8. Дижестив (1/2)

Авантюрин тихонечко стонет от боли, когда прикладывает очередной компресс к лицу. Мелко порубленный лëд аккуратно ложится по форме носа, приобнимает его, будто для того и был создан. Сегодня весь его вечер состоит из этой рутины: наполнить тряпку льдом, приложить, убрать в сторону, когда делаешь заказ, вытереть мокрую лужу под баром, потому что за время работы внутренности повязки успели растаять, а затем наполнить тряпку заново. И так уже на протяжении пяти часов.

Гости, конечно, пытались осведомиться о произошедшем, но не вытянули из него ничего выразительнее сухого «упал» — отговорка для любого случая жизни. Ею, конечно, никого не убедишь, если они сами недавно не падали и не получали повреждения мозга, но хотя бы сразу понятно, что тему поднимать не стоит. Да и в настоящую причину травмы поверить было бы труднее, чем в пресловутое «упал». Поэтому пусть лучше излишне участливые думают, что он забивной или живёт с диким абьюзером, чем вот это всё.

— Ты как? — слышится над головой уже привычный баритон. Авантюрин с раздражённым вздохом закатывает глаза. А вот и его «абьюзер» нарисовался.

— Жить можно, — сухо цедит он сквозь зубы. Как назло, именно в этот момент бар решил притихнуть, оставив его без работы, и вот теперь он стоит лицом к лицу с Бутхиллом — даже в руках покрутить нечего, чтобы создать иллюзию занятости.

— Жить и с цианидом в желудке можно, но от силы минут тридцать, — усмехается мужчина, прежде чем вытянуть руки в направлении лица бармена. — Дай посмотрю, что у тебя там.

— Да не трогай меня, мать твою! — вполголоса шипит Авантюрин, пытаясь оттолкнуть от себя ладони. Со стороны его протест, наверное, выглядит комично: он машет тонкими руками, как котёнок, поднятый за шкирку. Потуги абсолютно тщетны: камень, как известно, бьёт ножницы, а железные протезы — обыкновенные руки, для которых пакеты с продуктами — максимум поднимаемого веса.

Бутхилл тихо цокает языком, осматривая его покрасневший нос, чуть съехавший набок.

— Ну-ка не дëргайся, — бескомпромиссно приказывает он. — Я его тебе вправлю.

— Ты чë, совсем ёбу дал?! — Авантюрин начинает толкаться сильнее, вертит головой, пока его не хватают за волосы на затылке, фиксируя на месте. — Отвали от меня!

— Да тихо ты! — таким же раздражённым шёпотом отвечает Бутхилл. Он изо всех сил пытается отбиться от хлещущих в разные стороны тонких ладошек. — Если этого не сделать как можно скорее, то до конца жизни будешь с кривым шнупелем ходить! Тебе оно надо?!

— Без тебя разберусь! — Авантюрин обеими руками хватается за запястье мужчины, что становится для него роковой ошибкой.

— На счёт три! — холодные пальцы ложатся на перегородку, и бармен на секунду медлит, ошарашенный. — Три! — знает, что Авантюрин не станет дожидаться, а потому мгновенно дёргает в сторону точным, выверенным движением.

— Агх, чëрт!

По костям головы гулом разлетается треск, лицо пронзает резкая, колючая боль, мигом расползающаяся в щëки и глазницы, будто от внезапного подскока давления. Авантюрин сгибается над стойкой, стоит Бутхиллу отпустить его волосы, и долбит по столу крепко сжатым кулаком. Сквозь стиснутые зубы из горла рвётся приглушённое рычание, перед глазами назойливо мельтешат белёсые мошки… но дышать и правда становится чуть легче.

— Спасибо потом скажешь, — Бутхилл щёлкает шеей, будто в солидарность. — Я на своём веку столько носов вправил, что считать заебёшься — я, можно сказать, врач.

— А сломал сколько? — злобно зыркает на него Авантюрин снизу-вверх.

Бутхилл усмехается и устремляет взгляд в потолок, начинет быстро загибать пальцы, изображая счёт, прежде чем ответить исчерпывающим:

— Дохуя.

Авантюрин хмыкает. Он не спешит распрямлять спину, буравит собеседника разъедающим взглядом обиженного зверя, будто надеется, что при должном усилии просверлит у того в голове дыру.

— Деньги твои привëз, — наконец переходит к делу Бутхилл.

— Заберу после смены.

Авантюрин наконец встаёт со стойки. Боль действительно начинает потихоньку притупляться, а заложенная ранее ноздря получает вторую жизнь и снова вдыхает без помех, приятно покалывая при каждом соприкосновении с воздухом. Он даже слегка пришмыгивает и дёргает плечами — так легко начать принимать как должное базовые функции организма, без которых жизнь превращается в сущий ад. Бутхилл на фоне усмехается, глядя на этот жест, и ему хочется стукнуть по роже — пусть и свой нос вправит, раз так нравится.

— Авантюрин… — всë-таки окликивает его Бутхилл, уже чуть нежнее.

— Господи, ну что тебе надо?! — взрывается бармен. Всë, чего он сейчас хочет, — это минутку тишины и спокойствия наедине с незатруднëнным дыханием. Да, возможно, он погорячился, когда сказал больше не говорить с собой. Но всё, что сейчас делает Бутхилл — лишь сильнее пихает его голову в туалетную чашу, бурлящую месивом из нерассортированных эмоций, и от этого в груди вскипает иррациональное раздражение. — Тут вниз по улице ещё один бар есть, пошёл бы туда и кошмарил там работников! Но нет, ты стоишь и трахаешь мозг именно мне! На мне что, свет клином сошёлся?!

— Это потому что ты мне нравишься, — без раздумий отвечает собеседник, и у Авантюрина аж утрачивается речевой навык на мгновение от такой прямолинейности.

— Ага, — после небольшой паузы отзывается бармен. Его голос становится чуть тише, он больше не кричит, но общается по-прежнему враждебно, скрестив руки на груди. — То есть ты хочешь сделать из меня вторую Обсидиан? Охуенно заманчиво, конечно.

— Не в этом смысле, — качает головой Бутхилл. — Хотя и в этом тоже. Но это не так важно, — он чуть перегибается через стойку, оказываясь в опасной близости от лица Авантюрина. — Мне просто кажется, что мы с тобой очень похожи.

Авантюрин грубо отталкивает от себя осточертевшую наглую рожу ладонью.

— У нас с тобой из общего разве что количество конечностей, — кидает саркастичный взгляд на металлическую руку собеседника. — Хотя даже тут можно поспорить.

— А вот давай проверим, — Бутхилл пару секунд роется в карманах и извлекает из них монету. — Сыграешь со мной?

Авантюрин с придыханием фыркает.

— А если я откажусь?

— Не откажешься, — мужчина стоит перед ним в расслабленной позе человека, который привык всегда получать то, чего хочет. Монета уже покоится на большом пальце, готовая к подбросу. — В конце концов это твой шанс доказать мне, что я неправ и что мне нет больше смысла с тобой сближаться, — он облизывает пересохшие губы кончиком языка.

Авантюрин поверженно вздыхает. Звучит, конечно, соблазнительно, но он сомневается, что всё будет настолько просто.

— И в чём же, по-твоему, мы похожи? — он сдаётся. Но ему потребуется немного смелости. Поэтому он ставит на стол два шота и резким наклоном бутылки вливает в них первое, что попалось под руку. Он протягивает рюмку Бутхиллу, вторую ладонь расправляет в вопрошающем жесте. Тот понимает без слов, вкладывает в тонкие пальцы ароматную самокрутку и коварно щурится.

— В том, что мы оба немного безумны, — он перекатывает металлический кружочек между костяшками пальцев настолько непринуждённо и элегантно, что это даже завораживает.

— В Сигонии попробуй найди хоть кого-то адекватного, — усмехается Авантюрин, поднося к губам шот. — Не убедил.

Бутхилл шумно выдыхает через нос в коротком смешке.

— Будем подкидывать по очереди, до пяти. Ты «орёл» или «решка»?

— «Решка».

Под звон точёных стеклянных ободков друг об друга монета взмывает вверх. Лишь запрокидывая голову с шотом, он на мгновение вздрагивает — в голову, точно червячок через ухо, забирается назойливая колючая мысль: «И во что я опять ввязался? Почему позволил ему снова диктовать свои правила?»

Но любые зачатки здравомыслия глохнут за мягким шлепком монеты об ладонь и спазмом в горле после выпитой водки.

— «Решка», — констатирует Бутхилл. Он приближается к Авантюрину, чуть подтягивает его лицо к себе кончиками пальцев, чтобы прикурить ему об свою сигарету. — Ты помнишь тот раз, когда мы играли в покер? — из тонких губ красивыми полупрозрачными струйками вырывается пахучий дым.

— Это я играл, — язвительно подмечает бармен, принимая монету из рук собеседника. — А ты проигрывал.

— Да, это я и имел в виду, — чуть посмеивается, глаза неотрывно следят за подпрыгнувшей вверх копейкой. Результат — вновь «решка». Авантюрин, глядя на это, многозначительно играет бровями. — В тот день у тебя был совершенно поразительный взгляд. Взгляд человека, которого до боли и спазмов во всём теле прёт с чего-то запретного и неправильного, — он подкидывает монетку вновь. — Человека ненасытного и дикого. Мне хорошо знакомы эти чувства.

Грудная клетка предательски сжимается. Его голос мягкий и вкрадчивый, он облизывает уши такими изящными, подходящими словами, которые пробирают до мурашек и просачиваются под кожу всё глубже с каждым звуком. Шея отзывается на них лёгким покалыванием.

«Орёл».

Авантюрин перехватывает со стола монету и без промедления её подкидывает. Мудрым решением было бы закончить игру сейчас, но… он не может. Будто бы горло перекрывает невидимой перегородкой, а руки немеют, стоит ему подумать о том, чтобы прекратить.

— Уже три кона прошло, — выдыхает бармен. — Пора бы и ставки сделать, — копейка взмывает вверх, безудержно вращаясь с красивым блеском, освещаемая низко висящими барными лампами.

— Просто играть на деньги было бы скучно, не так ли? — чёрные глаза зыркают в сторону выпавшего вновь «орла». — Поэтому, помимо своей половины за наше дело, я расскажу тебе секрет, — он наклоняется к уху Авантюрина, его горькое после табака дыхание неприятно жжёт ухо. — Я всегда ношу с собой пистолет. Везде. И если я проиграю, мы выйдем на улицу, и ты выстрелишь туда, куда захочешь — хоть в голову, чтобы больше меня никогда не видеть.

Авантюрин прерывисто дышит, когда видит в ладонях долгожданную «решку».

— А если выиграю я… — почти невесомо Бутхилл проводит двумя пальцами по покрытой рубцами нежной коже между шеей и плечом. Стоит металлу отпрянуть, как на его месте тут же пробегает табун холодных, взбудораженных мурашек. — Ты позволишь мне укусить во-от тут. Поверь, с такими зубами, — влажный язык скользит по бритвенно-острому ряду клыков, кажется, их кончики даже слегка окрашиваются красным в процессе, — это будет очень больно.

Авантюрин шумно втягивает воздух через полусомкнутые губы. Мало. Чёрт возьми, у него снова сводит ляжки и ведёт голову, но этого всё ещё мало. Очередной «орёл» будто бы подтрунивает над ним, когда шлёпается на подёрнувшуюся тонким слоем холодного пота ладонь.

— Будет честно поставить и мою половину, — бормочет он.

— Будет, — мурлычет Бутхилл.

Всё тело тяжелеет, и Авантюрин наваливается бёдрами на край стойки для опоры. Трясущимися руками он подбрасывает монету, та выдаёт однозначный результат: «орёл». От шеи по спине ползёт незваная капля пота, холодит между лопаток и щекочет позвоночник. Ещё один проигрыш… Всего один маленький средний палец от удачи — и эти акульи челюсти сомкнутся на его шее.

Бутхилл следит за ним пытливым взглядом, ни на секунду его не отводя. Даже не смотрит на результат следующего подброса, которым оказывается «решка». Вот и всё. В следующем коне решится победитель — это необратимо.

Авантюрин непроизвольно тянется к шее, когда на неё ложится тяжёлая чужая рука. Она нажимает, нежно гладит большим пальцем раскрасневшуюся кожу, испещрённую мелкими царапинами, чуть надавливает, принося мимолётное облегчение зуда и выбивая непроизвольный тихий скулёж.

Не в силах больше ждать, Авантюрин подбрасывает монету в последнем коне. Она летит выше обычного, чуть свистит в воздухе, бешено крутится и почти в замедлении начинает падать. Фиолетовые глаза следят за ней не моргая, пытаются предугадать исход. Рот наполняется густой слюной, а уши — белым шумом, за которым не слышно ни музыки, ни собственного прерывистого дыхания, ни смешка Бутхилла, когда ладони бармена почти бережно раскрывают результат.

— Кажется, сегодня удача на моей стороне, — голос мужчины чуть приглушён, острые зубы мерцают в тусклом сиянии ламп. Он встаёт со своего места и перегибается через стойку.

Авантюрин смотрит на это всё, точно сквозь грязное, мутное стекло. Мир перед глазами немного плывёт, пальцы немеют, впиваясь в барную стойку. Он проиграл. Проиграл… Тогда почему сейчас ему так приятно? Почему так тепло в животе, почему кончики губ сами собой подёргиваются в навязчивой улыбке? Почему он так послушно оттягивает в сторону горлышко футболки и обнажает свою хрупкую, уязвимую шею?

Он прерывисто вдыхает, когда тёплые порывы чужого дыхания касаются кожи. Из искривлённого удовольствием рта вырывается неконтролируемый, тихий стон, и Авантюрину даже самому становится от себя мерзко. Боже, до чего же неприятно осознавать, что Бутхилл оказался прав. Что прямо сейчас его засасывает в вязкую бездну эйфории, и он ничего не может с этим поделать. Что он действительно кайфует.

Над ухом раздаётся грудной смешок. Бутхилл отстраняется, мгновенно выдёргивая его из хватки азарта.

— Что и требовалось доказать, — мурчит он, а затем добавляет, не дожидаясь ответа. — Мне как обычно.

Авантюрин следит за его красиво колыхающимися при ходьбе волосами туманным взглядом. Чёрт… Это был максимально тупой проигрыш, нелепый, неудовлетворительный… Но дыхание всё ещё прерывистое, а ногти корябают шею. Всё это ощущается слишком порочно и неправильно, прямо как в первый раз. В первый раз, когда он ощутил это чувство.

___________________

— Где хочешь отпраздновать? — Тува сидит по-хулигански, развернув стул и опираясь на его спинку фигурными локтями. Её длинные светлые волосы заправлены за уши, чуть-чуть оттопыривая их, широкая улыбка открывает вид на очаровательные блестящие брекеты.

— Не знаю… — тянет Какавача. Он с удовлетворительным хрустом заводит руки, сцепленные замочком, за спину и потягивается. — Везде уже были. Может быть, просто в баре у меня соберёмся?

— Я тебе дам «соберёмся»! — Мира отвешивает брату номинальный подзатыльник. Она, как всегда, вернулась в самый неудачный момент. — У тебя два прослушивания на этой неделе!

Какавача тихо шипит, изображая агонию, но, разумеется, не всерьёз — он ценит заботу сестры. Ценит то, что она допоздна задерживается в зале, чтобы порепетировать с ним, и приносит ему кофе с булочками во время своих перерывов. Иногда она заносит их ему лично, а иногда оставляет на охране — консьержка никогда не может отказать любимой выпускнице, пусть и бурчит каждый раз, когда её нагружают передачками.

— Да ты меня уже так загоняла, что я во сне играю, — он принимает из рук сестры магазинный салат и пластиковую вилку. Есть за инструментом, конечно, непростительно. Увидели бы его сейчас преподаватели — отхуярили бы по рукам смычками под крики о том, что в их молодости только так и воспитывали. Благо настолько поздно даже уборщицы не задерживаются. — Я могу позволить себе одну ночь побуянить.

— Если бы это действительно была всего одна ночь, я бы и слова не сказала, — сестра хмурит брови и приземляется на соседний ряд. — Но ты от одной тусовки из жизни выпадаешь на неделю. Поэтому — исключено, — она отправляет в рот порцию разноцветного месива из непонятных овощей, щедро залитых майонезом, а затем тыкает вилкой в Туву. — И ты не смей его подстрекать! А то обоих за уши оттаскаю.

Тува лишь хихикает и украдкой бросает Какаваче шаловливый взгляд. Разумеется, они не послушаются, да и Мира прекрасно это понимает. Создаёт грозный вид так, по привычке, но на деле сама нередко захаживает в «Разбитое сердце» перед работой — аргументирует это тем, что на новом месте ей некомфортно и нужно хоть как-то раскрепоститься. Какавача не осуждает её, лишь иногда втихаря снижает градус напитка, чтобы от неё слишком сильно не пахло.

Его жизнь сейчас, пусть и весьма утомительна, полна красок и нового опыта: преподаватели пророчат ему большое будущее в музыке, время от времени отправляют на концерты от имени университета, а в ответ закрывают глаза на периодические прогулы и шум в общаге.

На работе недавно дали прибавку, и теперь он зарабатывает практически столько же, сколько и Галлахер. Тот пусть и делает вид, что дуется, но сам только рад лишний часок подремать, пока бойкий ученик мечется туда-сюда, развлекая гостей.

Их отношениям с Тувой вот-вот пойдёт третий год, и Какавача уже даже успел под шумок организовать ей подарок — билеты на концерт Зарянки. Да, ради них пришлось взять пару дополнительных смен, но зато они на балкон, прямо у сцены. Он едва держится, чтобы не растрепать ей прямо сейчас, но его останавливает страх быть разодранным в клочья брекетами в порыве нежности.

Даже у родителей, вроде как, постепенно всё начинает налаживаться. Последнее сообщение от матери пестрило восторженными возгласами относительно новых покупок и отца, который уже почти бросил играть. Какавача всё обещает себе доехать до них и лично поздравить под чай с тортиком, но студенческая суета всё никак не отпускает. Хотя совсем скоро лето…

Он соскребает остатки салата со дна пластикового контейнера и тихонечко улыбается себе под нос. Это лето обещает быть захватывающим.

…

И всё-таки в Сигонию наведаться пришлось, как бы всё естество ни противилось. Родной дворик встретил сиблингов кислым запахом гнили и чавкающей под ногами грязью. Даже удивительно — майское солнце безжалостно выжигает всё живое на своём пути уже которую неделю, а в Сигонии до сих пор сыро, влажно и тошнотворно. По сравнению с лоском улочек Золотого мига эти выглядят как говно на натюрморте. Как отвратительный разлагающийся труп, запрятанный под матрас в сияющем чистотой пятизвёздочном номере отеля.

Какавача морщится. Чем дальше они заходили в трущобы, тем больше ему хотелось почесаться, снять с себя густой, прокуренный воздух вместе с кожей. Но он держался. Может быть, его и разбаловала роскошь ежедневных уборок улиц и подъездов, обилие готовой еды на полках супермаркетов и закрытые канализационные люки, он не смел отказываться от своего прошлого. Как ни крути, вся эта грязь сделала его тем, кто он есть сейчас, и забыть то, где ползал, пока не научился летать, было бы сродни предательству самого себя. Поэтому он старательно игнорирует чмоканье нечистот под ногами и покрепче сжимает коробочку с тортом в руках.

— Алмира, Какавача! — входная дверь распахивается, стоит им показаться на этаже. Мама, видимо, ждала их под дверями — под бровью даже виднеется малюсенькая вмятина от глазка.

— Мы тоже рады тебя видеть, — сипит Какавача, сжимаемый в тисках её любви. Даже удивительно, что обнимает настолько крепко. Его мать — женщина щуплая и низкорослая, даже, наверное, болезненная: её щёки обтягивают кости скул, точно свободно висящая ткань, волосы чуть поредели с их последней встречи. На первый взгляд кажется, что она чем-то серьёзно больна, но на деле она всегда такой была — маленькой и хрупкой, но с выразительной решимостью в глазах. И с, на удивление, сильными руками.

— А где папа? — Мира заглядывает за её спину.

— Он… — она на мгновение медлит. — Прилёг. Ему нездоровится последнее время.

Какавача впивается своими глазами в её, чуть щурится. Он всегда чувствует, когда люди врут, особенно близкие. Знает наизусть ужимки каждого члена семьи и друга — наверное, это звучит стрёмно, но он ничего не может с собой поделать. Жизнь одарила его поразительной проницательностью, которая бдит круглые сутки, анализируя всё и всех вокруг. И сейчас он чуть ли не по запаху чувствует ложь и нервы.

— Мам, — он легонько касается её плеча пальцами. — Он снова играет?

Мать всплёскивает руками, мгновенно приободряясь.

— Не говори так — накаркаешь! — беззаботная улыбка подёргивает губы. — Да что мы все в дверях стоим, пойдёмте!

…

— Ой, столько всего накопилось, что рассказать! — мама чуть ли не силой усадила детей за стол, когда они попытались помочь. Но, по-хорошему, они с Мирой только мешались бы под ногами — мать настолько резво скачет по кухне, что аж диву даёшься. Даже у двадцатилетнего Какавачи энергии меньше, чем у неё. — А сообщениями замучаешься это всё отправлять, да и ощущения не те.

— Тебе просто надо научиться отпускать «формальный» стиль, — усмехается Мира. — Это ведь не письмо в посольство, это просто смски.

— Ты их всегда как эссе оформляешь, — хихикает Какавача. Перед ним ставят большую кружку с отколотой ручкой — он пил из неё ещё в детстве. — Но я бы, если честно, всё равно зачёт не поставил. Шрифт не тот, отступ маленький, абзацы ты не ставишь…

— А я, может быть, просто дневник веду у вас в сообщениях, — мама вздёргивает острый нос. — Дальше пойдут списки покупок, раз уж вы всё равно не читаете.

— Это он не читает, — Мира по-детски тыкает пальцем в брата. — Мне приходится ему всё пересказывать.

— Но я всегда с интересом слушаю! — оправдывается Какавача. Мама между тем закидывает каждому из них по три кубика сахара в чай — помнит, как им нравится. Хотя иначе и быть не могло — она же была той, кто делает им чай с детства. Вот и думай теперь, любит он сладкий чай, потому что любит, или потому что мама ещё шкетом привила ему такой вкус, чтобы в будущем много запоминать не пришлось.

— Да ладно, я же всё понимаю, — хихикает.

Смех у неё тихий, интеллигентный. Совершенно не сходится с её происхождением и образом жизни. Хотя отец как-то в детстве рассказывал, что отбил её у какого-то пижончика в университетские годы — тот одаривал медведями и цветами, которые мама благодарно принимала, а потом шла с говнарской тусовкой голышом плавать в реке и жечь костры в заброшке. Парень, узнав об этом, был раздосадован до глубины души и даже потребовал вернуть потраченное на подарки, на что мама отсчитала ему деньги мелочью и набила ей одного из тех громоздких медведей, который полноправно мог считаться третьим жильцом их общажной комнаты — настолько много места занимал.

В общем, мама в его возрасте отжигала ровно так же, если не похлеще самого Какавачи, а потому он совершенно не видит причин не верить её словам.

— У тебя там, наверное, столько всего происходит, что и времени нет отвечать, — она мечтательно вздыхает, болтая ложкой в стакане. — А может быть, ну его — всё вот это? Надену своё лучшее платье, да и побегу по полям в поисках лучшей жизни, куда глаза глядят. Хороший план!

— Хуйня план, — не задумываясь отвечает Какавача и тут же получает наигранно осуждающий взгляд от обеих женщин. — Плохой план, — поправляется он. На самом деле, они даже близко не были образцово манерной семьёй, чтобы фильтровать мат, но при маме всё равно было как-то неловко. — Надо нас с собой забрать по крайней мере.

Мама лишь усмехается.

— Нет, солнце, — тянет она многозначительно. — Это план для тех, кто уже совершенно себя потерял. А чтобы потерять, надо сначала себя найти.

За столом повисает неловкое молчание. Какавача всё никак не может определиться, стоит ли ему беспокоиться, или это была просто своеобразная шутка? По глазам Миры он видит, что та размышляет ровно о том же. Благо отец появляется в самый подходящий момент, чтобы спасти ситуацию.

— Какие люди! Я думал, второе пришествие Христа случится раньше вашего! — он по очереди подходит и чмокает каждого из детей в макушку. Приземляется на стул рядом с женой, пока последняя встаёт ему за чашкой. — Ну, рассказывайте, чего вы там делаете такого важного, что на нас времени нет, — ухмыляется он.

— Ну, я, например, новую работу нашла, — Мира пропускает слёзодавительное приветствие мимо ушей.

— А чего за работа? — отец облокачивается на стол, чуть поджимает плечи. Плотное горлышко его свитера свободно обнимает шею.

Мира обречённо вздыхает — это даже близко не работа её мечты, но Какавача периодически напоминает ей о том, что это необходимая ступень в карьере. Дальше — больше, надо только перетерпеть.

— Концертмейстер, — кисло цедит сквозь зубы.

— Так это ж вообще отлично! — отец даже воодушевлённо пристукивает ладонью по столу.

— Это просто название вакансии, — цокает языком сестра. — На деле я просто играю с детским хором на репетициях и концертах. Так себе халтурка, а времени отнимает больше, чем в сутках доступно.

— А тебе лишь бы в свете софитов понежиться, — хихикает Какавача.

— Ой, кто бы говорил, мистер «гордость ПГК»! Вы б его видели после недавнего концерта — такой расфуфыренный, аж щёки от лыбы трескаются!

— Это потому что у нас в конце интервью брали, — самодовольно ухмыляется Какавача. Да и чего бы ему скромничать? Редко кого из студентов отправляют играть в составе настоящего оркестра, а ему залетело приглашение от самого «Большого Театра»! Конечно, неловко вот так обскакивать Миру, но эта ситуация полезна им обоим: если он сможет пробиться в большую лигу, то и её за собой утянет. К тому же она ничуть не уступает ему в игре — наоборот, Какавача искренне восхищается её чувством ритма и способностью к импровизации. Просто в отличие от неё он умеет оказываться в нужном месте и в нужное время и напаивать правильных людей.

— О, а где посмотреть можно? — мама треплет его волосы мягкой рукой, когда садится рядом.

— В мечтах, — пришла очередь Миры острить. — Его вырезали из выпуска.

— Да там почти всех вырезали, — надувает губы Какавача. — Оставили только дирижёра и солистку, мол, у них эфирное время сократили.

Хотя Какавача не так сильно и расстроился. В тот день он выглядел очень неважно — даже массаж кубиками льда утром не помог избавиться от отёков после трёхдневной пьянки. Если бы мир узнал его таким, он бы скорее навсегда отказался от карьеры музыканта и ушёл под пол коктейли до конца жизни мешать.

— А знаете что? И правильно сделали, — кивает мать, а затем легко тянет его за щёку. — Потому что нечего без сестры интервью давать.

— Я так же думаю, — посмеивается Какавача.

— А что-то нас мало за столом… — будто бы невзначай переводит тему отец. Какавача слегка закатывает глаза — он уже знает, куда идёт этот разговор. Папа томно вздыхает и продолжает. — Как будто бы вот… От сына половина только приехала.

— Пап…

— Да что ты, я понимаю… — перебивает его мужчина с гиперболизированно обиженным выражением лица. — Стесняешься нас, прячешь… Мы то не такие шикарные и люксовые, как твоя девушка…

Какавача лишь бессильно вздыхает. Оправдываться нечем — уже использовал все отмазки, какие мог придумать, чтобы отсрочить это знакомство. Тува, конечно, знает, что он сигониец, а это уже очень многое объясняет, но… всё равно как-то ссыкотно. Стыдно, что жил в проеденной термитами насквозь квартире, стыдно, что настолько привык слушать ругань и побои из соседских квартир, что не может заснуть без видео на фоне. Стыдно, что отец проиграл почти всё их имущество в казино, и теперь квартира похожа на больничную палату — пустую и безжизненную, только грязную, из крыла для буйных алкашей. А ещё стыднее, что стыдится за всё это. Они с Мирой не один раз говорили на эту тему и каждый раз приходили к одному и тому же выводу: это только придаёт им уважения, раз уж они смогли выбраться в люди из подобного треша. И тем не менее живот каждый раз сводит, когда тема заходит про знакомство с семьёй.

Взгляд привлекает оттопырившееся горлышко отцовского свитера. Беседа уже ушла в другое русло, кухня полна счастливых смешков и звона ложек об бокалы. Но Какавача всё же украдкой запрокидывает голову и на мгновение теряет способность дышать: шея отца усеяна свежими, влажными царапинами. Время от времени он «разминает» плечи, водит ими из стороны в сторону, пытаясь почесать.

…

Какавача с трудом открывает глаза. Комната его детства почти полностью погружена во мрак, её освещает лишь слабый свет далёких звёзд, нехотя заглядывающий в окно. Изначально план был уехать вечером, но они так засиделись, что не заметили, как пропустили последний автобус. Дальше только два варианта: либо продавать почку и брать такси до Золотого Мига, либо жить по средствам и уехать с первыми лучами зари. Разумеется, первый вариант был исключительно номинальный, так, пощекотать воображение. Сиблинги прекрасно знали, что ни одно такси за вменяемую цену в Сигонию не сунется. А потому было принято пусть и тяжёлое, но необходимое решение — остаться на ночь у родителей.

Он широко зевает. Разбудил его телефон, рвущийся по швам в неистовом приступе вибрации — раз за разом, раз за разом. Сначала он думал, что, если достаточно долго игнорировать, звонки прекратятся, но нет. С каждой минутой звонили всё настойчивее, пока Мира сама не кинула ему в лицо устройством сквозь сонное: «Успокой их там уже.»

Какавача садится на кровати с раздражённым кряхтением. И кому он мог понадобиться в такое время? Щурясь, он разблокировывает экран и нажимает на зелёную кнопку принятия вызова.

— К-какавача? — голос отца в трубке трясущийся, заплаканный, абсолютно до краёв переполненный паникой. Всю сонливость как рукой снимает, по шее пробегает табун холодных мурашек, заставляющий мгновенно распрямить спину и напрячь слух, вылавливая с другого конца телефонной линии каждый всхлип.

— Что такое? — обеспокоенным полушёпотом спрашивает он.