажется, — кивает Авантюрин без промедления, — Я когда только эту Яшму увидел, у меня нутро перевернулось. А мое нутро, к сожалению или к счастью, никогда не ошибается. И сейчас оно говорит о том, что такой человек, как Яшма, вполне бы мог воспользоваться слепой верой Топаз в себя, чтобы извлечь из этого выгоду.

— Твое нутро может гадалкой работать, — хмыкает мужчина, — Потому что, как я уже говорил: Яшма не работает в «кандалах». Она там так, душу отводит. Ее основной источник дохода — это ее ломбард. «Добрая яшма» — слышал?

Авантюрин мотает головой.

— Неудивительно. Туда ходят только крупные грабители, те, кто уже совсем отчаялся, либо стервятники.

— Стервятники?

— Те, кто с трупов воруют, — с пренебрежением поясняет Бутхилл, почти харкаясь словами, — Самые мерзкие из наемников. Хотя я не хочу себя в один ряд с ними ставить, если честно. Мало того, что работают на отъебись и пачкают все вокруг себя, так еще и последнее у человека забирают, отказывая ему в том, чтобы хотя бы умереть нормально. Уебки одним словом.

Эвона как получается… Даже у наемников есть свой этикет. Хотя Авантюрин не сильно удивлен этой новости — у игроков ведь тоже есть свои негласные правила. Наверное, эти «стервятники» для Бутхилла — это кто-то сродни крысам, которые фишки подменяют в процессе игры, для Авантюрина. Стоит провести такую параллель, и он сам ощущает кисловатый рвотный позыв на корне языка.

— Фу, — морщится он.

— И я о том же, — крякает Бутхилл, — Короче, Яшма точно недоговаривает своей названной дочери. Уж не знаю, с какого такого перепугу, но я под это покопаю.

— Покопай, — кивает Авантюрин одобрительно.

Они делают еще пару шагов вперед и останавливаются. За время этой недолгой прогулки и петляния по подворотням, Авантюрин сам не заметил, как они вышли к Большому Театру. Он величественно возвышается над головами — статный и молчаливый, с его изящными колоннами, что колоссы с кучерявыми головами подпирающими второй этаж своими резными капителями. «Только и мечтаю о том, чтобы он проснулся» — почему-то в голову приходят слова Топаз. Мечта… Когда-то и у него ведь была мечта. И мечтой был именно этот неприступный, элегантный гигант, теперь кажущийся еще более чужим.

— П-пойдем отсюда, — просит Бутхилл, явно вспомнивший о недавнем опыте.

Он легонько тянет Авантюрина за руку, но тот не поддается. Хочется еще чуть-чуть посмотреть… Насладиться остатками тоски по прошлой жизни, прежде чем отпустить насовсем.

— Дай мне минутку, ладно? — он стягивает с шеи шарф и заботливо накидывает на светлую макушку, точно платок перед походом в церковь, — Вот, чтобы труднее заметить было.

Бутхилл усмехается, но шарф с благодарностью принимает и заматывает нижнюю половину лица. Так оно еще больше похоже на женское — с лисьими глазками в гнезде пышных ресниц, игриво поблескивающими из-под челки. Авантюрин расслабленно вздыхает и снова обращает свой взор на застывшее в полумраке здание.

Оно освещено с лицевой стороны, точно размалеванное личико кокетливой девицы на обложке журнала. А сзади окружено переносными ограждениями, на одно из которых Авантюрин оперся локтями. А глаза-окошки у него… Пустые. Темные и безжизненные, что у той же девицы, но спустя пару лет успешных контрактов через постели разных агентов и директоров. И еще больше темени и колючей проволоки на спине… Прозаично, пожалуй. «Кандалы» ведь такие же. Полные искр и восторгов на первый взгляд, но с гнилым наполнением из секретов и потерявших волю к жизни работников. В какой-то мере можно сказать, что Авантюрин все же попал в театр, наверное. И что все же играет каждый день. Просто немного не так, как хотелось бы.

— О чем думаешь? — Бутхилл встает рядом.

— Да знаешь… О мечте, — неопределенно бормочет замерзшими губами Авантюрин.

— О мечте?

— Ага, — он слабо кивает, — Вот у тебя какая?

Бутхилл многозначительно молчит несколько секунд, отодвигает шарф с губ, чтобы прикурить. По обыкновению протягивает одну и Авантюрину.

— Странно прозвучит… Но просто «пожить», наверное.

— «Пожить»? — непонимающе переспрашивает Авантюрин, принимая самокрутку из его рук.

— Ну да. У меня была мечта. Когда-то давно, — он криво улыбается самым краешком губ и уводит глаза в сторону, — А потом столько всего случилось, что и возвращаться к ней как-то… Нелепо что ли. Как пытаться надеть обувь, которую в детстве носил. Уж не знаю, имеет ли это смысл…

— Имеет, — с пониманием кивает Авантюрин.

— Ну вот… Да. Потом, пока работал у Алмаза, все, о чем я мечтал — это пустить пулю себе в висок. Но все никак смелости не хватало, — очередной затяг выходит плотным и долгим, таким, что на выходе даже превращается в легкий кашель, — Потом, когда появилась Лесли, я мечтал о том, чтобы дать ей хорошую жизнь. А потом… О том, чтобы отомстить за нее и за себя, — он делает очередную паузу, взгляд устремляется к небу. И сейчас почему-то звучит уже не грустно, а… будто бы исполненно надежды. Такой хрупкой и мимолетной, но самой что ни на есть искренней, — А теперь я немного подумал и понял, что, кажется, просто хочу пожить. По-человечески. Чтобы не было страха и желания прострелить себе череп каждую минуту, чтобы не было нужды постоянно догонять или убегать. И просто найти место, где может быть тихо и беззаботно. И, ну… Просто пожить там без оглядки на переживания.

Авантюрин протяжно вздыхает и кладет голову ему на плечо. Через розовые очки сейчас виден лишь один ответ на этот монолог: надеюсь, я вписываюсь в эту картину. Может быть, через некоторое время, стоит рассеяться пелене влюбленности, он взглянет на эту ситуацию иначе. Поэтому он не произносит этих слов вслух, но и не отстраняется. Вместо этого поддерживает диалог родным молчанием.

— А у тебя какая? — осторожно осведомляется Бутхилл в ответ.

— Не знаю, — растерянно отвечает Авантюрин, — Раньше была такая же, как и у всех музыкантов: играть вон там, — он кивает на Большой, — А теперь, как ты и сказал, мне уже, наверное, не по размеру эта мечта. А новую я так и не придумал. Вот и… Цепляюсь за нее, хоть и знаю, что уже никогда не исполню.

— Почему же?

— Я думал, уж ты поймешь, — горько усмехается Авантюрин.

Бутхилл отстраняется, вновь натягивает на лицо шарф.

— Ты меня не совсем понял. Ладно, подожди секундочку.

Не дожидаясь ответа, он ловко перемахивает через ограду и устремляется к служебному входу, притаившемуся меж уже менее грандиозных пилястр. Авантюрин только провожает его удивленным, взбудораженным взглядом. О, теперь он понял, что Бутхилл имел в виду… И от этой мысли даже ноги сами пустились в некое подобие нетерпеливой пляски.

Он буравит несчастную дверь взглядом, мысленно покрывая ее заклятиями во имя кунжута, наверное, минут с 10, когда та открывается. Из-за нее показывается растрепанная белобрысая макушка, сияющая бесстыжей улыбкой.

— Залазь. Внутри никого нет.

Авантюрин даже возбужденно подпрыгивает на месте в нетерпении. Пыхтя, он неуклюже переваливается через железный прут и почти бегом пересекает заледеневшую площадку. Он совершенно не беспокоится о том, могут ли их поймать и сколько лет могут дать за подобную выходку, но все равно спрашивает, чисто дежурно.

— А охранник?

— Его не будет где-то… Полчаса, может быть, — усмехается хитман самодовольно.

Авантюрин кидает ему наигранно осуждающий взгляд исподлобья.

— Ты чего сделал?

— Ну тюкнул слегка, — виновато вздыхает Бутхилл, а потом тут же спешит оправдаться, — Но ему от этого ничего не будет, обещаю. Максимум голова поболит часик-другой.

Аванюрин только фыркает.

— Это ради благого дела.

…

Время в зале будто бы застыло. Он ровно такой же просторный и помпезный, каким Авантюрин его помнит. Все так же гулко отдается каждый шаг по деревянной сцене, все так же скромно смотрят приглушенные софиты с потолка и стен. Рояль в середине блестит своей глянцевой крышкой, будто радостно приветствует старого друга. У него все такие же идеально чистые клавиши, словно инструмент не стоит здесь уже который год, истязаемый десятками разных пар рук на ежедневной основе. Совершенно не тронутые старением белые, плоские, а над ними — выпуклые диезы и бемоли без единой царапины и трещины. У Авантюрина даже в носу начинает щипать от ностальгии.

— Ну, чего будешь играть? — Бутхилл присоединяется к нему на сцене минутой позже — доселе бегал запирать все двери. Храни господь его эту паранойю.

— Еще не знаю, — потерянно выдыхает Авантюрин, бегая взглядом по клавиатуре, — Все разом из головы вылетело.

Мужчина подходит сзади, по-джентельменски стягивает с его плеч куртку.

— Не переживай. Время еще есть, — с этими словами он пристраивается чуть поодаль прямо на полу, оперевшись спиной о корпус, — Это же окей, что я так сижу?

— Да, — посмеивается Авантюрин, — Рояль сегодня покормили, не сожрет.

— Я имел в виду, не испортит ли это звук.

— Нет, — мягко улыбается он, — Сегодня ничего не испортит.

Авантюрин глубоко вздыхает, собираясь с мыслями, расправляет плечи. Вообще, сейчас ему за осанку некому надавать по башке, но привычка фантомной болью вернулась в тело, заставляя по струнке распрямиться. Он чувственно проводит кончиками пальцев по гладким клавишам, не решаясь выбрать хоть одну. Немного страшно нарушать покой этого зала и города непрошенной игрой. А еще… Страшно услышать, во что превратилась техника спустя годы застоя.

— Я бы тебе свою любимую сыграл, но, боюсь, не вытяну сейчас, — сокрушенно вздыхает он.

— Да забей хуй. Я все равно не пойму, если что-то будет не так — играй смело.

Руки замирают над клавиатурой, немного подрагивают. Примериваются, занимая позицию.

— Ладно… Хотя бы одну прелюдию, думаю, осилю, — бубнит он себе под нос и тут же недовольно рявкает в сторону, заслышав дебильный смешок, — Ну-ка заткнись там со своими шутками! У меня тут эмоциональный момент!

— Извини! — хихикает Бутхилл шаловливо.

Авантюрин картинно закатывает глаза и, после пары глубоких вдохов, все же опускает руки на клавиши. Шопен — любитель нагромоздить всех нот подряд на лист со слоганом «ебись, как хочешь, дорогой пианист», поэтому мелодия стартует резко, с места в карьер. Удивительно, что, несмотря на то, что на бумаге это произведение выглядит, как абсолютная мешанина из черных точек и тактов, в результате все равно получается неповторимое, ласкающее уши звучание. Быстрое, но строго ритмичное, со стройной мелодией, переливами безумного смеха виляющей меж басов.

Именно эта прелюдия не легкая и не заигривающая. Это тебе не трель весенней капели и не журчание робкого ручейка среди камней. Это самый настоящий шум дикой горной реки, плещущейся из стороны в сторону, разбивающейся об берега с пробивной силой и разбрызгивающей остаточные созвучия каплями по стенам зала. Именно за это Авантюрин всегда ее и любил: идеальное произведение, чтобы выплеснуть все накопившиеся эмоции. Чтобы растянуть сухожилия до хруста, чтобы стереть пальцы в мозоли и чтобы сердце долбило в такт от каждого удачного попадания по ноте. Такая вещь, которая не просто бросает вызов твоей технике, но втаптывает в грязь все то, что ты считал раньше своими достижениями. Еще и наступает несколько раз сверху, пока в пыль не превратишься.

Из-под правой руки выныривает белесая макушка. Она в абсолютном изумлении следит за движениями пальцев, медленно моргает, что-то безмолвно шепчет. Авантюрин же изо всех сил старается не обращать внимания: закостенелые пальцы всего за одну минуту выдохлись настолько, что теперь протестующе побаливают на каждой новой ноте, но он полон решимости дойти до конца. Пусть и смазал темп, пусть тут и там промазал по клавише — вообще насрать. Это его единственный шанс сыграть любимое произведение в Большом, и он им воспользуется. Так уж и быть, он уйдет из этого мира. Забудет про мечту, заметет амбиции под ковер. Сожрет ложку горькой пыли из-под ног тех, кого когда-то опередил и кто ему завидовал. Но последнее слово он, сука, скажет. Громко и настойчиво — так, чтобы запомниться не жалкой размазней, а лучшим пианистом, которого когда-либо видела Пенаконийская Государственная Консерватория.

Произведение заканчивается так же внезапно, как и началось: тремя мощными аккордами, с небывалой агрессией отбитыми по клавишам. Кажется, он даже слегка вспотел за эти жалкие полторы минуты. Пальцы ноют, зубы скрипят друг об друга, рука ложится на быстро вздымающуюся грудь в попытках успокоиться.

— Охереть. Просто охереть, — только и может вымолвить Бутхилл из-под его локтя, — Это что было вообще?

— Шопен, 16 прелюдия, си-бемоль минор, — отчеканивает он от зубов, точно перед преподом.

— Да я не об этом! Я не говорю на языке «мажоров» все равно! — он поднимает полные блестящего восхищения глаза, — Во-первых, я впервые вижу такие быстрые, точные движения. Это реально что-то с чем-то. А во-вторых, ты уверен, что это была классика?

— Нет, блять, Шопен был первым репером в 19 веке, — Авантюрин громко смеется, — Да, сладкий, это классика. Что тебя так удивляет?

— Она какая-то… Слишком бодрая и агрессивная, что ли. Я думал, классика должна быть скучной и размеренной.

— Мое ты солнце, — фыркает он мягко, — Классика — это, считай, собирательный термин для композиторов прошлых лет. Для тех, кто прошел испытание временем. И у академической классической музыки много направлений: Шопен, например, писал в эпоху романтизма. Тогда как раз очень ценились взбалмошные, бунтарские характеры и смелые решения. Отсюда и «агрессивное» звучание.

Пока он все это рассказывает, Бутхилл кладет острый подбородок во впадинку у его локтя. Слушает молча, завороженно почти. И буравит абсолютно разнеженным, влюбленным взглядом, каким смотрит на хозяина верная собака.

— Ты чего? — чуть смущенно спрашивает Авантюрин.

— Ты прелесть, — шепчут тонкие губы в ответ.

Авантюрин хихикает, меняет положение и бережно почесывает подбородок мужчины кончиками пальцев. Ты тоже прелесть.

— В общем, да, — вздыхает он, развернувшись назад к инструменту, — Это была классика. Весьма посредственно исполненная, но все же классика, — он цинично крякает.

— Не говори так. По-моему, звучало очень достойно.

Авантюрин решает не тратить воздух на объяснение того, где именно и как именно слажал. Смысла нет — все равно Бутхилл не поймет. Да и… Не хочется. Вместо этого хочется просто… Побыть собой сегодня. Неидеальным, без необходимости держать лицо и притворяться кем-то, кем не являешься. Эмоциональным и взбалмошным, и не чувствовать за это вины. В конце концов, рядом с ним тот, кто никогда и ни за что не осуждал. Так чего стесняться?

— Садись рядом, — он хлопает по танкетке, — Сыграем что-нибудь вместе.

— Я на фортепиано не умею, — отнекивается Бутхилл, но все равно встает и пристраивается рядышком.

— А на чем умеешь?

— Ну… На гитаре могу пару песен. На гармошке.

— Пойдет, — Авантюрин ободрительно хлопает его по плечу, — Ритм держать сможешь.

Затем он берет левую руку мужчины с его кислотно-яркими ногтями и выставляет ближе к левому концу клавиатуры в классическую детскую позицию: до мажор. Даже на скупую слезу пробивает, ей богу — когда-то ведь и у него музыкальный путь с этого начинался.

— Вот, смотри. Это твой классический не замороченный до мажор. Нажми… Во-от так, только помягче в следующий раз. Считай, что это массаж для клавиш. Не долби по ним особо. Теперь… — он выставляет чужие пальцы уже в новое трезвучие, — Это фа мажор. Запомнил?

Бутхилл кивает, немного наморщив брови. Кажется, прямо сейчас в его голове отчаянно вращаются шестеренки, перестраиваясь в режим созидания. Что интересно, он быстро врубается. Даже руку держит почти правильно, как настоящий пианист. Хотя с такими пальцами… Блять, с такими пальцами хоть на зубной щетке можно играть — все равно будет красиво выглядеть.

— Ну, ничего не забыл? — уточняет он, когда они закончили изучать еще два трезвучия.

— Вроде нет, — неуверенно отвечает мужчина, пока переставляет руку с одного аккорда на другой и извлекает из него мягкие, мажорные созвучия, — Знакомое что-то.

— Конечно, — Авантюрин легко посмеивается, укладываясь на его плечо головой, — Потому что эти аккорды в очень многих песнях используются. Можешь чередовать их, как хочешь, а я просто подстроюсь.

За кивком от белоснежной макушки следует немного робкий, мягкий до мажор. Авантюрин расслабленно вздыхает, немного ерзает на его плече, устраиваясь поудобнее, а затем кладет свою правую руку на несколько октав выше и тоже нажимает пару клавиш. Мелодия выходит простая, слегка репетативная, наивная даже, но светлая и воздушная, точно облачко пены. На контрасте с тем, что звучало в зале всего 10 минут назад, со стороны могло бы показаться, что у пианиста раздвоение личности. Хотя так и есть в какой-то мере… Их же двое теперь.

Двое, как в самые беззаботные года его жизни. Когда он делил это увлечение со своей сестрой, потом со своей девушкой. С людьми, с которыми ассоциировал все самое позитивное, что когда-либо имел… А теперь своими же руками разорвал связи и поджег мосты грязной ложью. Раз за разом, раз за разом… До тех пор, пока не перестал ассоциировать их с легкостью вовсе. Теперь они были фигурами женщин слишком возвышенных и правильных для него. С его истыканным лживыми иглами языком и изъеденным личинками вины сердцем. Фигурами, на которые уже и не взглянешь без страха снова почувствовать себя грязным и неправильным. Куцым и юродивым со всеми своими тайнами и пороками. Это не их вина, конечно… Но и себя бесконечно винить Авантюрин устал.

Он бросает короткий взгляд на Бутхилла. На его кислотно-леденцовые пальцы. Блестящая, переливистая радуга, которая сейчас звучит, как ностальгия и исцеление душевных травм. Как незамысловатые 4 трезвучия, так складно ложащиеся друг подле друга, будто им суждено быть вместе. И избавление от того чувства вины за собственное существование, что грызло его все эти годы. Рядом с ним. С человеком, с которым звезды кажутся ярче, а музыка звучнее. С человеком, с которым даже ночные кошмары прошли. С человеком, с которым снова весело, легко и ярко.

Сейчас радуга звучит, как… Я люблю тебя. Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебяялюблютебяялюблютебяялюблютебя.

Рука смазывает ноту, задевая непрошенный полутон, из горла вырывается внезапный всхлип, сопровождаемый дурацкой, облегченной улыбкой.

— Хей, ты чего? — взволнованно спрашивает Бутхилл, разворачиваясь к нему.

А Авантюрин смеется. Сквозь слезы, прерывистые вдохи и щемящее покалывание в груди. Сквозь отдаляющийся звук хлопанья маленьких крылышек, который слышен ему одному. Где-то на дне тихого омута, в который забрался «шутки ради» еще на ферме. Смеется непринужденно, будто впервые в жизни. Тихонечко и будто бы даже робко, так, как смеются феи в мюзиклах.

— Я люблю тебя, — он поднимает мутный взгляд на Бутхилла и надеется, что в нем читается то же обожание, которое он обычно видит напротив себя.

— Я… — мужчина запинается, застигнутый врасплох, — Я тоже люблю тебя, но… Разве это плохо?

— Нет, — он вновь заходится переливистым хохотом, перехватывает конфетную ладонь, которая тянется к его щеке и продолжительно целует. Проникновенно, с чувством. Так, чтобы передать все свои эмоции через кожу, — Это хорошо. Мне очень хорошо сейчас.

С этими словами он оставляет все новые и новые поцелуи на пальцах и ногтях, задевает губами шрамы и все не может перестать облегченно хихикать. Боже, как же расслабленно стало на душе, когда сказал это… Он проводит мягкой плотью по костяшкам, мокрым от его собственных слез, и чувствует себя таким живым, каким не чувствовал еще никогда.

— Авантюрин… — начинает Бутхилл ласково, но его тут же перебивают.

— Какавача. Называй меня Какавачей, когда мы вдвоем. Пожалуйста.

Сиплый баритон усмехается. Мягко так, душевно. Будто плавится, подобно кубику льда на жарком солнце. До нельзя разнеженный и влюбленный. Такой же, как он сам.

— Хорошо. Я тоже люблю тебя, Какавача.

Вместе с этими словами с его губ слетает поцелуй. Потом еще один, еще и еще… И вот Какавача уже и пошевелиться не может, зажатый между двумя сильными ладонями и сдавленный все новыми и новыми касаниями губ, сыпящимися на него, что листья по осени. А потом Бутхилл прижимает его к себе, вторя его собственным мыслям рваным шепотом: «Люблю тебя. Люблю тебя, Какавача.»

И его голосом собственное имя звучит таким мелодичным и волшебным. Ни у кого раньше таким не было. А вот от него… Оно похоже на самый приятный и искренний комплимент.

Они сидят так еще пару минут. Не размыкаясь ни на мгновение и топя друг друга в потоке взаимных нежностей. До тех пор, пока их не разнимают силой.

Сначала ручка двери в партер робко поворачивается. Когда это не дает результатов, она дергается сильнее, но и это не помогает. Тогда человек за дверью начинает уже отчаянно ломиться в дверь и кричать полусонным, охрипшим голосом.

— Эй! Там кто-то есть?! Я сейчас полицию вызову! Эй!

Они переглядываются. Слезы сменяются озорными улыбками и хватанием друг друга за руки, пока на цыпочках встают со своего места, накидывают верхнюю одежду и припускают к выходу. Давятся смехом, точно нашкодившие дети. Бегут через темные коридоры, с грохотом вываливаются из черного выхода, куда Бутхилл небрежно закидывает связку сворованных ключей. А потом уже с оглушительным гоготом удирают по улице, наступая на разлившиеся по плитке теплые лужи света от фонарей. Луна, кажется, осуждающе качает гривой из перистых облаков, а миниатюрные, пересвеченные огнями города звездочки завистливо смотрят вслед, обиженные, что не могут так же ярко сиять.

Они останавливаются только минут через 5, когда Какавача окончательно выдыхается от бешеного темпа. Он тормозит, оперевшись на свои колени ладонями и с трудом переводит дыхание сиплыми, глубокими вдохами.

— Все окей? — осведомляется Бутхилл. И вот он едва ли запыхался — даже завидно.

— Да, просто… Просто редко бегаю… — признается Какавача, сложившийся напополам.

— Уверен? Я могу тебя и на руках донести, если надо.

— Ну уж нянькаться со мной не надо, ладно? — Какавача кидает ему угрюмый взгляд, — Я не сахарный, не растаю от одной пробежки.

— Как скажешь, — хихикает Бутхилл.

Еще пару минут на отдышаться, минуточку на просмеяться, и он снова в норме. Черт возьми, а ведь не так и плохо после пробежки. Адреналина в теле столько, будто 3 энергетика залпом вылакал. И Какавача не был бы собой, если бы не попытался усилить это чувство еще больше.

Но проявить инициативу он не успевает — едва ему предоставляется возможность, Бутхилл сам притягивает его к себе и целует. Сначала целомудренно и бережно, но уже через несколько секунд эти чувства будто бы сносит ветром. Мягкие лобызания переходят в нетерпеливые покусывания и стоны, и остается только животная, первобытная страсть. Без предупрежения Бутхилл подхватывает его под ягодицы, поднимая на воздух и впечатывая спиной в ближайшую стену. Какавача только удивленно ахает ему в губы, но почти инстинктивно обхватывает талию партнера ногами. Охуенное ощущение, на самом деле — чувствовать себя таким невесомым и крохотным. И пусть все, кто когда-либо издевался над ним за его рост, сейчас истекают завистливой слюной.

— Разожми зубы, — требует он настойчиво.

— Ты по-

— Разожми, я сказал.

Бутхилл больше не смеет сопротивляться. Он покорно расслабляет челюсть, позволяя языку партнера проникнуть в рот. Поцелуй быстро окрашивается алым, вкус сменяется на солоновато-металлический, но не кончается. Какавача настойчиво игнорирует боль в кончике языка, опьяненный его горячим дыханием на своем лице. Вкусно. Сочно. Нужно еще.

— Может, прямо в машине? — предлагает он сквозь хлюпанье порозовевшей от крови слюны.

— У меня там смазки нет, — с этими словами его язык грубо проходится по челюсти, и это только усугубляет ситуацию.

Какавача разочарованно стонет, почти хнычет. Всего за пару минут возбуждение достигло своего пика, и теперь ему практически больно в собственной одежде. Сука, он не вытерпит больше.

— До кого из нас ближе?

— До меня. Хочешь в гости?

…

Если честно, Какавача даже не знает, на какой улице они остановились. Вернее, не обратил внимания — вся поездка ушла на то, чтобы слепо тыкаться в металлическое плечо носом, лапать там, куда руки дотянутся, и шептать всякие непристойности. Также он абсолютно не помнит, в какой подъезд они зашли, как поднялись и в какую квартиру ввалились под грохот открываемой нараспашку двери. Всего этого будто бы не существовало за полузакрытыми веками и подернувшимся плотной завесой страсти слухом.

Не осознает, как выглядит квартира, в которую попал, но желания изучать окружение и нет. Вместо этого хочется изучать его. Высокого, мускулистого, вжимающего хрупкое тело Какавачи то ли в тумбочку, то ли в стол, стоит дверному замку щелкнуть. Он расстегивает куртку одним длинным рывком, возможно, срывает нахер молнию — вообще насрать. Грубо стягивает ее с плеч, пока руки Какавачи, не в силах совладать с охватившей их дрожью, путаются в его пальто и волосах. Поэтому свою одежду он скидывает тоже сам — куда-то в темноту. Сначала в ней теряется с мягким шелестом пальто, затем туда же отправляется черная водолазка. Сбивает по пути что-то, что надрывисто дребезжит, ударившись об пол, но Бутхилл совершенно не обращает внимания. Вместо этого он вновь подхватывает любовника на руки и уносит в темноту коридора.

Удар спиной об мягкий матрас немного отрезвляет. Это было не больно — просто небольшая встряска. Перед глазами почти кромешная темнота, лишь две полоски холодного света струятся из-под задернутых штор, лижут кончиками кровать и низ его живота. Ох, боже… В жизни Бутхилл еще горячее, чем на фотке. У него тонкая талия, крепкая грудь и плечи. Шрамы, точно полосы на шкуре тигра, рассекают бледную кожу. Рельеф мышц заметен плохо, но это только добавляет атмосфере игривости. Он нагибается, начинает покрывать икры любовника рваными поцелуями, пока наощупь выискивает пуговку на джинсах.

— Погоди немножко… — слабо просит Какавача, отводя ногу в сторону.

— М? — Бутхилл поднимает голову, угольки его глаз метают миниатюрные искры.

— Открой шторы. Я хочу посмотреть на тебя.

Пока Бутхилл встает с кровати и впускает лунный свет в помещение, Какавача поспешно избавляется от собственной одежды. Разгоряченную кожу обдает легкой прохладой, и это ощущается просто божественно. Когда же Бутхилл возвращается, у него на мгновение перехватывает дыхание. Он… нереальный. Одновременно изящный и мускулистый, по-настоящему модельный. Прямо как принц со страниц сказок. Хотя он, наверное, не столько принц, сколько верный рыцарь, с его коллекцией шрамов и металлическим блеском на плече. Пока идет назад к кровати, он поспешно стягивает с себя штаны и выискивает смазку в тумбочке.

— Презики нужны? — спрашивает он беспечно. По его тону слышно, что они ему не усрались. Какаваче, в принципе, тоже.

— Нахуй надо. Ты ж ничем не болеешь?

— Нет. Справки завтра покажу — в гостинной остались, — Бутхилл скалится, — А ты?

— Не-а. По крайней мере 3 года назад не болел, а с тех пор и не спал ни с кем.

— Прямо-таки ни с кем? — он удивленно присвистывает.

Какавача крякает. Даже для него самого это звучит немного бредово.

— Ну… Да. А что, так трудно в это поверить?

Бутхилл возвращается назад в кровать, нависает над ним. Освещенная лунным светом, его кожа сейчас кажется уже даже не бледной, а какой-то синеватой. Будто светится изнутри, точно у аристократичного вампира. Какавача с трудом сглатывает — подумать только… Это его парень. Даже сам себе немного завидует.

— Если честно, трудно, — кивает Бутхилл, — Я, когда впервые тебя увидел, подумал, что придется минимум пару десятков желающих положить, чтобы добиться этой красоты, — его прохладные пальцы проходятся от пупка до груди, цепляют сосок, перемещаются на шею.

— Какая романтика, — фыркает Какавача в ответ.

Чужие пальцы между тем обводят челюсть, ласково убирают прядку волос за ухо. Секундно касаются щеки, оглаживая, останавливаются на нижней губе. Дыхание на мгновение замирает, указательный слегка давит на упругую кожу. Эти леденцы… должны быть безумно вкусными.

Поглощенный этой мыслью, Какавача приоткрывает рот, запуская пальцы внутрь. Порез на кончике языка легонько покалывает, когда он проводит им по фалангам. Обводит каждый палец по отдельности неспешными, круговыми движениями. Приобнимает, позволяя им утонуть в своей плоти, и чувственно втягивает носом, когда замечает, насколько у Бутхилла расширились зрачки от этого зрелища. Какавача подыгрывает, шаловливо подмигнув, и пальцы ускоряются, буквально трахают его в рот широкими рывками. Они уже входят чуть ли не по гланды, сами играются с его языком, поддевая и сжимая между друг другом. Костяшки легонько бьются об зубы, а Бутхилл не смеет отвести взгляд ни на мгновение. Его дыхание неглубокое, возбужденное, с громкими полухрипами оно выходит из грудной клетки и оседает на лице Какавачи, уже остывшее.

Бутхилл припадает к его уху, нетерпеливо облизывает раковину, целует в мочку.

— Боже, боже, боже, боже… — сбивчиво шепчет он, и от этих звуков внизу намокает все, что только есть, — Пожалуйста, можно сяду на тебя? Клянусь, я лучший наездник в твоей жизни. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

Слюна мгновенно густеет от того, насколько нефильтрованной, чистой страстью наполнен его голос. Этого Бутхилла он уже видел сегодня: скулящего, извивающегося и умоляющего. Полного такой первородной страсти и вожделения, какого никто и никогда раньше не мог дать. Господи, эту любовь хочется пустить по вене, как тяжелый наркотик, настолько нереальный кайф она дарит. Хочется, чтобы ею дышала каждая пора и клеточка, чтоб сердце качало ее вместо крови. И Какаваче не терпится узнать, сколько еще он может выжать ее из этой ситуации.

— Не так быстро, ковбой. Попроси получше, — он отводит неугомонные пальцы от себя и ехидно улыбается, — Кто-то обещал мне красивые ляжки.

— Да… Обещал, — кивает мужчина.

Он не медлит, мгновенно прокладывает дорожку из нетерпеливых поцелуев вниз по животу. Задевает сочащийся влагой член по пути, и от этого все мышцы в теле околоболезненно сжимаются. Ах, боже… Это просто великолепно. Какавача неотрывно следит за тем, как Бутхилл грубо обхватывает его ноги обеими руками, разводит их в стороны до удовлетворительного растяжения в сухожилиях.

— Да-а… — тянет он дрожащим голосом.

Последняя гласная приходится на взбудораженный вдох и становится похожа на короткий приступ икоты, когда чужие губы впиваются в податливую плоть. Бутхилл довольно мычит в ответ на это, тут же переходит на другую ногу. Его длинная челка с легкостью перышка чиркает по длине, слабо щекочет. Какавача приподнимается на локтях я закидывает стопы на спину мужчины, чтобы лучше видеть.

Блять, он с ума сходит сейчас. Это все еще мучительно слабая стимуляция, почти несуществующая. Но от одного вида Бутхилла собственный член пульсирует вновь и вновь, умоляет о ласке, и Какавача сдается. С томным стоном он запрокидывает голову, обвивает свою длину рукой. Мелко дышит, массируя головку и ерзает под пылким напором шершавых губ, которые с каждым разом находят все новое и новое место для поцелуя. Сразу за ними на гладкую кожу выползают фиолетовые засосы, почти черные во тьме комнаты. И это выглядит просто божественно. Хочется видеть отметины от этой любви на всем теле. Он будет таким красивым завтра, господи помилуй…

— Растягивайся, — сипло приказывает он, не в силах больше ждать, — Быстрее.

Бутхилл незамедлительно исполняет его просьбу. Конфетные ногти юркают в темноту, коротко щелкает крышечка смазки. Его губы льнут к члену любовника, целуют у основания, язык гуляет вверх-вниз по шву. Металлическая рука приобнимает за талию, а раскаленные на выдохах стоны мучают и без того разгоряченную кожу. И снова… Было непростительно мало, а теперь слишком много.

Какавача вскидывает собственную руку вверх, прячет ее в подушках, чтобы не было соблазна продолжать. Изо всех сил пытается отдышаться и действительно чувствует себя так, будто принял что-то тяжелое. До чего же давно его никто так не трогал… А когда это делает Бутхилл, каждое ощущение трехкратно усиливается. Он готов, блять, матерью поклясться, что с самим собой никогда не был таким чувствительным, как сейчас. Даже в уголках глаз начинает щипать от напряжения.

Бутхилл тем временем пристраивается сверху. Цветастая ладонь покоится на груди любовника, пока металлическая подставляет член к анусу. Ах, сука… Даже так, от легчайшего касания, Какавача чувствует, насколько внутри него горячо и влажно, и все тело невольно напрягается.

Бутхилл сверху бархатно посмеивается.

— Не терпится?

— Не мне одному, — парирует Какавача с ухмылкой, кивнув на каменно твердый орган партнера.

— Туше.

Он принимает почти всю длину сразу, запрокинув голову с протяжным стоном. Рука на груди Какавачи сжимается, прямо как и внутренности Бутхилла в моменте. Такие пульсирующие, почти обжигающие. Скользкие от смазки мышцы дерганно сокращаются, когда он начинает двигаться, и Какаваче действительно сносит башню от ощущений.

Нет, это почти то же самое, что было с бывшей, с точки зрения анатомии. Такое же шикарное давление на головку, стимуляция уздечки рельефными стенками и пошлые хлюпы. Разве что Бутхилл выглядит сейчас настолько соблазнительно, что хочется кусать губы и скребсти ногтями простынь, пока не порвется. Но вместо этого Какавача позволяет себе переместить руки на талию партнера и сжать бугристую от шрамов кожу между пальцами с удовлетворенным стоном.

— Знаешь, существует стереотип, что блондины самые громкие любовники, — подтрунивает Бутхилл с небольшими паузами между словами.

Он двигается ритмично, постепенно набирая темп, будто совершенно не устает. И это при том, что почти ни на что не опирается. Самый настоящий ковбой, ебать его в рот.

— Ты сам не то… чтобы тихий… — шутит Какавача в ответ.

Бутхилл скалится.

— А я сам, можно сказать, блондин.

С этими словами он соблазнительно цепляет свои чудесные, воздушные волосы металлической рукой, собирая их в неопрятный хвост. Такой красивый… Нечеловечески красивый. Ноги сами собой поджимаются, ногти впиваются в чужую кожу. Входят настолько глубоко, что Какавача чувствует подушечками каждое сладкое сокращение его мышц. Завтра он обязательно проверит, остались ли от этого отметины.

— Да, вот так, — стоны Бутхилла становятся тише, переходят на полушепот, а темп нарастает все сильнее, — Сильнее, если можешь.

Но Какавача, если честно, уже совершенно не контролирует себя. Ни тело, ни рот — ничего из этого. Стон застревает где-то на выходе из гортани, весь организм колотит, точно от лихорадки. Мир перед глазами плывет и вертится, оставляя от себя только холодный силуэт в фате из волшебных белых волос, тонкими змейками сползающих по засвеченной холодными касаниями луны груди. Ноги сводит, пальцы скребут молочную кожу, а грудь распирает от остаточных стонов и беспорядочных попыток отдышаться.

Блять… Совсем мало времени ведь прошло. Бутхилл был прав сегодня утром: он и правда очень, очень чувствительный. Даже неловко становится. Сука, как девственник, ей богу…

— Вау… — восхищенно тянет любовник, — Ты просто нечто.

Бутхилл замедляется, переходит на круговые движения бедрами, чтобы позволить ему спокойно прочувствовать остаточные спазмы. Какавача же готов сейчас сквозь землю провалиться. Он отводит взгляд, наполовину прячет лицо в подушке.

— И-извини…

— За что? — усмехается сиплый баритон. Металлическая рука нежно гладит низ живота, принося расслабление своей прохладой, — За то, что тебе очень понравилось? Ничего, переживу, — цитирует он почти издевательски, но смотрит так ласково, что любой стыд почти мгновенно рассеивается.

Да… При нем не нужно чувствовать себя виноватым, точно. Все хорошо. Было и будет.

Он пересаживается, легонько давит на грудь Бутхилла, спихивая с себя. А потом, позволив себе еще пару мгновений перевести дыхание, встает на четвереньки. Заглядывает в обсидиановые глаза, игриво щурится и награждает любовника непродолжительным, но страстным поцелуем.

— Я тоже тебе, кажется, кое-что обещал, — сверкает он улыбкой, — Покажи шейку.

Бутхилл напряженно сглатывает, отклоняется назад, позволяя партнеру нависнуть над собой. Глубоко вдыхает, когда запрокидывает свое великолепное лицо, на котором отпечаталась немая мольба.

— М-м-м… — обворожительно мурчит Какавача.

Утренний укус посинел, поплыл немного дальше по шее. На месте его зубов до сих пор виднеются миниатюрные неровности — темные, пошлые. Да… Они будут оба носить отметки друг от друга. И этой мысли достаточно, чтобы по позвоночнику пробежал маленький удар тока.

Рука ложится на чужой член, тут же берет непозволительно быстрый темп. Сжимает и давит на краюшки головки, легонько забирается кончиками пальцев в уретру. Зубы тем временем впиваются в ключицу Бутхилла — резко, почти плотоядно. Возможно, будет немного крови. И наверняка им обоим это понравится.

Укус за укусом, он неспеша спускается ниже. Ненадолго наведывается к плечу, делает остановку у чувствительного, напряженного соска, который обводит языком. Прикрывает глаза и с упоением слушает хриплые стоны вперемешку с едва уловимыми мольбами не останавливаться. Водит носом между бугорков пресса, впитывает солоновато-еловый запах его тела. Кусает еще и еще, так сильно, что начинает скрипеть челюсть, пока мужчина снизу подрагивает и извивается от каждого прикосновения. Его член уже даже смазывать не надо — он такой мокрый, что рука соскальзывает.

А на вкус он и правда сочный. Или, может быть, это слюна настолько сгустилась от возбуждения, что так кажется. Не суть. Самое главное — то, что на каждое новое движение Какавача получает шикарную отдачу в виде задушенных всхлипов и шуршания простыни, сжимаемой сильными руками.

Он слегка отстраняется, когда, наконец, добирается до паха. Убирает руку, на что Бутхилл отзывается жалобным стоном, меняет позу и упирается носом в его длинный, жилистый член. Ровно такой же, как и все тело. И тоже исполосованный редкими крохотными шрамами по всей длине. Ох, мамочки… Вблизи он даже выглядит угрожающим. Он впечатляет, но… Какавача искренне не думает, что сможет взять его в рот полностью. Он облизывает губы, колебаясь.

— За член тебя, надеюсь, кусать не надо? — подшучивает он.

— Не стоит, — сипло усмехается Бутхилл, — Просто делай то же, что хотел бы, чтобы делали с твоим. Я подскажу, если что. И умоляю, быстрее. Я уже почти…

Какавача послушно кивает, проводит губами снизу-вверх, смазывая длину и пробуя ее одновременно. А затем, осмелев, обхватывает головку и пытается заглотить целиком. К сожалению, у него не выходит — кончик неприятно бьет по гландам, уперевшись в заднюю стенку горла. Вызывает во всей шее почти болезненный спазм, от которого глаза тут же намокают, а в носу начинает свербить.

Бутхилл нежненько гладит его шею кончиками пальцев.

— Не надо брать весь, если тяжело. Просто поиграй с головкой — этого достаточно.

Он звучит так мягко и терпеливо, будто по-настоящему урок дает. Это даже немного раздражает, но Какавача игнорирует эту деталь, предпочитая думать, что это такой вид заботы. Вместо этого он громко втягивает носом и, как было велено, отдает внимание головке. Скользкой, солоноватой и проходящейся по небу с каждым новым движением.

— Умничка… — довольно стонет Бутхилл, запрокинув голову, — Приобними язычком снизу, и будет просто великолепно. Вот так, да.

Это не сложно, на самом деле. Только голова довольно быстро устает от постоянных движений вверх-вниз. Но Какаваче, если честно, глубоко на это наплевать сейчас. Пусть шея уже успела затечь и челюсть немного саднит, он все равно продолжает настойчиво двигать головой и мягко массировать яички партнера одной рукой. На данный момент минет, если честно, ему особого кайфа не доставляет, зато…

Лицо Бутхилла — еще как. Мелко дрожащие ресницы, беззвучно шепчущие что-то тонкие губы и малозаметная дрожь в пальцах, что зарылись в его волосы. Ну же… Он хочет снова услышать то, что слышал по телефону тем вечером. Взглянуть на это собственными глазами. Хочет, чтобы Бутхилл кончил именно с ним, от его действий. Хочет узнать, какое у него выражение лица в этот момент, краснеют ли щеки, гнется ли спина… Это произведение искусства только его. И он насладится каждой каплей.

Бутхилл почти не дергается, когда кончает. Только слегка напрягается и сжимает волосы на пшеничной макушке. Зато стон, ох… Его стон. Самый громкий, что был за всю ночь. Более того, он больше похож на короткий чувственный вскрик, настолько чистый и лишенный хрипотцы, будто принадлежит не Бутхиллу вовсе. Непривычно звонкий и полный эмоций. Авантюрин даже теряется не секунду, зачарованный этим звуком и сочными, налившимися кровью щеками партнера.

Что ж… Пожалуй, он вполне может полюбить минеты, если это значит, что он будет видеть Бутхилла таким почаще…

Стоит Бутхиллу немного отдышаться, он тут же подпрыгивает на месте и прижимает любовника к себе в продолжительном поцелуе. Какавача отвечает на него уже совсем лениво — если честно, он совершенно вымотался. И языка почти не чувствует. Но все-таки всему организму так расслабленно и приятно, что он просто обмякает в руках любовника и позволяет тому беспорядочной очередью чмокать свои щеки и лоб.

— Ты умничка… Просто умничка, — шепчет мужчина чувственно, пока вертит его моську из стороны в сторону, — Я люблю тебя.

Какавача расплывается в мягкой улыбке. Снова улавливается в его голосе какой-то покровительствующий подтон, даже утешающий как будто, но он слишком устал, чтобы разбираться с этим. Он просто тихонько вздыхает и прижимается к любимой руке щекой.

— И я тебя. Потрешь мне спинку?

…

— Этот, получается, от катаны? — Какавача проводит согнутым пальцем по тонкому шраму, рассекающему спину Бутхилла от плеча и чуть ли не до ягодицы. Он смотрится довольно изящно: ровный, бледный, сужающийся на концах. Даже объективно красивый, если сравнивать с некоторыми другими.

— Угу, — откликается мужчина.

У него оказалась весьма просторная ванна. Они вдвоем без проблем поместились, пусть и пришлось по-лягушачьи раскидывать ноги в разные стороны. А еще аж несколько видов шампуней и кондиционеров на выбор — даже немного неожиданно.

— А почему вы вообще дрались на выставке? — спрашивает он, пока бережно бегает пальцами сквозь черно-белые прядки, набухшие от поселившегося в них мыла.

Ему спинку успели натереть чуть ранее — и потратили последнюю энергию на бои пеной, пока это делали. Поэтому теперь беседа идет расслабленно и ленивенько, с периодическими дебильными шутками, кинутыми невпопад.

— Это… Не совсем выставка была. Там были какие-то семейные разборки между двумя наследниками одного миллиардера. Оба хотели заполучить жемчужину из его личной коллекции — какой-то там шлем древнего самурая, не помню подробностей, честно, — поясняет Бутхилл с небольшими паузами между предложениями. Видимо, тоже устал, — Один нанял грабителя, второй — меня. Забавно вышло, что мы оба оказались там в одно и то же время. Ну и попиздились мы за этот шлем, что, — усмехается он.

— И чем все закончилось?

Бутхилл грузно вздыхает, запрокидывает голову.

— Сам подумай. Он был грабителем. Хорошим — нет — первоклассным! Если бы ему повезло немного больше, и мы бы не встретились, он бы провернул это дело чистейшим образом. Никто бы даже не понял, куда шлем исчез. Но… — он чуть съеживается, — Я-то убийца.

Какавача хотел было томно вздохнуть и успокоить. Может быть, даже пожалеть… Но быстро передумал. Лишнее это. Что произошло, то произошло, и Бутхиллу явно не будет легче, если они продолжат сопли на кулак наматывать по поводу этой ситуации.

— Имеет смысл, — просто пожимает плечами он, — Передай душ.

Пена бежит вниз с белоснежной шевелюры, почти теряется в ней. Становится заметной только к угольно-черным кончикам, а затем растворяется в остатках мутной воды на дне ванны. Струи успокаивающе журчат, из-за пара, наполнившего всю комнату, почти не видно потолка. Какавача продолжает водить по широкой спине перед собой пальцем, точно по карте.

— А этот откуда? — он тыкает в странный шрам на лопатке, от которого будто бы лучики ползут в разные стороны.

— Щас, подожди, глаз вытащу — покажешь мне, — язвит Бутхилл.

Какавача мягко смеется, треплет его по голове.

Струи воды можно сравнить с реками на карте его шрамов. Иногда они путаются в уже чистых волосах, затекают под ярко выраженный копчик. Вода слилась уже почти до конца, и теперь Какавача замечает один очень специфичный, не похожий ни на что другое шрам над правой ягодицей мужчины. Хотя… Он наклоняется вперед, проводит по нему пальцем. Нет, это не шрам даже…

— Наколка? — удивленно выдыхает он.

Это абсолютно точно она. Кривоватая, уже почти выцветшая, по форме напоминающая… Оскал какого-то животного как будто бы.

Бутхилл видимо вздрагивает, прикрывает место рукой.

— Это… Да, наколка, — отвечает он отрешенно, — Мы о ней как-нибудь обязательно поговорим. Но не сейчас, — он кидает любовнику виноватую улыбку через плечо.

— Как скажешь, — Какавача пожимает плечами и награждает его легким поцелуем в заднюю часть шеи. Он все равно слишком устал, чтобы задавать вопросы.

Вместо этого он выбирается из ванны и принимается обтираться заботливо выданным полотенцем. Бутхилл следует его примеру.

— Фен у меня тоже только один, так что по очере-

— Какой тебе фен? — шаловливо тормозит его Какавача, на что ловит на себе непонимающий взгляд, — Мы тебе сейчас косы заплетем, чтоб завтра волосы волнистые были!

Бутхилл мягко фыркает, но не отказывается.

— Ладно. Тогда сейчас принесу тебе одежду.

Уже через полминуты он возвращается с новеньким белым халатом в руках и складывает его на стиралку. Какавача даже разочарован немного — ожидал, что ему выдадут какую-нибудь из старых здоровенных рубашек, которую он потом спиздит и будет вместо пижамы дома носить. А тут вот…

— Я думал, ты к себе никого не водишь, — он надувает щеки, — А у тебя тут целый гостевой набор! Даже зубную щетку нашел неоткрытую!

Бутхилл усмехается, треплет его по волосам, прижав к себе.

— Я их специально купил. Просто очень надеялся, что ты однажды придешь, — невинно улыбается он.

…

Кровать у него тоже намного шире, чем у Какавачи дома. Еще и матрас не промятый — прямо мечта. Какавача по привычке устроился у Бутхилла на плече, предвкушая, наконец, адекватный сон.

В этом положении особенно хорошо слышно его спокойное, глухое сердцебиение и тихое посапывание. Рука с выкрашенными в радугу ногтями покоится на его бедре — до странного цветастая на фоне всего остального в комнате. Прохладного под безжизненным взглядом луны или утонувшего во тьме.

Яркая, кислотная радуга. В цвета химозных леденцов.

И звучит она сейчас, как дыхание любимого человека.