Алёнкина тетрадка: 4 (2/2)
— В классе Валентина Михайловна. Как всё здорово совпало, чувствуешь? Я прямо сейчас пойду и всё расскажу. Скажу, что ты сейчас здесь сидишь и бухаешь…
— Прямо так и скажешь?
— Да. Отомщу тебе за всё хорошее.
За всё накипевшее. Потому что никто не смеет ставить меня в идиотские положения.
— Да брось, у тебя смелости не хватит…
— Спорим? Спорим!
Я оборачиваюсь, чтобы выйти за дверь — этот гад вдруг вскакивает, будто бы и не был пьян вовсе. И плещет в меня своей водкой.
Полный ступор.
Моя блузка — сырая. Моё лицо — сырое.
Я опешила. БОЛЬНОЙ УБЛЮДОК. Идиот!
— Вот и поспорили, Мирославская, — произнёс он серьёзно, — захотела меня подставить — получай подставу в ответ.
Потом осмотрел меня и вдруг рассмеялся. Начал затыкать сам же себя ладонью, чтобы его не услышали. Загибался от смеха. Волнистые волосы падали ему на лицо, он поправлял их пальцами.
— И что это изменило? Я пойду и расскажу, как всё было.
— Ладно, иди.
Он вернулся к кабинкам, уселся ближе к батарее. Сделал ещё один глоток.
Я осталась стоять на месте.
— Ты — алкоголик.
— Ага.
— Терпеть тебя не могу.
— Я знаю, — он улыбнулся, смахнув челку, упавшую на глаза.
У него были тёмные волосы, ярко-оранжевая толстовка, браслет из дерева на левой руке. Рукава немного сырые. Наверное, это случилось после того, как он плеснул в меня водкой.
— Покурим? — в его руках моментально оказывается пачка сигарет.
— Чего?! — недовольно переспрашиваю я, а потом осознаю вопрос и фыркаю, отходя дальше.
— Может, ты надумала выпить? — он нащупывает второй рукой ту же самую бутылку.
— Ты лишил меня пятёрки по литературе.
— О чём ты?
— На сегодня стихи задавали. У меня был бы шанс исправить…
Он молчит. Я на секунду засматриваюсь на его щеки, по которым катятся мелкие веснушки. Потом резко отворачиваюсь.
— Теперь я не смогу пойти на уроки. Придурок! — кричу я.
Он подносит свой длинный указательный палец ко рту и шипит. Его толстовка соскальзывает по руке вниз, оголяется запястье, идущие от него вдоль по руке вены, и я ловлю себя на ужасной мысли о том, что мне хочется задрать его рукав еще выше и посмотреть. Какая-то чушь в голову лезет.
— Ты — единственная, кто может нас спалить.
Он демонстративно лезет в карман сумки, которая так же валяется на полу. Достаёт зажигалку, собираясь покурить — я цепляюсь пальцами за его запястье и вновь почти кричу:
— Здесь датчик пожарной сигнализации!
Феликс пожимает плечами, высвобождая свою руку из оков моих пальцев.
— Он сломан.
Его звонкий голос переливается разными колокольчиками в моей голове. Я гоню от себя эти мысли, вновь фыркаю, потом встаю, подхожу к раковине и смотрю на себя в зеркало. Боже, какое жалкое зрелище. Вся моя вишневая блузка пропитана этой гадостью. Я сырая и противная. Говорю ему оттуда:
— Какой же ты мудак, что ты натворил…
Он вполголоса отвечает:
— Нечего было мне угрожать.
Я направляюсь к двери, но вдруг осознаю, что все мои вещи остались на уроке. А я в таком виде в кабинет не зайду.
Приходится вернуться к нему.
Феликс щёлкает зажигалкой. Я невольно начинаю чувствовать запах его парфюма, который переплетается с перегаром. От него самого пахнет молочным шоколадом. Теперь я почему-то вспоминаю вкус конфет с коньяком. Конечно, я знаю, что у шоколада нет сильного запаха. Тогда откуда я это беру?
Иногда наше столкновение взглядами напоминает мне карнавальный фейерверк. Или он сам похож на него. Сплошное воплощение бешенства, безумия и какой-то детской сладости в одном человеке. Невозмутимая нежность взгляда.
Смотрю в окно. Отсюда видно только несколько клёнов. И небо. В детстве я обожала собирать листья, засушивать их, потом составлять букеты и аппликации.
Нащупываю мобильник. К счастью, он оказывается в кармане юбки.
АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «Пссс, Карин, вынеси мои вещи к мужскому туалету после урока»
КАРИНА РОМАНОВА: «Что случилось?»
АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «Потом всё объясню. Мне кажется, поход к тебе тоже отменяется. Настроение просто никакое»
КАРИНА РОМАНОВА: «Может, это наоборот стоит обсудить?»
АЛЁНА МИРОСЛАВСКАЯ: «Потом решим, просто не забудь прихватить мои вещи»