Вино из одуванчиков: восемь (2/2)

— Прогуляться вышел.

— Бобёр, у тебя осталось в чекушке чего?

— Не, малой, — отвечает брюнет.

— Пиздишь.

— Чувак, я не хочу, чтобы тебя тут полоскало.

— Так, всё, мы на урок, — решительно говорит Денис, трогая Пипу за рукав куртки, — я позвоню тебе. Но на самом деле тебе бы домой сейчас. Вован, проводишь Феликса?

— Да без проблем, — отвечает Бобёр.

— На урок вам, да? Ладно, идите, я тут останусь, — недовольно шаркает ногами по земле Андреев.

Мирославская встаёт и уходит первая. Широкалов пожимает руку Бобру. Андреев провожает взглядом Алёну, задумчиво покусывая кончик мизинца. На секунду Одуванчикову кажется, что Феликс уже давно протрезвел — или не пил вовсе. Пипа с Широкаловым уходят, а Кирилл — тормозит.

Феликс остаётся сидеть у дерева. Кирилл не движется с места. Андреев поворачивается и смотрит в его глаза. Кирилл не понимает, почему Феликс не спрашивает у него, какого чёрта он остался.

— Малой, тебя проводить? — спрашивает у него приятель, оставшийся вместе с ними.

— Нахуй надо, Бобёр. Я дождусь Широкалова.

— Тогда я до дома сгоняю, окей? Я позвоню.

— Без «б». Не забудь только. Я смогу лишь дозвон кинуть, банкрот.

Бобёр кивает и тоже уходит.

— Привет сестре передай, если не свидимся сегодня, — кричит он, внезапно обернувшись.

— Да пошла она, — тихо произносит веснушка.

Он вновь смотрит на Кирилла, а тот недоумевает, что можно сказать.

Одуванчиков смотрит в небо, замечая первые снежинки. А потом — опять на Феликса. Он неподвижен, словно кукла. Его аккуратный нос, телефон с треснутым экраном, торчащий из кармана джинсов, длинные тонкие пальцы, которыми он сейчас играется с молнией куртки. Фарфорового Пьеро и задорно-пьяного Буратино осыпает снег. Кирилл определенно смелеет, когда Феликс остаётся рядом с ним в таком расслабленном состоянии. В любом другом случае Одуванчик сейчас просто бы убежал куда-нибудь, лишь бы не заводить с ним разговора.

— Сумка-то у тебя где? — спрашивает Феликс.

— Блин, — Кирилл вскакивает и несётся к турнику, вспоминая, что бросил её там, когда хотел подтянуться. Он присаживается рядом с ней на корточки, потому что не понимает, о чём будет говорить с Феликсом, когда вернётся. Вынимает из кармана телефон и запихивает его в сумку. Потом вновь достаёт его и проверяет входящие. Пусто.

— Нахуя ты уроки прогуливаешь? — слышит он за спиной.

Зачем Андреев подошёл к нему?

— Я устал от школы.

— Кто тебя заебал?

— Все они.

— Кто тебя заебал? — повторяет Феликс.

— Тетрадкина.

— Так ты скажи ей, чтобы отъебалась.

— Она обидится.

— Бля, тебе важнее её чувства? Почему ты срёшь на своё мнение?

— Я не сру на своё мнение, — Одуванчиков чешет нос.

— Ты — слабак, — шепчет Феликс.

Веснушка бродит пальцами по турнику, потом хватается за перекладину, цепляется ногами и забирается наверх.

— Не слабак, — Кирилл бросает сумку на то же самое место. И, не зная, почему, повторяет его действия. Он заворачивает ноги на перекладину, а потом пытается забраться, но чуть было не соскальзывает.

— Слабак, — снова говорит Андреев.

Кирилл резко выдыхает и всё-таки забирается к веснушке, свесив ноги с перекладин.

— Видел, да? — Одуванчиков произносит это более задорно, чем обычно.

А потом ему опять хочется выблевать всё, что он съел сегодня в школьной столовке. Фу, блин. Произнёс это, как ребенок из детского сада, который решил похвастаться своими способностями.

Андреев кидает практически неслышную усмешку и смотрит в то место, где заканчивается овраг, плавно перетекающий в Слободу. Снег покрывает его кудряшки и тает на тёплых щеках. Кирилл нервно сглатывает, когда понимает, что ему хотелось бы хотя бы раз в жизни почувствовать… Боже, ересь какая.

Александра Вячеславовна не хочет исправлять оценку Рубцову. И почему? Он же серьёзно старается, и она это чувствует.

Феликс почему-то начинает улыбаться, когда открывает вкладку браузера — Одуванчиков подсмотрел — и читает какое-то сообщение. Наверное, от девчонки. Он очень быстро скользит пальцем по экрану, когда набирает сообщение. Другой рукой продолжает удерживать равновесие — держится так, что костяшки пальцев практически синеют. Где же его перчатки со снеговиками?

Роман постоянно хвалится перед Кирой, что бросил курить. Врёт. И зачем? Почему они периодически остаются вдвоём? Кстати, он же ей не нравится. Что между ними, если она предпочитает всяких смазливых Сережей? Судя по сплетням Маринки, Одуванчик однажды подслушал.

Феликс смахивает упавшую на глаза челку и пихает телефон обратно в карман. Он достаёт зажигалку, цепляется ногами за перекладину и осторожно убирает вторую руку с перил, чуть пошатывается, но у него получается держаться без рук. Андреев щелкает зажигалкой и быстро проводит по пламени пальцами.

Катя ненавидит всех подряд. Такое чувство, что ей на этом свете не за что зацепиться. Возможно, она просто позёрка, и всё у неё нормально. Тогда зачем она вечно пытается демонстрировать своё нестандартное мышление?

Феликс кусает указательный палец и смотрит вниз. Снежинки осыпают рощу, но, достигнув сырой земли, куда-то испаряются. У Андреева краснеют щёки и нос. Одуванчиков стучит зубами, не зная, о чём можно ещё подумать, чтобы ничего не испортить.

Антрадкина с «Грушевой бомбы» спросила вчера, основан ли его ориджинал на реальных событиях. А потом, получив отрицательный ответ, спросила у Кирилла, гей ли он. Почему девушки такие любопытные?

Феликс пытается поймать ладонью снежинки. Его взгляд не потерянный, но какой-то… Нет, даже не озадаченный. Скорее, задумчивый. Как можно заставить себя не наблюдать за его действиями?

О да, кстати. Вечная любовь натуралок к ЛГБТ. Позёры. Перерастут свои года и потом будут стыдиться, как большинство. Наверное, эта Антрадкина тоже мечтает завести себе друга-гея. Девчонки же так любят это.

— Одуванчик, нахера ты пялишься?

Кирилл не успевает сообразить, он внезапно перестаёт держаться рукой, чтобы утереть мокрый нос, а потом с едва слышным стоном срывается вниз и уже валяется под турниками.

— Блять… — скулит он.

Феликс с тёплым смехом соскальзывает вниз, держась обеими руками за верхнюю перекладину. И вот, он уже сидит совсем рядом.

— Ебанутый Одуванчик, — он хочет помочь, но не понимает, сможет ли сейчас взять его за руку, не причинив вреда… да и жив ли он вообще?

— Всё нормально, — Кирилл медленно встаёт.

— С тобой, блять, либо ржать до потери сознания, либо реветь.

— Разве ты умеешь плакать? — спрашивает Кирилл. Ему на какой-то момент показалось, что он прикусил губу.

Андреев смеётся и отворачивается. Кирилл снова зависает взглядом на его лице, случайно раскрыв рот, словно не контролируя эмоций. В итоге Феликс опять поворачивается к нему и спрашивает:

— Ты жив?

— Как видишь.

— Ты можешь ходить?

— Да, серьёзно.

Кирилл демонстрирует резвую ходьбу между турниками.

— Ты нахера пялился?

Кирилл кашляет, словно подавился мыслью. Какого черта у Андреева такая хорошая память?

— Я не пялился.

— А хули ты на урок не пошёл?

— Тетрадкина, — отвечает так, словно это — весомый аргумент.

— А хули ты со мной остался?

Ступор.

— Я просто жду.

— Чего? — задыхаясь от бесконечных усмешек, спрашивает Андреев.

И вибрация в сумке. Это было просто неимоверное облегчение.

— Сообщения, — довольно отвечает Одуванчиков.

Кирилл сначала даже удивился: целых три пропущенных. Кира никогда не звонила по нескольку раз, если фарфоровый не брал трубку. А потом — сообщение.

КИРА: «Я не знаю, что ты там такое наплёл Кате в выходные, но пиздуй сейчас к Рокоссовского 10, второй подъезд, домофон 25К, только попробуй не прийти!»

КИРИЛЛ ОДУВАНЧИКОВ: «Нафиг? Я в школе»

КИРА: «Мне насрать на твои уроки, живо туда гони»

— Ладно, мне пора.

— А сижки есть?

— Неа, мне Мирославская давала.

Феликс озадаченно кивнул и пошёл ближе к школе. Кирилл пару раз обернулся, пока шёл до мостика. Что это было? Что он имел в виду под словом «пялишься»? О чём он мог подумать?

Кирилл жутко хотел курить. Стоило только вылезти из своей скорлупы и начать общаться с обычными смертными людишками, обладающими каждый своим грешком, он всё-таки потерял весомую часть себя. Но ему нравилось это чувство — ощущение, что Феликс чувствует его раскрепощённость. Ему нравилось, что взрослые друзья Киры общаются с ним на одной волне.

Начал ли он терять свою самооценку, как и боялся? Где же эта чёртова линия проходит, которая определяет, потерялся ли Одуванчиков или всё ещё чувствует свою целостность? Он сходит с ума или наоборот наконец-то принял себя таким, какой он и есть? Разве он запустил учебу, когда начал заводить новых приятелей? Нет.

Кирилл едва ли знал, где находится та самая улица Рокоссовского. Пришлось залезть в карты Яндекса и вбить адрес. До Катькиного дома он добрался минут через пятнадцать. Обошел вокруг. Всё было тихо. Он позвонил Кире — та отклонила вызов.

КИРА: «Я не могу сейчас ответить, у меня пара. Иди к её дому, позвони в домофон и успокой её»

КИРИЛЛ ОДУВАНЧИКОВ: «Я уже у дома. А что мне ей сказать?»

КИРА: «Посмотришь по ситуации»

КИРИЛЛ ОДУВАНЧИКОВ: «Она сейчас по домофону спросит, кто пришел. Она меня не пустит»

КИРА: «Она всегда всем открывает. Соседи иногда просто звонят, чтобы кошек впустить»

КИРИЛЛ ОДУВАНЧИКОВ: «Каких кошек?»

КИРА: «Её кошек! Иди, блин, пока её на скорой не увезли»

КИРИЛЛ ОДУВАНЧИКОВ: «В каком смысле?!»

И соседка замолчала.

Кирилл нервно потянулся рукой к домофону, набрал «25», а потом дернул рукой и нажал на сброс. Он оглядел дом, посмотрел на балконы, чтобы убедиться, что за ним сейчас никто не следит. Потом отошел на два шага и решил всмотреться в окна подъезда. Старый дом, на первом этаже окна заросли паутиной с лицевой стороны. Какая прелесть. Он вновь прочитал последние сообщения от Киры, подошел и набрал «25К». И потом даже хотел заткнуть уши, чтобы не слышать гудков.

Как и говорила соседка, Катя, ничего не ответив, открыла подъездную дверь. Кирилл искренне надеялся, что это была именно Катя. Он поднялся на второй этаж, не нашел нужной квартиры, потом пошёл выше. В подъезде жутко воняло кошатиной.

Дверь в двадцать пятую квартиру не была заперта. Кирилл случайно толкнул её, когда попытался постучать.

— Кира, если ты привела его с собой, то это не самая лучшая идея, — услышал он голос, доносящийся из комнаты.

И тут Одуванчиков нервно сглотнул.

— Если это не Кира, то я иду со сковородой.

Кирилл пошатнулся и захлопнул дверь, а потом — попятился к ступеням, чтобы спуститься на этаж ниже и выбежать из подъезда. С анимешницей всё нормально. И чего он вообще сюда прибежал? Даже Андреева оставил. Кстати, Феликс же говорил что-то про вечер… Про то, что Одуванчик сегодня должен был идти вместе с ними.

В этот момент Катя открыла дверь. Кирилл встретился с ней взглядом.

— Что ты тут делаешь?!

— Кира сказала, что…

Тогда Одуванчиков замешкался, потому что не знал, как всё объяснить. И потом он заметил кровь, которая капнула на бетонный пол, пока Катя ожидала его ответной реакции. Он вдруг почувствовал, что именно сейчас у него есть веский повод остаться. Так вот, о чём говорила Кира…

Он вновь поднялся на две ступени, очутившись на одном уровне с Катей — в этот момент она сама испугалась и попятилась. Он схватил её за руку, сам удивившись от быстро нахлынувшей смелости. Катя пыталась вскрыть вены. Замечательно.

— Ты зачем это сделала? — спросил Одуванчиков.

В этот момент послышались шаги с верхних этажей. Кирилл схватил её за руки и сначала впечатал в дверь, а потом — вытолкнул обратно в квартиру.

— Свалил отсюда! — закричала Катя.

Он вновь взял её за руку и увидел три глубокие раны. Девушка была зверски испугана, но она тут же напомнила ему типичную позёрку, желающую продемонстрировать ненависть к миру таким жалким способом.

— Что ты этим кому докажешь? — спросил Одуванчиков.

Она убежала по коридору влево — он пошел за ней, забивая на то, что ходит по чужой квартире в обуви. Катя хотела спрятаться в ванной, но тот её опередил, тогда она шмыгнула от него в кухню, а Кирилл краем глаза заметил лезвия, лежащие на краю раковины. Он быстро взял первое попавшееся под руку полотенце, стянув его с крючка, осторожно выложил лезвия на него и закутал, чтобы случайно не пораниться.

В этот момент она как ошпаренная пронеслась по коридору в поисках парня со сковородой в руках. Кирилл быстрым шагом нагнал её и приблизился к выходу из квартиры, чтобы сбросить лезвия в урну возле подъезда. Тогда она завопила за его спиной:

— Верни, иначе в тебя прилетит сковорода!

— Ага, конечно, — шепнул Кирилл, открывая дверь.

А потом он получил удар по голове и на секунду потерял равновесие. Свалился, роняя полотенце. Лезвия рассыпались по полу, Катя принялась собирать их в руку окровавленными пальцами. Тогда Одуванчиков пришел в себя и, испугавшись того, что Катя сейчас вполне способна навредить себе, не нашел лучшего варианта, как просто толкнуть её и забрать все режущие предметы из дома.

Тогда она сорвала одну рамку с рисунком со стены и швырнула в него. Кирилла вдруг охватила бешеная злость — ни одна девчонка раньше не смела поднимать на него руку. Он выдохнул, чтобы прийти в себя и прогнать глупые эмоции. Он сам не понимал, какого черта сейчас с ним происходит, что делать с собой и что делать с Катей.

— Катя, успокойся, — хотел было продолжить Кирилл, но тогда в него полетела вторая рамка, она ударилась об руку, после чего впечаталась в пол — стеклянные осколки рассыпались, один из них долетел до пальца Одуванчикова и почти впился в него.

Он избавился от осколка, потряс рукой, стиснул зубы, но потом понял, что жалеть себя сейчас нет времени. Катя психически нездорова. Он быстро впечатал её в стену, потом понял, что ему мешает куртка. Быстро расправился с молнией и бросил её на пол, в это самое время Катя ускользнула и бросилась в другую комнату. Она схватила книжки, лежащие на тумбочке у кровати — швырнула в него одну, вторую. Кирилл сначала пытался изворачиваться, чтобы ему не попало, а потом подумал, что бесполезно всё это, нужно просто сбежать. И тогда он вновь вернулся в коридор. А потом сообразил, что она сейчас точно что-нибудь с собой сделает. Нужно было звонить Кире. Но Кира на занятиях… Тогда нужно было искать Катькин мобильник и звонить её родителям…

«А где его взять?» — подумал Кирилл, когда следующая книжка прилетела ему прямиком в лоб, и тогда он понял, что размышлять некогда. Он с силой вытянул из её рук стопку книг и швырнул их на пол. Она принялась верещать и выталкивать его из квартиры, тогда он взял её за плечи и бросил на кровать, а потом хотел запереться где-нибудь в ванной комнате, и плевать уже, что кто-нибудь зайдёт. Она быстро спрыгнула с кровати — тогда он, недолго думая, поднял с пола книжку. Как ты начала, так я и продолжу, это же так весело! Давай испробуем на тебе, тогда ты и поймёшь. Он швырнул в неё книгой, но заставил себя промазать — хотел внушить ей похожий страх. Она словно специально нагнулась в ту секунду, и книга попала по её коленке. Тогда она грохнулась на пол и заныла, а Кирилл бросился в ванную. Он попытался запереться, а потом включил воду. Одуванчиков умылся и закрыл лицо руками, ещё не осознав до конца, что сейчас происходит и что делать дальше.

Тогда Катя ворвалась в ванную. Кирилл поздно сообразил, что замок был сломан. Она стояла перед ним — такая жалкая, больная на голову. Он вдруг решил, что она, получив ответный удар, наконец немного пришла в себя. Он скатился вниз по стене, облокотившись на стиральную машину. Задумался. Катя заметила, что он отвлёкся — в ту же секунду она быстро открыла шкаф над умывальником и потянулась за ножницами.

— Блять, — опомнился Кирилл, резко встал, но испугался выхватить ножницы, боясь случайно поранить её или себя. Тогда он схватил её за талию и второй рукой за руку, чтобы уберечь обоих от острых лезвий. Он развернул Катю к себе лицом, она попыталась вырваться, тогда он запрыгнул на стиральную машину и прижал её талию сильнее, коленками. Катя силой попыталась приблизить руку с ножницами к его шее.

— Успокойся! — крикнул Кирилл, прожигая её взгляд своим. Он сильнее сжал её между коленками и уже не знал, что с ней делать дальше.

Тогда она надавила ножницами на его шею, а он перестал сопротивляться. Ножницы протаранили небольшую кровавую полосу, Катя испугалась, но Одуванчиков вёл себя так, словно ничего не чувствовал. Он хотел показать ей, что её действия имеют свои последствия. Катя задрожала, выронила ножницы и опустила голову.

— Пиздец, — шепнул он.

Она была такая доверчивая и нежная, когда не сопротивлялась. И одновременно с тем — такая больная, словно серьёзно психически нездорова, словно в любую секунду может взять и убить человека, или выпрыгнуть из окна. Кирилл прижал её голову к себе ладонью и зачем-то взял её кудрявый локон, закрутил его на пальце. Он посмотрел на свою помятую, испачканную в крови рубашку, вытер пот со лба и облегченно выдохнул.

Тогда она потянулась к нему и укусила за щеку, от чего он вновь вздрогнул и чуть было не ахнул. Больная на всю голову.

Она заметила, что он кривится от боли, потом потянулась выше и попыталась куснуть Кирилла за нижнюю губу — в этот момент он опять вздрогнул и посмотрел на неё, словно до сих пор не понимал, успокоилась ли она. Катя потянулась снова, но тогда он выпустил её, разжав коленки. Грёбаная дикарка.

Она прилипла к нему всем телом, бесцеремонно пачкая в своей крови его рубашку. Он взял её за лицо обеими руками, чтобы проверить, точно ли она успокоилась, но в её взгляде вместо предшествующего безумства прочитал что-то иное. Катя вжалась в него ещё сильнее и уже тогда поцеловала, едва касаясь его шеи рукой.

— Блять, — сказал вполголоса Кирилл, останавливая её. Он выдохнул, посмотрел в пол, потом — опять на неё, а потом уже сам притянул её снова. Он пытался её успокоить, а она, возможно, спрятать в нём своё внезапно пришедшее часом ранее безумство и желание ломать и крушить всё вокруг.

Пуговицы от его рубашки со странным звяканьем посыпались по полу, когда Катя попыталась силой стащить её с Кирилла, буквально разрывая.

«О господи», — подумал фарфоровый принц, понимая, что он ни хрена не понимает, что они творят.

Катя врезалась в него зубами и царапала обнаженные плечи, он словно впитывал её боль в себя, словно разрешал ей отыграться на нём, потому что не знал альтернативных вариантов решения её до сих пор неизвестной ему проблемы, либо же он позволял просто так, потому что…

Он спрыгнул со стиральной машины, она нависла на нём, как будто было не за что уцепиться, и они прошли через коридор, вновь возвращаясь в ту самую комнату.

«А ещё я сам иногда называю себя больным на голову, конечно», — думал Одуванчиков, не смея прерывать Катькин поцелуй. Она лежала на нём, потом он вновь навис над ней, ещё раз посмотрел в глаза, чтобы понять, точно ли она успокоилась. Он помнит, что они пролежали так минут десять, и всё это время не было ничего, кроме…

Он остановил себя, когда понял, что слишком забылся. Тогда он вскочил с кровати и вновь накрыл лицо руками, несколько раз глубоко вздыхая. Она поджала под себя ноги, взяла подушку и уткнулась в неё носом. Он так и не смог ничего сказать на прощание.

Кирилл подошел к входной двери, ещё раз оглядел пол, глубоко сожалея, что не смог предотвратить этого разгрома раньше. Он пару раз бросил взгляд на шкаф и рамки, которые остались висеть на стене. Подошёл к магнитной доске с записками и семейным фотографиям. Он увидел Катю и, видимо, её младшего брата. Кате было, должно быть, лет пять на том снимке. Она обнимала такого же черненького и кудрявого малыша. Он заметил её улыбку и ещё раз нервно сглотнул, потому что до сих пор не понимал, что с ней случилось. Спросить было как-то… стыдно, что ли. Он ещё раз пробежался по снимкам, на следующем фото они были уже со всей семьей — здесь ей было лет четырнадцать, а мальчику — лет на восемь меньше. Одуванчикова не покидало чувство, что он знал её всю свою жизнь. И Катю, и её семью.

Он вновь выдохнул, поднял с пола куртку и направился к выходу из квартиры. И уже тогда буквально свалился на месте. На новом снимке, у самой двери — странно, как он изначально не заметил — рядом с Катей красовался Феликс.

— Что, блять?! — выдохнул Одуванчиков вслух.

Он выбежал из квартиры, хлопая дверью. По лестнице спускалась женщина — должно быть, их соседка. Она чуть было не ахнула, заметив его кровавую майку и лицо в ссадинах.

— Извините, — промямлил Кирилл, разводя руками, и бросился по лестнице вниз.

Он бежал со всех ног. Издалека разглядел знакомые гаражи и решил спрятаться средь рядом стоящих сараек. Его штормило, во рту был девчоночий привкус — привкус теплой и ебанутой Катьки. Он ужасно хотел пить. Воды, обычной. До колонки было далеко бежать. Он сидел, прислонившись к сарайке — так, чтобы его никто не смог увидеть. Он сидел и охреневал.