18. По шею (2/2)

— Думаю, что это горячо, — честно признается он, — А еще что я окончательно ебнулся.

Бутхилл в ответ бархатно посмеивается, еще разочек проводит пальцами по его ноге и распрямляется.

— Не ты один. Выбрал что-нибудь?

Он пробегается глазами по меню. Наверное, в его финансовой ситуации было бы уместным не смотреть на цены, чтобы лишний раз не впасть в состояние остолбенения, но он все равно это делает. Как раз потому что хочет увидеть, насколько много за него готовы отдать. Звучит странновато, но и похер. Это не ценник на мясо, не ценник на рыбу и не ценник на трюфеля… Это ценник на его роскошность. На то, какой жизни он по-настоящему достоин.

— А если я возьму самое дорогое, что тут есть, что ты сделаешь? — сверкают розмариновые глаза шаловливо.

— Заставлю отрабатывать, естественно, — ухмыляется мужчина, — А потом возьму то же самое еще раз, чтобы был повод повторить.

Так они флиртуют туда-обратно, пока не приносят еду. К сожалению, времени до концерта осталось маловато, поэтому оба ограничиваются одним блюдом и, разумеется, десертом для Авантюрина. Он не был бы собой, если бы не попробовал в таком месте мороженое. А еще двумя бокалами какого-то дорогущего вина, которое Авантюрин даже на работе нюхал лишь единожды — когда Алмаз специально привез его для посиделки с партнерами.

Поэтому сейчас он с упоением втягивает ноздрями пряно-кислый душок с ореховой нотой, исходящий от напитка и довольно прикрывает глаза, наслаждаясь. Не хочется ни капли этой драгоценности растерять — кровь Христа, и та бы меньше стоила. Когда он делает глоток, за язык тут же кусает резковатый, почти пересиливающий все остальные чувства терпкий вкус. Растекается по ротовой полости, забирается меж каждого бугорка на языке, раскрываясь по новому на каждой доле. Где-то на корне немного жжет, кончик щекочет сладостью, а в нос бьет кисловатый душок.

— Как же охуенно… — лексикон совершенно не под стать атмосфере, но, как говорят, можно выгнать из Сигонии сигонийца, но вот из сигонийца Сигонию — никогда.

— Вообще заебись, — хихикает Бутхилл в ответ. Так странно в нем сочетаются высококлассный джентельмен и безмозглый сын фермера, но Авантюрин уже почти перестал испытывать от этого диссонанс — сам такой же, как только что выяснилось.

Пока Авантюрин пробует свою пасту с морепродуктами — она, кстати, оказывается тоже просто волшебной, хотя за такую цену ничего меньшего подавать не должно быть законным — Бутхилл вгрызается в свой стейк. Буквально. Куда делась все это его хваленое «умение работать с ножом» — не понятно. Может, в подворотне Сигонийской спиздили. Потому что он одним укусом отхватывает от вырезки здоровенный ломоть, который тут же исчезает в глубине зубастой пасти.

— Пиздец. Тебе нож зачем дали? — с претензией вопрошает Авантюрин, доселе старавшийся манерно мало напихивать в рот.

— А что, тебя смущает, цецуля моя? — ухмыляется мужчина.

— Это что-то на деревенском?

Бутхилл прихрюкивает, но привычкам изменять не спешит — откусывает еще раз все так же бесцеремонно, будто дикое животное. Хотя Авантюрина это особо не колышет, он вредничает скорее так, смеха ради.

— Не смущает, — поясняет он, — Но и желания поставить тебя на колени тоже не добавляет.

— Зря. Готов поспорить, даже с этими зубами, я делаю минеты лучше твоей бывшей, — он подмигивает.

— Увидим, — фыркает Авантюрин.

А ведь и правда. Авантюрин никогда не думал, что будет после зажиманий и поцелуев — как-то слишком погружался в момент. Пожалуй, стоит изучить этот вопрос в свободное время. Хотя они даже до жалкого петтинга не дошли, что уж там… Бутхилл почему-то очень нерешителен, когда дело доходит до касаний. Максимум осторожно за талию придержит, по шейке или по коленям погладит. Приятно, конечно, что границы так строго соблюдает, но Авантюрин совсем не того от него ожидал. Ожидал зубодробительной страсти, что и пискнуть в ответ ничего не можешь, просто поддаешься и балдеешь. Надо бы исправлять это…

Он лукаво ухмыляется и пересаживается на диванчик рядом с Бутхиллом, пока наслаждается своим десертом. Тот больше похож на гротескную скульптуру, арт-объект, нежели на еду. Сорбет двумя отполированными сферами лежит по краям тарелки, украшенный тонкой, карамелизованной банановой чипсой. Меж ними, точно канатная дорога от одного островка к другому, тянется дорожка из тыквенно-пряной крошки. Даже жалко есть эту штуку немного, но она такая, мать ее, вкусная, что оторваться тяжело. Однако Авантюрин знает беспроигрышный способ сделать ее еще вкуснее.

— Хочешь немного? — предлагает он. Розмариновые глаза поблескивают в темноте двумя шальными вспышками фейерверков.

— Давай, — он приоткрывает рот, убирает челку за ухо и наклоняется немного вперед.

Идеально. Как раз то, чего Авантюрин ждал. Он старается не выдавать свой план нетерпеливой дрожью в руках, когда аккуратно подносит к его рту ложку, только чтобы в последний момент изменить ее направление и сожрать мороженое самому. Сливочная прохлада растекается по языку, точно туманная дымка по Сигонийским улочкам. Бутхилл поднимает на него полный желания взгляд.

В следующую секунду его почти грубо хватают за шею и притягивают к себе в порыве страсти. Авантюрин довольно хихикает в его губы, закидывает ноги на колени и полностью отдается ощущениям. Горячее дыхание плавно перетекает в живительный холодок, язык Бутхилла проходится по зубам, переплетается с его собственным, слизывая с него сладость. Авантюрин тянет его на себя, полуукладываясь на диванчик. Этот жест Бутхилл встречает довольным мычанием. Его сильная рука гладит ляжку, приподнимает, закидывая на свою талию. Затем переключается на лицо, проводит по щеке, убирает прядку волос за ухо и легонько массирует мочку с такой же яркой серьгой, что у него самого. Язык чиркает об небо, губы впиваются в податливую плоть чуть ли не до боли, и Авантюрин чувствует себя почти подавленным и задушенным в тисках любви.

Сладко, влажно, пряно… То, что доктор прописал. Он легонько покусывает чужие губы, грубо оглаживает шею, намекающе надавливая. Вместе со сбитым дыханием изо рта бежит капелька приторной слюны, размазывающаяся по губам тягучей кляксой. Размашистым движением языка Бутхилл слизывает ее, прежде чем отстраниться так же резко, как делает это всегда, и сверкнуть обсидиановыми глазюками на прощание.

— Вкусно, — констатирует он с дикой ухмылкой.

— Мне тоже нравится, — Авантюрин соблазнительно проводит по губам большим пальцем, — Еще ложечку хочешь?

…

Авантюрин заходит в Большой в гордом одиночестве. Ровно с одним билетом. Но ему, если честно, уже даже не неловко — привык. Бутхилл попросил встретить его у входа в партер — сказал, что скорешился с каким-то из местных уборщиков, и тот пустит его через один из служебных входов, чтобы, опять же, не маячить на камерах. У Авантюрина лишь один вопрос к этой ситуации: подкупил ли Бутхилл работягу, или же уборщики нынче зарабатывают больше него самого?

Но да хуй там плавал. Они встречаются у распахнутой алой шторы, ведущей к местам. В животе приятная тяжесть после вина и пасты, губы распухли от поцелуев. Наверное, единственное, что он добавил бы в это уравнение для полного отлета — пару удачных ставок и секс под ночь, и день можно было бы официально короновать лучшим днем в жизни. Он бессознательно подносит руку к шее, когда на нее ложится прохладный металл.

— Ты играть хочешь? — полушепотом осведомляется Бутхилл. Авантюрин уже успел рассказать ему свою историю детальнее, и теперь он осведомлен об этой… особенности довольно хорошо.

Они уже заняли свои места, и теперь терпеливо ждут начало. Зал поспешно заполняется все новыми людьми, и Авантюрина не может это не радовать: они здесь, чтобы посмотреть на Миру. Так приятно, будто сам выступать будет…

— М-м… — он уже сам не знает, скулит ли от напряжения или, наоборот, от облегчения, но силой вдавливает чужую руку в свою кожу, — Трудно сказать. Эта херня очухивается, когда я сильно эмоционален: от ставок, от нервов, от возбуждения… — он громко втягивает воздух сквозь зубы и морщится, — От матери мне досталась внешность, а от отца… Беды с башкой.

Сейчас-то он трезв. Сейчас видит связь между собой и родителем, проводит параллель между их зависимостью и здраво оценивает происходящее. И именно эта трезвость дает понять: рано или поздно он сорвется. Неизбежно сорвется. Если запрут в доме — будет играть онлайн, если прикуют к батарее — найдет способ поспорить сам с собой на оторванное запястье. Это неизбежно. И… Он как будто бы не до конца против такого развития событий. Авантюрин слишком уж долго провел на границе забвения между жизнью и бесцельным существованием, чтобы отказывать себе в удовольствиях. Он не идиот и прекрасно осведомлен о рисках, просто… Принял осознанное решение их игнорировать.

— Все будет хорошо, — увещевает Бутхилл. Его рука все еще напористо гладит, охлаждая разгоряченную кожу, но без боли, как бывает от ногтей. Просто сырое, первозданное наслаждение без единой сопряженной с ним проблемы, — Мы позаботимся обо всех этих факторах, когда я вернусь. Хорошо?

Авантюрин кивает и откидывает голову на железное предплечье. Бутхилл не осуждает его. Не бросается в слезы, не рассказывает об опасностях и не пытается направить на путь истинный. Не ругает и не жалеет. Просто принимает и остается рядом, готовый помогать и плескаться вместе с ним в их общей грязи. Именно поэтому с ним так хорошо. Принятие, тепло и понимание от такой же поломанной игрушки, что и он сам.

— А до тех пор не мучай свою прекрасную шейку, — Бутхилл легонько касается его щеки губами.

— Я оставлю это тебе, — усмехается Авантюрин.

Вскоре на сцену начинают выходить артисты. Сначала просто множество незнакомой массовки, пока, наконец, не выходит она. В великолепном бархатистом платье с почти детскими рукавами-фонариками, воздушно спадающими к локтям. Пшеничные волосы завиты и, будто роскошный занавес, обрамляют аккуратные черты лица. Макияж у нее непривычно вычурный: сияющие блестки на веках, выбивающаяся красным маячком на фоне молочной кожи помада. У Авантюрина даже мурашки по спине пробегают: так она похожа на маму с этим макияжем, что не по себе становится. И одновременно завораживает.

Она улыбается публике, приветственно помахивает рукой вместе с зажатым в тонких пальцах смычком, но Авантюрин по глазам видит: она сейчас вообще не в этом мире от волнения. Поэтому он приподнимает руку и тихонечко зовет ее по имени. Девушка, будто только что разбуженная от глубокой дремы, начинает беспорядочно промаргиваться и бегать по рядам глазами, пока не натыкается на того, кого искала. Она расплывается в облегченной улыбке, одаривает его неглубоким кивком. Авантюрин же в ответ подносит руки к груди, изображая глубокий вдох, а затем медленно опускает, выдыхая. Так же, как она поддерживала его на экзаменах и концертах. Мира на мгновение замирает, переваривая, видимо, насколько уместно будет солистке вот так расклеиваться, а потом все-таки следует его примеру. Втягивает воздух полной грудью, прикрыв глаза, а затем протяжно выдыхает, сложив губы трубочкой. В благодарность она кидает брату широчайшую улыбку — искреннюю и уже почти полностью расслабленную, а потом отворачивается к своему пюпитру и принимается настраиваться.

Авантюрин, кажется, даже скупую слезу пускает, глядя на нее. Как он все-таки рад, что смог прийти на ее первый сольный концерт… Руки сжимают стебельки пахучих цветов, пальцы проваливаются в углубления меж ними и шуршат бумагой. Если бы не он… Всего этого бы не было.

— Спасибо… — тихонечко шепчет он, потупив взгляд. Почему-то сейчас он смущается больше, чем во время любых обжиманий и флирта.

— За что?

— Что помог мне быть здесь сегодня. Я очень счастлив, — бубнит он, не поднимая головы.

— Тебе спасибо, — сиплый голос тоже становится тише. Бутхилл наклоняется к нему, трется носом об висок, — Ты не представляешь, сколько значишь для меня.

И щеки от этих слов наливаются краской. Чистейшим пигментом, какой только в программах для рисования получить можно, никак не в реальности. Я люблю тебя. Слова встают поперек горла, будто задушенные смущением. Отказываются проходить дальше, цепляются когтями за гортань, заставляя ее болезненно сжаться. Ничего. Время придет. Личинки улетят, вода поглотит полностью, и тогда… Тогда он скажет.

— Хей, зацени-ка, кто пришел, — Бутхилл говорит все еще вполголоса, но уже бодрее. Он толкает Авантюрина плечом и коротко кивает на соседний ряд.

Авантюрин не сразу понимает, на кого ему указывают. Бегает по ряду взглядом, бесстыдно высунувшись со своего места, пока внимание не привлекает знакомый вздутый, точно пузырь, живот, разделенный напополам цветастым галстуком. Он даже не смотрит в их сторону, колено нервно качается, а небритость переползла с подбородков и на щеки. Владимир. Разумеется.

— Дед совсем меры не знает, — хмыкает Бутхилл, — Всего за пару недель сторчался.

— Как ты понял?

— Смотри, как ножкой теребит… Это отходняки такие. Бриться перестал, синяки под глазами — спит плохо.

— Бр-р, — Авантюрин съеживается, — И чего теперь с ним будет?

— Знамо чего, — пожимает плечами хитман, — Если есть те, кому не похуй, отвезут в рехаб. Если нет — перестанет спать как следует, не сможет есть нормально из-за тошноты, ослабнет и медленно но верно откинется.

— И не стыдно тебе? Поставлять ему такое, — спрашивает Авантюрин с притворной колкостью. На самом деле ему искренне наплевать, что будет с Владимиром. Более того, он искренне считает, что Владимир заслужил такую концовку. Спрашивает так, для галочки, чтоб совесть сильно не буянила.

— А я что? — невинно хлопает ресничками Бутхилл, — Я ему ничего не поставляю. Просто на дилера вывел. Что они там дальше делают и в каких дозах — не моя забота.

Авантюрин расслабленно выдыхает и откидывается на спинку своего кресла, подперев голову руками.

— Говнюки мы с тобой, — констатирует он с усмешкой.

— Просто конченые, — щерится мужчина в ответ.

…

Концерт проходит отлично. Нет, просто прекрасно. Мира играла так, как никогда прежде: без единой ошибки, с чувством, так, будто сама превратилась в звучание. Когда она закончила, ее руки нервно дрожали, грудь нервно вздымалась, а глаза сияли ярче сверхновой — поразительные и живые, полностью пропитанные отдачей делом и восхищением. Авантюрин хлопал так громко и яростно, что руки покраснели и запястья захрустели, как после долгой смены. В какой-то момент Бутхилл перехватил его правую руку, и они хлопали друг об друга, точно дети малые.

Когда он поднялся на сцену, чтобы подарить сестре букет, та не сдержалась и крепко обняла его, а затем звонко чмокнула в щеку. Попросила подождать себя у выхода — а Авантюрину только того и надо. Он хочет продлить этот день настолько, насколько может.

Пока они идут в гардероб, он, захлебываясь дыханием и слюной, тараторил что-то про любовь к музыке, про технику исполнения, про мастерство сестры. Уже сам не помнит, что именно говорил, но Бутхилл слушал все это с лучезарной улыбкой и кивал, пусть глаза и были очаровательно несмышленые и пустые.

— Так тебе понравилось? — спрашивает Авантюрин, пока они ждут свою верхнюю одежду.

— Ну-у… — тянет Бутхилл, виновато накручивая прядку на палец, — Это не моя музыка, скажу честно. Но я рад, что ты хорошо провел время.

— Эх ты… — вздыхает Авантюрин, — Ничего, я научу тебя правильно слушать классику.

Бутхилл только усмехается.

— Попробуй.

Они неспешно натягивают куртки, беззаботно переговариваясь о том о сем, и уже готовятся разойтись — Авантюрин по-человечески, через главный вход, а Бутхилл через окно или как он там раньше пролез — когда на фоне раздается удивленный, протяжный вдох.

— Стрелок?!

Бутхилл замирает. Выражение его лица тут же меняется на бледно-паникующее, остолбеневшее в немом ужасе. Авантюрин видит, как по его позвоночнику прокатывается крупная дрожь, заставляя напрячься все тело. Он не оборачивается на зов, только с трудом сглатывает, совершенно потерявшийся в ситуации.

— Это что, правда ты?! — зовут снова.

Авантюрин робко высовывает моську из-за его плеча, но успевает разглядеть только коротко стриженную русую макушку, когда его подхватывают под руку и начинают тащить за собой. Сердце пускается в дикую, рваную пляску, будто заразившееся смятением через кожу рук.

— Погоди, эй! — кричат за спиной.

Бутхилл почти бежит к выходу с такой скоростью, что Авантюрин запинается об собственные ноги и складки в ковре. Ему приходится смотреть исключительно вниз, чтобы хоть как-то держать равновесие в том безумном темпе, в котором его волокут за собой длинные ноги спутника. Они бесцеремонно протискиваются между потока людей на выходе, толкаясь. Авантюрин только и успевает, что извиняться и ойкать, когда ему наступают на ботинки.

Когда они выскакивают из театра, ритм не спадает. Ноги скользят по укрытой тонким слоем снега плитке, ветер беспощадно мучает щеки ледяными порывами такой силы, будто пытается содрать кожу с лица. Он еле-еле успевает удержать на месте хлипко держащийся шарф, настойчиво пытающийся улизнуть с шеи. Легкие уже начинают жечь от того, насколько быстро его тащут по уже опустевшей улице. Перед подразмывшимся взглядом на земле мелькают лужи света от уличных фонарей…

— Стой, говорю!

И Бутхилл останавливается. Резко, точно в невидимую стену впечатавшийся. Авантюрин проезжает еще полметра на пятках, пытаясь удержать равновесие. Обернувшись, он застает поистине душераздирающую картину: Бутхилла перед ним откровенно колотит крупными толчками, взгляд задран к небу. Губы поджались так, что от них и упоминания будто бы не осталось на лице. На абсолютно бледном, даже посиневшем лице, облепленным, точно паучьими лапами, одинокими прядками, увязшими в холодном поту. Он не двигается. Не говорит.

За ним стоит крепко сложенный полноватый мужчина. Он запыхался, сам тоже подрагивает, но, скорее, из-за того, что не успел одеться. Выбежал за ними прямо так, в одной рубашке. Он ухватился за пальто на спине Бутхилла, не давая сдвинуться с места, в глазах читается неприкрытая мольба.

— Это же ты… Я бы тебя из тысячи узнал… — говорит он жалобно, мягко.

— Вы обознались, — бросает ему Бутхилл, не оборачиваясь. Боже правый… Даже голос будто бы не его вовсе. Больше похож на последний взвизг лопнувшей от перенапряжения струны, срывающийся на дрожь и сипы в конце и теряющийся в завывании ветра.

— Где ты был?! — продолжает незнакомец заискивающе, — Мы думали, что ты умер! Боже, дядя будет так рад снова увидеть тебя! Почему ты не позвонил, не написал?! Где Андре?! Мы с ума все посходили! Я… Я так рад видеть тебя, — горечь и радость смешиваются в его голосе, хватают друг друга за руки и срастаются воедино. Сплетаются, сплавливаются кожей, становясь неотличимы друг от друга.

Бутхилл молчит. Только рвано дышит, сжимая и разжимая кулаки. Авантюрин же замирает, подобно статуе, совершенно потерянный.

— Посмотри на меня… — почти умоляет мужчина, положив руку на плечо Бутхилла, — Прошу, посмотри.

Бутхилл оборачивается. Медленно, почти со скрипом, точно каждая мышца в теле промерзла. Кажется, Авантюрин вновь видит красные разводы в уголках его губ.

— Скажи что-нибудь. Ну же, не молчи, — продолжает просить незнакомец надрывающимся голосом. Он хватает хитмана за плечи, заглядывает в лицо, наклонившись рваным движением. По его покрасневшим, пухлым щекам катятся ручейки слез.

Но хитман не плачет в ответ. Не отвечает и даже не встречает взгляд. Только сильнее вгрызается в собственную губу и крутит шарниры на пальцах второй рукой.

— Боже… — мужчина, наконец, тоже замечает его «модификации», — Что с тобой случилось? Это все Алмаз виноват? Они пытали тебя? Ответь мне хоть что-то, Стрелок! — он почти переходит на крик.

-…имя.

Его хрип почти полностью заглатывает ненасытная пасть ветра.

— Что?..

— Как мое имя?! — срывается Бутхилл. Он отшатывается, отталкивая от себя мужчину, звучит надрывисто-враждебно, но… Авантюрин слышит в этой фразе нотку надежды. Тонюсенькую, точно от удара иголкой по краю бокала. Но она там. Где-то глубоко-глубоко… Его имя.

— Я… Я не помню… — на вдохе отвечает незнакомец ошарашенно, — Мы все тебя всегда звали Стрелком.

Бутхилл усмехается себе под нос. Пауза между ними висит всего несколько секунд, но ощущается так, словно все они за нее успели постареть под ее весом.

— Правильно, — наконец отвечает хитман, раскинув руки в стороны. Глаза незнакомца распахиваются сильнее, когда он видит блеск холодного металла, обожженного теплым бликом от лампы, — И это тоже забудь. Я тебе сказал: ты обознался. Я не знаю никаких «стрелков».

Кажется, он всхлипывает, когда разворачивается и начинает шагать по улице еще более резким, широким шагом. Его сгорбившаяся фигура растворяется на горизонте буквально за пару секунд, оставляя Авантюрина и незнакомца безмолвно стоять, глядя вслед. Они молчат. Снежинки залетают в нос, щекочутся и колются, прежде чем оставить за собой влажный след. Опустошенный взгляд незнакомца обращается на него.

— Рубен… да? — сипло спрашивает Авантюрин.

Мужчина коротко кивает.

— Как твоя печень?

— Хорошо… Как видишь, бегаю без проблем.

— Это славно.

Он не знает, хорошая ли это идея — вести сейчас допрос. Но что-то внутри скребется и ноет, не позволяя оставить все так, как есть. Это было бы просто не честно. По отношению к Бутхиллу и Рубену, к тому следователю, который умер на задании. К их начальнику. Он годами латал свою одежду, свои шрамы, свою душу… И эту дыру тоже, несомненно, можно залатать. Потому что хотя бы попрощаться по-человечески они заслужили.

— Ты окончил?

— Что, прости?.. — Рубен смаргивает с глаз уже успевшие покрыться ледяной корочкой слезинки.

— Учебу.

— Да. Сейчас в бюро переводов работаю. Ребенка вот ждем…

— С «девочкой с кошачьими наушниками»?

Рубен горько усмехается.

— С ней.

Авантюрин снова выдерживает небольшую паузу, прежде чем вздохнуть и продолжить.

— Это хорошо. Он будет рад об этом узнать, — он бросает мужчине легкую улыбку.

Рубен обхватывает свои плечи руками. Его грузное тело содрогается, но он и не думает возвращаться. Вместо этого он заискивающе улыбается Авантюрину и спрашивает нежно, точно у потерявшегося ребенка о его родителях.

— А он… У него все хорошо?

Авантюрин громко шмыгает носом. Он теперь и сам не уверен, что может дать ответ на этот вопрос…

— Я стараюсь, чтобы было.

— Спасибо, — чистосердечно улыбается Рубен. Даже сердце екает от взгляда на него, боже… Он кажется таким открытым и искренним человеком, что Авантюрин и сам бы с радостью с ним подружился.

— М-м… — тянет он многозначительно, — Тебе и правда лучше будет забыть об этой встрече. Пожалуйста. Даже дяде не говори. Как он, кстати?

Мужчина переминается с ноги на ногу в нерешительности, но все же нерешительно соглашается. И по нему видно, что не врет.

— Хорошо. Я никому не скажу. А дядя… — голос к этому моменту уже знатно приправлен смачным стуком зубов друг об друга, — Дядя тяжело пережил произошедшее. Закрыл агентство, ушел в отставку… Только в прошлом году начал снова из дома выходить. Сейчас вот… Хлеб печет.

Авантюрин кивает. Наверное, это все, на что у них есть время. Но этого более чем достаточно… Пока что.

— Что ж, береги себя, — он уже готовится развернуться, но Рубен тормозит его.

— Постой. Пожалуйста… — он протягивает визитку дрожащими пальцами. Она мятая, чернила подсмазались — черновая, видимо, — Пожалуйста, если однажды он захочет поговорить… Передай ему мой номер.

— Передам, — он присмыкает обе руки вокруг визитки, точно принимает дрожайшее сокровище. Старается не ляпнуть лишний раз пальцем по краске, лишь бы не размазать еще сильнее, — Ну, увидимся еще, может быть, — бегло взмахивает рукой на прощание.

Ветер доносит до него эхо обессиленного «спасибо», пока он бредет по улице, спрятав руки в карманы и содрагаясь всем телом.

…

Бутхилла он находит в том же закоулке, в котором они припарковались несколькими часами ранее. Он сидит на бордюре, скрючившись, точно столетний монах под весом знаний. Земля под ним усыпана множеством бычков, словно над ней поколдовал неумелый повар со своей перечницей. Авантюрин присаживается на корточки перед ним. Мужчина без лишних слов протягивает ему портсигар.

Какое-то время они сидят молча. Так же, как и всегда. Обмениваясь эмоциями, шипя самокрутками. Авантюрин хочет заглянуть мужчине в лицо, но не решается. Вместо этого он стягивает с белоснежных волос резинку, позволяя им фатой развеваться по сквозняку, проходится пальцами меж прядок, распутывая и массируя кожу головы кончиками пальцев. Заботливо убирает особо беспокойные волоски с лица, чтобы не лезли в сигарету, при этом оглаживая щеки и уши.

Комочек привязанности и нервов, расходящийся на нити. Уязвимый, хрупкий и ломкий. Такой, каким бывает только с ним.

— Прости, я не смогу отвезти тебя домой сегодня, — хрипит Бутхилл сквозь облачка тяжелого дыма, — У меня самолет.

Авантюрин мотает головой.

— Все хорошо. Я у сестры останусь, — он легонько улыбается, когда понимает, что бессознательно начал собирать волосы в неопрятные косички. Мама с Мирой тоже всегда друг другу делали прически, когда мирились после ссор.

— И за то, что психанул, тоже прости, — он сплевывает эти слова вместе с харчком куда-то в темноту и только после этого находит в себе силы поднять глаза.

— Не нужно. Я понимаю, — он неуклюже подползает поближе, чтобы поцеловать занемевший кончик носа, — Он сказал, что они с той девочкой ждут ребенка.

— Вот как… Это здорово.

Он не злится, и Авантюрин этому бесконечно рад. Просто говорит как-то обескровленно, будто все силы, что были в теле, растратил на этот порыв. Картина мира… из которой пришлось себя выписать. И танк с надписью «Алмаз» на боку, которая так знакомо и вызывающе блестит. Знакомо… До боли знакомо.

Теперь уже Авантюрин целует его первым. Не страстно и не требовательно, как хотел изначально, просто утешающе, легко, вкладывая в этот жест все то обожание, что в нем есть. То обожание, которое обычно получает от Бутхилла.

И Бутхилл целует в ответ, обхватив его руку своей, почти безжизненно холодной. Кажется, Авантюрин чувствует его сбитый пульс прямо так, через губы. Чтобы было удобнее, он встает на колени, которые тут же протестующе хнычут, обожженные промерзшим асфальтом. Но вообще похер. Абсолютно. Единственное тепло, которое ему сейчас нужно — это тепло между ними. Глинтвейн. Объятия с большим, пушистым животным. Шерстяное одеяло. На мгновение он превращается во все эти вещи взятые вместе, лишь бы хоть на немного подарить облегчение.

Пусть эта боль будет общей. Лишь бы больше никогда не видеть на его лице такой душераздирающей, колюще-режущей паники, как сегодня.

Постараться, чтобы и правда все было хорошо.