20. Как звучит радуга? (1/2)

Фотографии из Бутхилла пришлось тянуть клещами. Даже самые рядовые — природа, улочки, достопримечательности. На все у него было 2 оправдания: «не привык» и «очкую». Хотя бы честно, наверное…

Но места он посещал самые необычные, о каких Авантюрину когда-либо доводилось слышать: собрания культистов, подпольные бойцовские клубы, лаборатории и всякую другую разную дичь. Сказал даже, что одной ночью забрался на склад к торговцам органами и чуть было не схлопотал от охранника, но вовремя влез в какой-то из контейнеров.

Авантюрину даже в какой-то мере было завидно, что он не мог присоединиться. Слушать об этих приключениях ночами в трубке было, конечно, захватывающе, но еще прикольнее было бы лично поучаствовать. Может, как-нибудь попросить Бутхилла взять его с собой на работу? И в очередной раз об руку с этой мыслью идет вторая: «боже, что со мной стало?» Только в этот раз она даже близко не искренняя, а… Автоматическая. Саморефлексия по привычке. На деле Авантюрин уже не чувствует ровным счетом ничего, помимо наивного интереса и трепета в отношении его историй. И хер бы с ним.

Мысли о «нормальности» перестали посещать его уже довольно давно. По крайней мере в сравнении с тем, насколько часто они гостили в голове ранее. И по этому поводу он не рад и не расстроен, просто… Насрать. У них свое понятие нормальности. У него, Бутхилла, Топаз и всех остальных жалких грызунов, что сплелись хвостами в одного жирнющего короля под давлением Алмаза. А что скажут судьи… Послушает тогда, когда определится, кто они вообще.

С этими мыслями он выходит из душа. С этими и еще с кое-какими, но их придется придушить до вечера — совсем скоро Бутхилл заедет за ним, и они поедут на встречу с Топаз.

А пока Авантюрин наспех сушит волосы, брызгается парфюмом и изо всех сил старается не трогать свои рубцы, которые последнее время что-то совсем озверели. Может быть, потому что он действительно послушался Бутхилла и почти не трогал их, а может быть, потому что не ходил играть уже мучительно долго. После завязки было так же плохо, но был повод терпеть. Теперь же порок накинулся на лицо, точно плотный картофельный мешок, проник в каждое отверстие и перекрыл любые мысли и желания, за исключением одного: пожить для себя. Без осуждающих взглядов, сжирающего сердце чувства вины, мучений совести и всего того, чем дышал последние годы. Просто… Пожить.

Когда в дверь раздается стук, Авантюрин сидит под ней уже минуты 3, тупо пялясь на ручку, будто верный питомец в ожидании хозяина. Кто-то скажет, что это тупо и жалко, и Авантюрин согласится, пожалуй. Но все эти загоны рассеиваются и бледнеют, стоит ему открыть дверь.

Бутхилл, как и обычно, просто неотразим: сияющая улыбка и блестящие азартным полубезумием глаза. Невзрачный на первый взгляд, но нечеловечески горячий и желанный, если узнать его поближе.

— Привет, малыш, — он вытягивает вперед руку с расписным подарочным пакетом, — Подумал, что хотя бы что-то нужно тебе привезти из путешествия, поэтому взял сладостей. Надеюсь, они заработают мне прощение за долгое отсутствие.

Странное ощущение… Авантюрин слушает все это, будто через шумоподавляющие наушники. Будто физически слышит свои мысли, которые глушат все вокруг. А мысль ровно одна.

Единственная сладость, которая меня сейчас интересует… Это ты.

Без лишних слов и ненужных приветствий Авантюрин втягивает мужчину в квартиру, потянув за воротник пальто. Тот лишь удовлетворенно мычит, когда его вовлекают в мокрый, вульгарный поцелуй. Он обхватывает Авантюрина за талию, сжимает настолько сильно, будто норовится по-настоящему сломать. Кажется, они не закрыли дверь… Плевать. Авантюрин впивается пальцами в волосы любовника так сильно, будто драматично с обрыва свалится, если отпустит. Он настойчиво водит языком по его зубам, которые Бутхилл по привычке стискивает, лишь бы не порезать, но Авантюрин для себя точно решил: сегодня — даже если не прямо сейчас, но хотя бы вечером — он перехватит инициативу в поцелуе. Хотя бы разочек.

— У нас совсем мало времени… — задушенно говорит он, не отрываясь от поцелуя ни на секунду.

— Всего минуточку, — томно шепчет Бутхилл в ответ.

Ему точно не стоит этого делать. Не стоит зазывающе постанывать, накалять атмосферу грубыми, жадными укусами в чужие губы и подбородок. Не стоит впиваться в кожу на его шее ногтями, корябать и давить, заставляя вжиматься в себя сильнее. Абсолютно не стоит — времени и правда мало. И уж железно, стопроцентно не стоит сейчас скользить коленом по ляжке мужчины, чтобы упереться в выпуклость в паху. Ох, боже… Он просто каменно твердый. Такой твердый, что шутка про третью ногу напрашивается. Собственный член, будто получив разрешение, тоже поспешно начинает наполняться кровью. Это заставляет Авантюрина на мгновение начать паниковать: если и он распалится сейчас, они уж точно никуда не поедут — у него банально не хватит силы воли отказаться. А Топаз нужна помощь. Поэтому он поспешно убирает ногу и отводит лицо.

— На это точно нет, — бормочет он сквозь неровное дыхание.

— Извини за это, — виновато выдыхает Бутхилл.

— За что? — Авантюрин кидает ему нахальную ухмылку, — За то, что тебе очень понравилось? Ничего, переживу.

Бутхилл усмехается в ответ, вновь льнет к его шее, чтобы уткнуться носом в углубление под челюстью и оставить на коже два быстрых, пышущих жаром поцелуя.

— Тогда, может быть, еще минуточку? — просит он заигрывающе, пока хитрые пальцы пробегают вниз по позвоночнику Авантюрина и останавливаются на заднице, с намеком сжимая ее.

Го-осподи боже… С каждым движением его рук понятие времени в голове все больше размывается, будто акварель под умелой рукой художника. Он трогает настойчиво, жадно, страстью, кажется, наполняется вся квартира. Его руки, обычно обходительные и аккуратные, сейчас абсолютно сменили вектор с ненавязчивых ласк на рваные движения голодного зверя. И Авантюрин совсем не может сопротивляться. Это именно тот Бутхилл, которого он видел в своих грязных снах и по которому скучал, захлебнувшийся в море нежности. Но как бы он ни лапал и ни давил, он все еще отказывается касаться самого важного места… Сука. Будто специально время тянет.

— Сколько нам ехать до нее? — задушенно спрашивает он. Каждая гласная на выходе уже напоминает жалобный скулеж обиженной собаки, и Бутхилла, кажется, это раззадоривает только сильнее.

— Минут… 20… — бурчит он, совершенно отказываясь отвлечься хоть на секунду от шеи любовника. Будто по-настоящему сожрать пытается, честное слово.

Рука с трудом находит в кармане джинс телефон. На смену ей приходит чужая, тут же требовательно щипающая кожу на бедре. Авантюрин разочарованно стонет, когда смотрит на время.

— У нас едва ли 10 минут есть, — вздыхает он, силой отталкивая мужчину от себя и откидывая голову на стену позади, — И мы их потратим на то, чтобы успокоиться.

Бутхилл зыркает на часы. А потом, хитро прищурившись, вновь льнет к уху любовника.

— Хочешь поспорим?

— На что?

Сука, он точно знает, на какие точки давить. Знает, что Авантюрина по ногам и рукам сковывает собственная психика, стоит повернуть вопрос азартным ребром.

— Я заставлю тебя кончить за 5, — соблазнительный шепот щекочет ухо, мокрые от поцелуев губы оставляют на коже прохладные следы, — И еще 5 на «успокоиться». И если я выиграю, то ты пригласишь меня остаться на ночь сегодня. Что скажешь?

— А если не получится? — еле-шевеля губами уточняет Авантюрин.

На самом деле, его тело уже само для себя все решило: предэякулянт растекается липким пятном по ткани трусов, размазывается по напряженной головке. Каждое движение отдается в паху скользким, мучительным трением, от которого хочется в голос хныкать. Он спрашивает уже не потому что сомневается, а потому что искренне хочет знать, что же стоит на кону.

— Придумаешь мне наказание. Какое захочешь, — язык намекающе проходится по шее, провоцируя тело на короткий спазм.

Авантюрин тяжело выдыхает, впивается в его пальто сильнее. Блять, заманчиво… Он как будто бы даже хочет выиграть, чтобы поиздеваться над Бутхиллом немного. А вечером… Все равно ведь планировал пригласить. Да насрать. Чем дольше он над этим думает, тем меньше у них остается времени.

Он рывком скидывает с плеч любовника пальто, захлопывает входную дверь, через которую, доселе, любой желающий мог увидеть их лобызания. А затем, чуть встряхнувшись, проходит в спальню и по-барски, с ехидной ухмылкой устраивается меж подушек.

— У тебя есть… 8 минут 47 секунд, — розмариновые глаза игриво сверкают, когда он показывает Бутхиллу заведенный таймер на телефоне, — Можешь делать, что хочешь, в это время.

— Прямо-таки что хочу? — ухмыляется Бутхилл, пристраиваясь сверху.

— 8 минут 43 секунды, — причмокивает губами Авантюрин.

Бутхилл поднимается со своего места, сканирует помещение беспокойным взглядом.

— Смазка есть у тебя?

— Только крем для рук — в тумбочке, — смущенно крякает Авантюрин. У него давно не было нужды затаривать смазку, особенно на этой квартире со всеми ее ужасами. Бутхилл же смотрит на него так насмешливо, как смотрят на несмышленого школьника, который спросил, находится ли клитор в жопе.

Бутхилл с иронией закатывает глаза, выискивает в ящичке у кровати упаковку лосьона и подносит к носу.

— Пойдет. Ну, чего ты застыл? — скалится он, пока затягивает волосы в неопрятной хвост резинкой, доселе прятавшейся под рукавом водолазки, — Снимай штаны.

Авантюрин хочет было съязвить, повредничать, мол, в его же интересах не помогать Бутхиллу, но он поддается. Потому что в его интересах, в том числе, избавиться от ноющего, жгучего возбуждения, которое прямо сейчас трется об уже насквозь мокрые трусы.

Когда он выпутывается из оков одежды, Бутхилл уже стоит над ним, жадно впитывая каждое движение взглядом.

— Вау… — выдыхает он полушепотом, и, о, Авантюрин, кажется, готов кончить от одной его интонации. Немного дрожащей, сиплой, до краев переполненной желанием и неподдельным восхищением, — Ты просто… Просто чудесный.

Авантюрин сипло смеется, а у самого пальцы на ногах подворачиваются от нетерпения. Пожалуйста… Пожалуйста, люби меня. С этими мыслями он дрожащей рукой оттягивает свой свитер, открывая вид на впалый живот и узкую, неровно вздымающуюся грудь.

— И весь твой.

— И весь мой… — эхом вторит Бутхилл, наклоняясь к нему и проводя горячим языком от пупка до груди. Сразу за дорожкой слюны на кожу выбегают мурашки, и Авантюрин весь сжимается — снаружи и внутри, одинаково сильно.

— На 7 минут и 39 секунд, — на вдохе торопит он, кинув короткий взгляд на телефон рядом с собой, — Поэтому поторопись.

А Бутхилл будто бы не слышит. Его мягкие волосы падают мимо шеи, ровными струями водопада спускаются по бокам, щекоча талию. Чувственными поцелуями его губы издеваются над плотью, периодически обхватывают соски, легонько тянут за них. Человеческая рука тем временем водит по внутренней стороне бедра — медленно и нежно, и это по-настоящему похоже на пытку. Авантюрин то и дело бросает взгляды на свой телефон, только чтобы обнаружить, что они еще даже за 7 минут не перешли. Сука, почему же так долго… Кажется, еще немного, и он действительно взорвется.

Благо, хитман, точно подслушав его мысли, наконец спускается ниже. Когда его зубы осторожно задевают выпуклости тазовых костей, Авантюрин сам невольно начинает ерзать на кровати, не в силах больше терпеть. Он разводит ноги пошире, жалобно постанывает, будто никогда и ничего не хотел в жизни больше, чем этого.

— Ладно, ладно, — усмехается Бутхилл.

Следующий поцелуй приходится уже на уздечку. За ним следует одно размашистое, длинное движение языком по краю. Потом еще несколько поцелуев по всей длине, и Авантюрина натурально выворачивает наизнанку от количества ощущений. Он откидывает голову и жмурится, пока руки отчаянно ищут что-то, за что можно ухватиться и хоть немного вынырнуть из омута пьянящей похоти. Пальцы путаются в простыне и подушках в изголовье, дыхание становится все более хриплым и неровным.

— Охереть… Ты такой чувствительный, — бормочет Бутхилл сам себе под нос. На фоне тихонечко щелкает крышка тюбика.

Он хочет уже что-то возразить, пошутить, приколоться, но разгоряченное тело не позволяет. Потому что сразу за этими словами мокрой рукой обводят головку, а чужие губы впиваются в ляжку, оставляя пошло-синий засос на доселе идеально ровно коже.

— Просто расслабься, и больно не будет, хорошо?

Авантюрин что-то невнятно мычит в ответ. Первый анал — это, спору нет, страшновато, но он сейчас чувствует себя таким потерявшимся и разнеженным. Боже, его тело уже будто и не его вовсе… Это одно большое сплетение нервов, реагирующее с небывалой остротой на каждое движение. Его движение. Будто каждая маленькая клеточка и обширный орган в унисон решили, что перед ними идеальный партнер для продолжения рода, потому что на самом низменном, базовом уровне, он сейчас тянется к Бутхиллу, совершенно не задумываясь о последствиях и переживаниях.

Он легонько вздрагивает, когда скользкие пальцы касаются ануса, еще пока не входят, просто терпеливо массируют. Авантюрин рвано выдыхает, глаза мечутся к экрану. Чуть меньше 6 минут… Уже даже не верится, что они и правда могут успеть. И если всего пару минут назад он хотел, чтобы время шло быстрее, то теперь он мысленно умоляет секунды замедлиться.

Из горла вырывается тихий, удивленный стон, стоит пальцу партнера протиснуться глубже.

— Больно? — следует незамедлительный вопрос.

— Н-нет, — выдыхает он, — Просто непривычно.

— Все нормально, это быстро пройдет, — успокаивает Бутхилл.

Его губы возвращаются на член, металлическая рука бережно придерживает дрожащую от напряжения ногу. Постепенно, миллиметр за миллиметром, вместе с дурманящими движениями влажным, гибким языком, его палец входит все глубже. Это ощущается странно. Но Авантюрин бы не сказал «делай, что хочешь», если бы не был готов к такому. Более того, его сны напомнили об обещании Бутхилла показать ему любимую позу, и он уже вот который день думает о ней в душе. «На весу» — звучит просто охуенно горячо.

— Так что-нибудь чувствуешь? — снова спрашивает Бутхилл.

И все же пока что нет ровным счетом ничего, кроме какого-то чужого чувства растяжения в мышцах. Палец внутри надавливает на стенку, ненавязчиво поглаживает, но ощущается это как самое простое давление. Авантюрин даже почти разочарован, если честно. Но и боли тоже нет — это радует.

— Нет.

— Хорошо.

С этими словами он возвращается к своему занятию, а Авантюрину уже на стену лезть хочется от того, насколько мало этой стимуляции. Она приятная. От нее сокращаются мышцы, тянет в животе и тяжелеет в груди, но это скорее затравочка к тому, что могло бы быть. Это как съесть ровно один кусочек яблока после недели голодовки. Как выпить ровно одну каплю воды после пробежки. Как играть на исключительно низкие ставки или делать ровно один затяг от сигареты в день — это только подогревает интерес. И проще не начинать вовсе, чем так мучиться.

— А так? — палец внутри совершает еще одно круговое движение.

Авантюрин на секунду теряется в словах. Это было безусловно непривычно, но так… Хорошо. Сладко-тягуче, маняще, будто впиться зубами в сочный фрукт. И чтобы сок лился со рта точно так же, как по нервам бегут маленькие, шаловливые искорки наслаждения, путешествующие от простаты вверх и растворяющиеся где-то ближе к паховым мышцам.

— Сделай так еще раз, — просит он слабо.

Бутхилл довольно ухмыляется, и нажимает еще разочек — сильнее, настойчивее, продолжительнее. Его язык тем временем обводит головку по кругу, и Авантюрина по-настоящему начинает троить. Это непередаваемое удовольствие. Такое резкое, почти излишне сильное, граничащее с гиперчувствительностью, но, сука, в самом прямом смысле аддиктивное.

Затем следует еще одно нажатие. Потом четвертое, пятое… Авантюрин растекается по грубой ткани и кажется, будто сейчас просочится сквозь волокна. Еще всего пара движений — и он уже совершенно не может сдерживать свои стоны и дрожь в ногах, совсем не контролирует свое дыхание и забывает даже смотреть на время. Все, что сейчас существует — это пульсирующее, нарастающее в геометрической прогрессии удовольствие, грубыми толчками расходящееся по всему телу.

— Нашел, — довольно мурчит Бутхилл ему в ляжку, прежде чем оставить на ней еще один небольшой засос.

А затем мимолетно отстраняется. Кожа, доселе согреваемая его щетинистой щекой, мгновенно покрывается протестующими мурашками, но всего на секунду, потому что дальше… О, блять… Дальше он заглатывает всю длину целиком. Без предупреждений и вопросов, сразу, широко разинув зубастый рот, точно готовящаяся к атаке змея. Но выходит все равно так осторожно и технично, что ни единый клык не касается нежной плоти. Он не смыкает губ, зато плотно обнимает языком по всей длине, а его горло кольцом сжимается вокруг головки.

Это… И правда ощущается, как лучший минет, который ему когда-либо делали. Мокрый, неопрятный, полный пошлого хлюпанья и горячих спазмов, когда кончик упирается в чужую слизистую. Тяжелых, обжигающих выдохов на коже. И настойчивой стимуляции простаты, от которой, кажется, и правда только что напрочь отрубились мозги.

Авантюрин не помнит, где были его руки. Вроде бы, он хватался за простыню и белоснежную шевелюру, насаживая голову партнера на себя все быстрее, вроде бы пытался закрыть рот ладонью. Не помнит, что говорил. Может быть стонал, может быть матерился, может быть захлебывался словами любви или клятвами о том, что никогда не испытывал ничего лучше. Не помнит, хоть убей. Все, что он помнит — это как тело прострелило таким ярким, неповторимым оргазмом, что позвонки хором захрустели, а уши на мгновение заложило.

Ему требуется еще, наверное, с полминуты, чтобы осознать, что он зажал голову Бутхилла между ляжек. Так, что только белесая макушка виднеется, а лицо потонуло в полотне собственной бледной кожи.

— Ой, извини! — он хочет уже разжать ноги, но Бутхилл сам удерживает его на месте, параллельно с любовью оглаживая.

Головкой Авантюрин чувствует, как легонько вибрирует его горло от смеха, и сам не может удержаться от того, чтобы хихикнуть себе в руку. И все-таки он слегка отводит ногу в сторону — чуть-чуть, чтобы убедиться, что Бутхилл услышит его следующие слова.

— Ты там в порядке?

Слов в ответ не слышно. Только металлическая рука отцепляется от его бедра, чтобы показать жест «ок». Авантюрин фыркает, небрежно ерошит пушистую белую гриву, а затем самодовольно продолжает, быстро зыркнув в сторону телефона.

— Ты проспорил, кстати. Это заняло 6 с половиной минут.

Знак «ок» меняется на одобрительно вскинутый вверх большой палец. И вот тут Авантюрин уже смеется в голос, а затем плюхается на кровать и мечтательно закатывает глаза.

— Ты просто нечто, Бутхилл.

…

— Явились! — недовольно топает ногой Топаз, завидев их. Ее круглые щечки раскраснелись, плечи мелко подрагивают — явно долго стояла на улице. Хотя, по справедливости, не так и сильно они задержались — на те самые злосчастные 10 минут всего.

— Это он виноват! — Авантюрин по-детски тыкает в Бутхилла пальцем.

— Да что ты? — усмехается тот, — Это не моя вина, что ты так долго моешься.

— Не моя вина, что кто-то не может уложиться в 5 минут, — вздергивает нос Авантюрин.

— Не моя вина, что кто-то не умеет держать руки при себе, — сверкает белоснежной улыбкой мужчина, наклонившись к нему поближе.

И тут он прав. Авантюрин действительно придумал ему самое подходящее в данной ситуации наказание: щипал и лапал всю дорогу. Безответственная херня, спору нет, но они же не разбились! В этот раз, по крайней мере. Зато теперь очень приятно смотреть на то, как Бутхилл нарочито сильно оттопыривает руки в карманах, чтобы скрыть стояк.

— Ладно, избавьте меня от подробностей, — устало вздыхает Топаз, — Если мы пойдем достаточно быстро, то еще успеем.

С этими словами она разворачивается и начинает семенить вверх по улице своими пухловатыми ножками.

— Успеем куда? — уточняет Авантюрин, нагнав ее.

Девушка показательно вскидывает руку. Ауч. Ногти у нее и правда в крайне неважном состоянии: половина отвалилась, остальные держатся на одной лишь молитве, сползшие уже до середины пластины.

— Я не забыла про твое обещание, — довольно сообщает она, а потом, слегка смутившись, добавляет, — Ты же не против, да?..

Авантюрин только хихикает.

— Нет, конечно.

— Мы идем на ноготочки? — подает голос Бутхилл.

Что странно, ему, будто бы, эта идея даже нравится. Хотя казалось бы…

— Да-п, — довольно улыбается Топаз. Авантюрин не может не любоваться этой ее ямочкой теперь, когда заметил, — Я, правда, понятия не имею, как тебе их будут делать, но разберешься там как-нибудь.

— А что не так? — непонимающе моргает мужчина, — У меня все еще есть целая одна рука, чтобы наводить на ней красоту.

Авантюрина эта фраза искренне умиляет. Он уже и не удивляется — Бутхилл, сука, реально милый, хочет того или нет. Хотя, вроде, его совершенно не смущает перспектива быть принцессой время от времени. И это только добавляет ему очков к общему счету горячести, по крайней мере в глазах Авантюрина.

— А тебе когда-нибудь уже делали ногти? — осведомляется он, прильнув к мужчине и схватив его за руку.

Бутхилл кивает.

— Дочь делала. У меня еще 2 руки тогда было.

Наверное, он не хотел, чтобы это звучало жалостливо, потому что абсолютно не поменялся в лице. Но Авантюрин чувствует: им с Топаз сейчас одинаково сильно стало неловко. Благо, последняя быстро находит, на что сменить тему.

— О, а знаете что у нас на этой неделе в общаге случилось? Короче, чувак на спор сожрал крысу…

Салон у дома Топаз оказался просторным и, слава богу, полупустым, поэтому проблем с опозданием не возникло. Столиков было много, и троице без проблем выделили несколько рядом, чтоб трепаться в процессе. Разве что маникюрщица немного прихерела с особенности Бутхилла, но работать не отказалась. Более того, проявила искренний интерес и даже попыталась что-то изобрести на металлической руке, но не преуспела — с нее все отваливалось через секунду после лампы. Обидненько, конечно, зато они с Бутхиллом с упоением обсудили ее конструкцию. К сожалению, оказалось, что съемных насадок у нее нет, потому что она буквально соединяется с его нервной системой. Авантюрин даже расстроился немного от этих новостей. Совсем капельку.

А потом тема утекла в совсем другое русло. Топаз травила байки про универ, Авантюрин вторил ей, поливая смачным дерьмом то Оригамистов, то ПГКшников, а Бутхилл с удовольствием все это слушал, периодически приправляя историями из молодости. А молодость у него была завидная, хоть книгу о ней пиши: что приключения на ранчо, что последующие истории с работы и армии — все были исполнены неожиданных сюжетных твистов и дурацких потешных деталей. Порой настолько абсурдных, что со временем троица перешла просто на пересказ любимых анекдотов.

— А я, кстати, как-то переодевался в Черного Джека на хеллоуин, — повествует Бутхилл, закончив рассказывать свой любимый анекдот. Про того самого Джека — кто бы сомневался.

— У него разве есть костюм? — удивляется Топаз. У нее, кстати, любимого анекдота не было, зато нашлась золотая коллекция шуток про бары.

— Если ты ковбой во всем черном, то тебя и так Черным Джеком будут звать, — усмехается мужчина, — Так что, можно сказать, костюм для самых ленивых.

— И извращенцев, — вставляет язвительную ремарку Авантюрин. Хотя он не против — даже сам бы был рад поглядеть на Бутхилла в черной шляпе.

— Мне не нужен дешевый косплей, чтобы склеить пассию, — он с намеком подмигивает.

Авантюрин фыркает, пихает его ногой под столом, на что получает щипок за ляжку.

— Не сомневаюсь. Признавайся: оргии на сеновале — это тупое клише или реальность?

— И такое было, — беспечно пожимает плечами Бутхилл, — Детство без смартфонов, хули.

Авантюрин взрывается неконтролируемым приступом смеха. Таким яростным, что аж трястись начинает, на что получает осуждающий взгляд от своей маникюрщицы, у которой от этого внезапного приступа кисть пошла вбок.

— Извините, — с трудом фырчит он, пытаясь хоть как-то успокоиться и зафиксировать руку в одном положении.

— А какой цвет будем Вам делать? — подает голос мастерица Бутхилла.

— Розовый! — тут же выпаливает Топаз.

— Нет, не розовый, — доброжелательно усмехается Бутхилл, мотая головой, — Я вообще думал сделать…

— Если скажешь «черный», между нами все кончено, — перебивает его Авантюрин с картинно хмурым выражением лица.

— Господи, да дадите вы мне сказать или нет?! — он даже ногой топает от раздражения, чем провоцирует остальных на сдержанное хихиканье. Сделав пару глубоких вдохов, он подуспокаивается и поворачивается к мастерице, — Я думал сделать радугу.

— Радугу на каждом пальце или на разных? — уточняет девушка.

— На разных, — уверенно кивает хитман.

— Ой, сейчас мы вразнос пойдем! — воодушевляется мастерица, — Можем еще чармы добавить! А еще я умею клевые фигурки из полигеля делать, можем что-нибудь придумать! — ее глаза аж сияют, это искренне восхищает. Она и правда горит своей работой.

Бутхилл мотает головой.

— Это лишнее. Мне нужна ровная поверхность, чтоб ничего не цеплялось.

— Руками работаете?

— Он еще как работает, — усмехается Авантюрин, откидываясь на спинку стула.

Топаз усмехается, собственная мастерица кидает ему осуждающий взгляд. Логика подсказывает, что обычно в обществе не принято раскидываться такими подробностями, а у него будто шило в жопе сейчас. Ровно такое же, какое было в универе, когда принципиально отказывался замазывать засосы и стирать помаду с губ перед походом на пары. Одному богу известно, почему ему так нравится получать неоднозначные взгляды от окружающих и быть ходячим оскорблением инцелам, но уж как есть. У него в целом тщеславных замашек хоть жопой жуй.

— Тогда мы можем сделать втирочку, — не унимается мастерица, — У меня тут есть такие блестящие, закачаетесь!

Бутхилл кидает заигрывающий взгляд через плечо.

— Что скажешь? Если будет «втирочка», то не кончено?

— Шансы определенно меньше, — одобрительно кивает Авантюрин.

На самом деле, идея с радугой ему нравится куда больше, чем пресловутый розовый. Ну да, ха-ха, маскулинный чувак с розовыми ногтями — троп уже термитами изъеденный до дыр. А вот «радуга» звучит уже куда интереснее, особенно если будет блестящая. Авантюрин даже про свои ногти забывает думать — полностью увлекается работой над чужими. Это и правда немного похоже на волшебство: то, как доселе невзрачная, бледная рука постепенно окрашивается в разные цвета, становится похожа на набор сочных леденцов. Авантюрин даже облизывается — сука, вещи, которые он хочет сделать с этими леденцами, лучше вслух не произносить.

— А Вам что делать будем? — осведомляется его мастерица.

— М-м… — задумывается Авантюрин.

— Может, хоть тебе розовый? — жалобно канючит Топаз, — Я хотела парные ноготочки с вами!

Авантюрин грузно выдыхает. Он не против розового, но у нее маникюр выходит… Very mindful, very demure, что называется. Мягкий нюд с ненавязчивым френчем. Ничего плохого в этом нет, но ему бы, откровенно говоря, что-нибудь поярче хотелось.

— Я хотел яркие, — виновато вздыхает он.

Из-под пальцев Бутхилла вылетает щелчок, и у Авантюрина даже мурашки по коже пробегают — как же он обожает теперь этот звук. Даже под ложечкой сосет. Господи, до чего же он влюбился в эти тупые деревенские ужимки, что, будто собака Павлова, реагирует на них моментально и с взрывным восторгом.

— Может, ее белые полоски заменить на такие же цвета, как у меня? Будешь связующим звеном между нами.

Топаз начинает воодушевленно кивать, Авантюрин же расплывается в мягкой улыбке. Это, блять, просто суперская идея. Мягкая и пушистая, воздушная, очаровательная и даже волшебная. Пожалуй… Ему подходит. Как человеку, который этих двоих связал, и промежуточной стадией между белыми оттенками Топаз и мутно-серыми историями Бутхилла. Прямо… символично получается. Так он будет ровно на своем месте.

— Мне нравится, — кивает он одобрительно, — Давайте так сделаем.

Пока мастерица колдует с его руками, он вытягивает шею и кладет голову Бутхиллу на плечо с расслабленным вздохом. Люблю тебя — в очередной раз шепчет беспокойное сознание в пустоту. Слова не манифестируются и не находят выхода, просто растворяются в блаженной пустоте черепной коробки. Наверное, это не так и важно… Они всегда больше внимания придавали жестам и действиям, нежели разговорам. Все просто так, как оно и должно быть — мягкий поцелуй в макушку, трение щеки об волосы и невидимое тепло только для них двоих.

— Ну, принимайте работу! — довольно сообщает маникюрщица, закончив натирать пальцы Бутхилла маслом.

Тот мягко улыбается, подносит руку ближе к себе и ахает вслух. Разглядывает ее какое-то время молча, поворачивая под разными углами. Втирка переливается еле-заметным пигментом, перетекает из тепла в холод с каждым движением рук. Ее эффект будто бы даже гипнотизирует, а Бутхилл так и вовсе застыл, точно столбняк встретил. Почему-то его лицо сейчас серьезно-каменное, и даже Авантюрин с его проницательностью до последнего не может прочитать, что за эмоция застыла в угольно-черных глазах.

— Не нравится? — девушка обеспокоенно заглядывает ему в лицо.

Бутхилл пару раз быстро моргает, выходя из ступора, а затем мягко, бархатно хихикает пару раз себе под нос.

— Нет, что Вы… Они идеальные, — выдавливает он из себя с околожалобной хрипотцой. Такой у него голос сейчас… Будто вот-вот заплачет. Ностальгично-пепельный, с грейпфрутной горчинкой. Разве что ни единой слезинки из глаз не катится, а улыбка с губ не сходит. Если так подумать…

Авантюрин ведь ни разу не видел, как он плачет. Ни когда говорил о дочери, ни когда рассказывал о прошлом. Ни когда встретился с Рубеном, ни во время ссор — никогда. Просто ломался голосом и трясся, но никогда… не плакал. И почему-то это не ощущается как осознанный выбор «сильного» человека — слишком уж хорошо Авантюрин знаком с его мякоткой.

Он бодает Бутхилла в плечо лбом, прежде чем осторожно спросить:

— Все хорошо?

— Все прекрасно, — потерянно отзывается тот, все еще не в силах оторвать взгляд от своих рук, — Спасибо. Правда, спасибо, — он кивает маникюрщице.

— Ну слава богу… Я уж подумала, что втиркой испортила их, — облегченно выдыхает она.

— Вовсе нет, — Бутхилл мотает головой, — Они просто мне кое-кого напомнили. В хорошем смысле.

Лесли… Тепло-праздничное, светлое и мечтательное. Красиво катается на языке, звучно оседает в ушах. Какое-то елово-ягодное, будто леденец от больного горла. Авантюрин не будет спрашивать о ней. По крайней мере не о ее… Ну… Лучше он попросит рассказать о всех хороших моментах, что с ней были. Ребенок, который так красил отцу ногти, заслуживает быть запомненным, как яркая радуга с блестками. Радуга с блестками, которая звучит как ностальгичные смешки Бутхилла и восторженный детский лепет.

…

Когда они выходят из салона, Авантюрин уламывает их на фотографию. Вернее, Топаз и сама хотела, а вот Бутхилла пришлось по-настоящему умолять. Вертеться вокруг, вешаться на шею, кусать за щеки и тянуть за волосы. Согласился он очень нерешительно и то, только под предлогом, что они никуда не будут эту фотографию выкладывать. Но это уже лучше, чем ничего — Авантюрин все равно делиться ею ни с кем не хочет. Это просто будут его обои на ближайшие пару месяцев.

Он прямо весь засиял, поставив ее на рабочку: 3 руки, одна с длинными, изящными пальцами и выпуклыми костяшками, усыпанная шрамами сверху донизу, с кислотно-яркой радугой на ногтях. Вторая — совсем маленькая, пухловатая, с парочкой мелких родинок на тыльной стороне ладони, с мягкими овальными ноготочками цвета прелестного кошачьего носика. И его собственная: средняя по размеру, чуть вытянутая, с аккуратно очерченными фалангами и продолговатыми пластинами, на которых даже короткий маникюр смотрится удлиненным. Розовые, но с тонкими радужными полосочками в конце. Прямо глаз не оторвать.

А потом они пошли к Топаз домой. Потому что обсуждать «работу» и Яшму при других людях не стоило. Правда, прежде чем зайти домой, девушка тормознула их и виновато завела руку за шею.

— Я… Должна признаться, — тяжело выдыхает она, — Я планирую использовать вас.

Авантюрин медленно моргает с удивленной улыбкой на губах. Бутхилл вскидывает брови.

— Как же?

— Я, э… — она отводит взгляд, смущенно жмет собственные пальцы, — Я заказала доставку кислородных баллонов… А грузчики у них берут дополнительные деньги за подъем до квартиры. Поэтому я подумала, что могу попросить вас помочь донести их.

Авантюрин прыскает, сгибается напополам. Он искренне не может понять, сыграла ли подруга виноватую на профессиональном уровне, или и правда считает, что таким образом их использует и стыдится. Бутхилл между тем крепко хлопает девушку по плечу.

— И только? — громогласно усмехается он, — Нашла, из-за чего переживать. Мне так вообще хорошо — сегодня времени на тренировку не было. Я тебе сам могу доплатить, чтобы их перетаскать.

Топаз расплывается в воодушевленной улыбке.

— Ну замечательно! Они приедут минут через 15, подождете их тут пока? Я сбегаю дома все подготовлю.

Стоит подруге скрыться за дверью подъезда, Авантюрин бросает любовнику озорной взгляд, который встречают ровно таким же — голодным и нетерпеливым.

— Покурим пока? — предлагает он, оперевшись спиной на покрытую идеально ровным слоем светло-бурой краски стену.

— Можем, — сверкает глазами Бутхилл.

Он подступает ближе, вжимая Авантюрина в стену сильнее. Чувственно целует в лоб, пока вслепую выискивает портсигар в кармане и извлекает из него самокрутки. Сам осторожно помещает одну меж губ Авантюрина, затем зажимает во рту свою. Наклоняется ближе, рывком откидывает челку с глаз, и прикуривает с тихим тлеющим шипением. Прежде чем отстраниться, он выпускает сигарету из зубов и нежненько касается губами чужой щеки, в ответ на что Авантюрин мягко хихикает.

— Ты красивый, — он подмигивает.

— А ты-то какой, — Бутхилл улыбается уголком губ и проводит костлявыми пальцами по его челюсти, — Сейчас достаточно романтичный момент, чтобы предложить тебе быть моим парнем?

— Не-а, — тепло усмехается Авантюрин, — Но я все равно не откажусь.

Бутхилл довольно ухмыляется, делает длинный затяг. Ветер слегка колышет полы его расстегнутого пальто, под которым виднеется до скучного привычная черная водолазка. Заебала она уже. Он, вроде, только притворяется директором корпорации, но все равно носит эти уродские тертлнеки и в пир и в мир. Приговор тут может быть только один: либо переодеться, либо… Снять.

— Ты почему никогда не запахиваешься? — начинает он с притворным укором, — Я с первой встречи на тебя смотрю и думаю о том, насколько это, наверное, холодно.

— Да мне нормально, — пожимает плечами хитман, еще не уловивший намек.

— Да? А может быть, ты просто ждешь, пока я сделаю вот так?

С этими словами он ставит палец на грудь мужчины. Фаланги медленно, играючи начинают свое путешествие вниз, постепенно увеличивая давление. Немного тормозят у кубиков пресса, чтобы обвести парочку по периметру, а потом снова устремиться вниз, задеть пупок и остановиться у пуговки на джинсах.

— Не раздраконивай, — Бутхилл наклоняется к его уху, оставляет горячий поцелуй на раковине, — Я ведь могу тебя прямо здесь напополам сложить, если захочу.

— Но ты же этого не сделаешь, — мурчит Авантюрин в ответ.

Его дыхание у уха становится тише, сменяясь измученным вздохом.

— Нет, — бурчит он, уткнувшись в хрупкое плечо любовника.

— Правильно, — продолжает издеваться Авантюрин соблазнительным полушепотом, — Ты сам сказал, что я могу придумать тебе любое наказание, — он неспешно затягивается сигаретой, пока разворачивает руку на мягкой ткани пальцами вниз и запускает их под пуговку, — Так что терпи.

Бутхилл невнятно скулит, когда чужая рука проводит пальцем по выпуклости в трусах. С тем, насколько узкие у него джинсы, довольно сложно по-человечески взяться за ствол, но Авантюрин не сдается. Наоборот, это только добавляет мучительности процессу: он поглаживает медленно, давит совсем слабо, еле-еле задевает головку через трусы и упивается каждым стоном, тонущем в своем плече.

Самокрутка, забытая в пальцах, тихонечко дотлевает и шипит свои прощальные песни. Слабый ветерок тут и там завывает в углах и подворотнях, вдалеке слышится грубоватый шум шоссе и типичные для Золотого Мига надоедливые мелодии рекламных баннеров. Бутхилл жмурится и постанывает от каждого его движения, и Авантюрин своим абсолютным слухом ловит каждую ноту этой импровизированной симфонии. Странные и почти несочитаемые друг с другом, для него они звучат, как самые успокаивающие звуки во вселенной сейчас.

Тепло чужого тела почти давит на него, под пальто становится совсем душно. Рука так и вовсе все намокает, наполовину от собственного пота и наполовину от чужой смазки. Авантюрин сам до конца не понимает, почему решил сделать это сейчас. Он не то чтобы сильно возбужден, просто… Кажется, он подсел на возможность созерцать слабые места Бутхилла. И это его возможность закрепить их за собой, как за единственным, кому позволено настолько близко быть с ними знакомым.

— Тебе ведь нравится, когда тебя кусают, да? — шепотом спрашивает он.

— Очень.

— Открой шейку.

Бутхилл слушается. Запрокидывает голову, слегка меняет ее положение. Авантюрин медлит пару секунд, позволяет себе немного полюбоваться открывшимся видом: крупным, явно проступающим кадыком на полотне молочной кожи с единственным грубоватым шрамом розового цвета, миниатюрной паутинкой расползающимся чуть выше. Белоснежные волосы почти похожи на рамку для картины, обрамляющую этот предмет искусства.

— Великолепный вид, — хвалит он.

А затем, почти без промедления, впивается в шею перед собой зубами. Крепкое тело незамедлительно реагирует на этот жест: спазм прокатывается от пят до макушки — Авантюрин чувствует это рукой, которую специально сжимает посильнее, для пущего эффекта. Довольно мычит любовнику в шею, двигает челюстью туда-сюда, смакуя укус.

— Сильнее… — задушенно просит Бутхилл сверху, — Умоляю, сильнее…

И Авантюрин послушно стискивает зубы до удовлетворительной, легкой боли в челюсти. Он понятия не имеет, идет ли кто-то сейчас по улице или смотрит ли на них из окна. Весь мир сузился до единой точки, в которой жарко, влажно и вкусно. В точке, в которой Бутхилл стонет и извивается лично для него, абсолютно подавленный и разнеженный. Даже удивительно, как в нем уживаются две такие разные личности: сладкий уязвимый мальчик и дикий зубастый зверь. А еще удивительнее то, что Авантюрин, кажется, одинаково рад им обоим.

Хм. Как там эта позиция называется? Свитч?

— Я вернулась! — Топаз выскакивает из подъезда так резко, будто нарочно пытается их застукать, — Доставки еще не было?

— Не-а, — усмехается Авантюрин, резким движением подбирая руки и запахивая разгоряченного любовника. Даже заботливо застегивает пуговицы на пальто за него, чтобы точно не забыл, — Давай еще по сижке, м?

…

А баллоны в итоге Бутхилл перетаскал сам. Полностью. Авантюрин хотел было помочь, но выдохся уже после парочки, прямо как Топаз. Зато хитман, кажется, искренне от процесса кайфанул: даже порывался таскать их по лестнице, на что Топаз сказала, что тогда это займет вечность. С помощью старого доброго трудяги лифта зато справились на ура: на все про все ушло около получаса.

Зато осталось время на то, чтобы познакомить Бутхилла с отцом Топаз — она представила его, как «парня Какавачи», на что тот, кажется, немного даже смутился. Потом шла уже знакомая процедура с «купанием», а Бутхилл даже вызвался старика побрить. Топаз поколебалась, но доверилась, и не зря — его хваленое «умение работать с ножом» вновь дало о себе знать, и обвисшее лицо неподвижного мужчины даже показалось каким-то помолодевшим и живым. Топаз даже засияла: сказала, что сама боялась трогать, а теперь вот вновь видит лицо отца и нарадоваться не может.

А потом они еще немного посидели в комнате Оливера — именно так звали старика — разговаривая обо всем и ни о чем одновременно. Просто какой-то пустой треп о том, как у кого прошла неделя и что происходит в жизни. Бутхилл, правда, большую часть времени отмалчивался — о его неделе и правда лучше особо не распространяться. Но так даже проще, если честно — не придется потом пытаться вычленить из всего этого правду. Все равно он может просто спросить и получить ответ тогда, когда захочет. И это… Непередаваемо приятно.

А после Топаз вновь оставила отца отдыхать, и троица перекочевала на кухню. Даже дежа-вю какое-то напало, ей богу.

— А зачем баллоны? — уточняет Бутхилл, отпивая глоток чая, — Он же не на поддержке дыхания.

— Они не для этого, — мотает головой Топаз, — У него после травмы повредилось что-то в… Гипоталамусе, по-моему. И с тех пор периодически наступают приступы ужасных головных болей, от которых помогает дыхание чистым кислородом, — она еле-слышно вздыхает и обхватывает сама себя за плечи, будто мерзнет.

— А я слышал о таком, кстати, — подмечает Авантюрин, — «Кластерные головные боли», вроде бы, называется. Жуткая херня.

— Да, это оно, — Топаз кивает.

— Вот оно как… — Бутхилл хмурится, — А оно лечится?

Девушка только обреченно мотает головой. Авантюрин ласково берет ее за руку, гладит ладонь большим пальцем.

— Если честно… — Топаз вновь подает голос, но в этот раз звучит уже чуть более надрывисто и гнусаво, — Мне очень стыдно в этом признаваться, но… Его врач часто говорит о том, что ему уже вряд ли что-то поможет. И я все время с ним спорю, но… — она звонко всхлипывает, жестом просит передать ей салфетку, — …с каждым таким разговором я все больше начинаю думать о том, что, может быть, он прав.

Обычно Авантюрин не лезет за словом в карман. Обычно… Когда ситуация лучшей подруги не пересекается под углом 90 градусов с его собственной. Когда не видит в ее отце своего, из другой, более счастливой реальности… Или все же нет? Он не может определиться, а потому выдает самое базовое, что говорят в такие моменты.

— Но ты же любишь его.

— Конечно, люблю! — всплескивает руками девушка, — Я только и мечтаю о том, чтобы он проснулся! — она вновь затихает после этого выброса эмоций, будто сдулась, — Но я уже настолько выдохлась и запуталась, что мне кажется, что, может быть, так было бы гуманнее… Что, возможно, отпустить его было бы актом любви.

Авантюрин совершенно теряется в мыслях на этом моменте. Акты любви, преданность, семейные узы… Он прекрасно видит, что Топаз только и ждет, чтобы ее переубедили. Чтобы заверили, что все не так безнадежно и что все это не зря. Что смысл продолжать есть. Она хочет, чтобы ей дали повод и дальше пытаться. Но слова встают поперек горла и скребутся стаей диких кошек — он и правда в какой-то мере сам считает, что гуманнее было бы освободить их обоих от этой ноши.

Бутхилл же… Мгновенно меняется в лице. С сочувствующего на решительное и даже будто бы раздраженное. Такое, какое обычно бывает у инфоцыган на мотивационных тренингах. Разве что без улыбки, просто… Горящие напористым огнем глаза.

— Топаз, посмотри на меня, — зовет он полуприказным тоном, от которого даже Авантюрин опешивает на мгновение — не слишком ли резко? — Посмотри, говорю.

Девушка робко поднимает полные слез глаза, шмыгает носом.

— Что ты видишь?

— Ну… Тебя, — неуверенно отвечает она сипловатым голосом.

— Ты видишь человека, который стал свидетелем стольких смертей, сколько ты за всю свою жизнь не увидишь. Я надеюсь, по крайней мере, — его голос не вздрагивает ни на секунду. Он уже даже меньше похож на мотивационную тираду и больше на выговор от начальника — твердый, отрезвляющий, — Я видел смерти близких и чужих. «Злодеев» и «героев». Сам не один раз валялся у смерти в ногах. И знаешь, что объединяет всех тех людей, о которых идет речь?

Топаз нерешительно мотает головой.

— Я скажу тебе, что, — он поднимается со своего места, почти грубо притягивает девушку к себе, сталкиваясь с ней лбом. Буравит ее своим напористым взглядом и даже не моргает, — Каждый их этих людей в итоге боролся за жизнь. Даже если до конца был уверен, что готов с ней распрощаться. И он борется прямо сейчас. Прямо как ты борешься. И я думаю, что ты хочешь увидеть будущее, в котором эта борьба увенчается победой.

— Бутхилл, помягче нельзя? — Авантюрин отталкивает мужчину от подруги, поставив ладонь между их лбами, — Это ее отец и ее решение. Она и без того уже намучилась. Не дави на нее.

Тот откидывается на спинку стула, густая челка вновь скрывает часть лица, оставляя лишь половину от былого запала в виде левого глаза. Топаз мнется, колупает свои пальцы, не осмеливаясь поднять лицо.

— Я не давлю. Я в лоб говорю то, что она хочет услышать, — хмурится он, — Ты бы не задавала подобных вопросов, если бы действительно хотела со всем покончить. Не заказывала бы баллоны и не мыла бы его так тщательно. Я прав, Топаз?

— Все равно, это было резко.

Топаз еще раз шмыгает носом, громко вздыхает, отчаянно подавляя дрожь в голосе. А потом уже резко поднимает голову и, уже с непоколебимой уверенностью на лице, кивает.

— Не резко. Он прав. Я хочу, чтобы наши с ним усилия оправдались.

— Вот так, — одобрительно кивает Бутхилл, — Тогда давай подумаем о том, как можно с этим разобраться. Сколько денег тебе нужно?

— Около… — она задумчиво морщит переносицу, — 5 миллионов.

— Делов-то! — усмехается мужчина, складывая руки на груди, — Со следующей работы могу накинуть.

Топаз начинает отчаянно мотать головой.

— Я не могу так. Прости, — поймав на себе непонимающий взгляд, она виновато поясняет, — Ты ведь убьешь кого-то ради этих денег. Это как обменять его жизнь на чью-то еще.

— Не обязательно, — уклончиво подмечает Бутхилл, но все, кто собрался за столом, прекрасно понимают: не обязательно, но скорее всего.

— Даже если так. Я все равно не могу.

Авантюрин дерганно выдыхает. Тихонечко — надеется, что никто не услышит. Подумать только: у этой хрупкой, маленькой девушки с почти детским лицом внутренний стержень крепче его собственного. Немного больно это осознавать… Ему, вроде бы, никто не сказал ничего, но сердце все равно кусает одна из остаточных, бесячих личинок вины, что не поспешила обратиться бабочкой. И так мерзко с себя становится на мгновение, когда в очередной раз видит себя серым пятном на стыке белого по левую руку и зубасто-черного по правую. Чувствовать, как темные тона все больше просачивается в душу, страшновато. Именно страшновато. Не ужасающе и не жутко, а… Страшновато. С трепетом и волнением. Как перед прыжком с парашютом. И от этого, будто бы, только хуже.

— Ладно. Не парься, — с пониманием кивает Бутхилл, — Давай тогда поговорим о Яшме.

— А что с ней? — непонимающе моргает Топаз.

— Мы тут посчитали, — наконец выходит из ступора Авантюрин, — И поняли, что с тебя берут не 40%, как с остальных, а 60, — он сплетает пальцы на столе, оттопырив большие, точно деловой кабанчик на встрече с инвесторами.

— Это не ее вина, — Топаз немного надувает губы, будто обижается.

— А чья тогда?

— Не знаю! — всплескивает руками подруга, — Алмаза, может быть?! Но не ее точно!

— Воу, ты чего так распалилась? — Бутхилл вскидывает ладони в примирительном жесте, — Мы ж ни в чем не обвиняем, мы просто пытаемся разобраться.

— Вот именно, — встряхивает головой Авантюрин.

— И-извините, — обессиленно выдыхает девушка, подуспокаиваясь, — Просто я знаю ее. Она бы никогда так со мной не поступила.