Вызов. (1/2)

День был пасмурным и холодным, но полигон всё равно казался раскалённым — не из-за температуры, а из-за темпа. Майкл не щадил ни себя, ни её. Они стреляли с укрытий, двигались по грязи, принимали неудобные стойки, снова и снова возвращаясь к тому, что Эвелин уже умела — чтобы отточить это до автоматизма.

— Ниже, — бросил он, когда она легла за бетонным блоком. — Представь, что это не бетон, а простреливаемый пластик.

Эвелин молча скорректировала позицию. У неё был хороший выстрел — всегда был. Но теперь Майкл требовал большего: невозможного, вымученного, точного. Он проверял её не на попадание, а на срыв. Искал точку, где она начнёт ошибаться — и толкал дальше.

Следующий выстрел — по мишени, прикрытой сломанным зонтoм. Угол был нелепый, ветка мешала прицелиться. Но пуля всё же врезалась в центр.

— Лучше, — признал Майкл. — Но ты всё ещё рассчитываешь, что мир даст тебе идеальные условия.

— Он не даёт, — отозвалась Эвелин. — Я просто стараюсь взять своё.

Они сменили позицию. Спарринг. Ближний бой. Сначала он её щадил — давал отыгрывать. Теперь — нет. Он атаковал жёстко, как на задании. Эвелин парировала, уворачивалась, но в итоге снова оказалась на земле, с рукой, зажатой в блок.

— Ты стала опаснее, — сказал Майкл, не отпуская. — Но этого мало.

— Приятно слышать комплимент, замаскированный под оскорбление, — выдохнула она.

Он отпустил. Помог встать. На секунду задержал взгляд.

— Я говорю, как есть.

Эвелин вытерла лоб рукавом, чувствуя, как пульс всё ещё отбивает ритм в висках. Грязь засохла на форме, мышцы ныли — но это было хорошее ощущение. Живое.

— Перерыв? — спросила она, отходя к ящику с бутылками воды.

Майкл кивнул, бросил взгляд на часы:

— Пятнадцать минут. Потом — снайперский маршрут. Поэтапно. Я иду как цель. Ты следишь, пересекаешься, держишь дистанцию, не теряя визуального контакта. Если справишься — послезавтра ночью идём на склад.

Эвелин сделала глоток, потом ещё один.

— Майкл, — сказала она, когда он подошёл ближе. — Мы будем идти по городской застройке?

Он утвердительно кивнул:

— Да. Низкие склады, несколько этажей, редкие окна. Несколько точек — уличные лампы, камера на въезде, сторожка. Придётся учитывать их маршруты. Я тебя не жду рядом. Но и теряться нельзя.

Она кивнула. Это уже было известно. Они общались на одном языке — короткие команды, отработанные манёвры. И всё же…

— А если я потеряю тебя из виду?

Майкл посмотрел на неё с лёгкой усмешкой:

— Тогда тебе придётся думать, как Джим. Строить траекторию. Предсказывать не шаг, а намерение.

Он выбросил пустую бутылку, метко попав в ведро.

Пятнадцать минут до новой фазы. До ночи. До города, где придётся отслеживать не только цель — но и саму себя. Где ошибка — это не промах. А чья-то смерть.

И в этот раз — не тренировочная.

Они переоделись: тёмная одежда, перчатки, минимум вещей. Потом выехали в промышленный район на юге — к старым складам у Темзы. Квартал был полупустой, но не заброшенный. Освещение тусклое, фонари мигают, асфальт исписан старыми разметками, по углам валяются обрывки плёнки и упаковки.

Майкл двигался по краю склада, сливаясь с вечерними тенями. Он не прятался демонстративно — просто шёл, будто местный. Одежда неброская, походка уверенная. Никто не останавливает того, кто выглядит так, будто знает, куда идёт.

Эвелин заняла точку на крыше соседнего здания, поднявшись по пожарной лестнице. Вид был неплохой — часть заднего двора, половина парковки, боковой вход.

Она присела, сняла винтовку, прицелилась — не чтобы стрелять, а чтобы проверить углы.

Слева от склада — зона, куда не дотягивались камеры. Но и обзор туда был невозможен.

— Слева мёртвый сектор, — прошептала Эвелин в микрофон. — Ни камеры, ни я туда не вижу. Если кто-то решит подойти с той стороны — заметим только в последний момент.

Справа — узкий проём между стенами.

— Справа — слепая зона. Камеры не охватывают, можно использовать как путь отхода. Но узко. Идти надо будет прижатым к стене.

На крыше склада — вентиляционная шахта. Обзор с неё отличный, но подступ открыт.

— С крыши можно контролировать периметр. Но если идти от входа — спалишься. Подход голый. Никакого укрытия.

В наушнике щёлкнуло:

— Камеры вижу, но плохо. Они вообще включены? — шепнул Майкл.

Эвелин, лёжа на крыше с оптикой, уже проверила их тепловизором.

— Работают. Просто слишком статичны. Не отслеживают движение — только фиксируют. Но у них инфракрасный фильтр. Если подойдёшь ближе — попадёшь в поле.

— На сколько ближе?

— Метра на три правее — и ты в зоне видимости. Пока держишься вдоль стенки — чисто.

— Принял. Вижу сзади дверь. Замок старый, кодовый.

— Охрана?

— Двое. Один курит у будки, второй патрулирует по периметру. Полный круг — минут пять. Есть слепые зоны между контейнерами, но по ним надо ползти.

Эвелин проследила за ним сквозь прицел. Он двигался чётко.

— Пока всё делаешь идеально, — отозвалась она. — Только не увлекайся. Это не штурм, Майкл. Просто проверка.

— Просто вечерняя прогулка, — усмехнулся Майкл. — С видом на криминальную империю.

Эвелин не улыбнулась, но в голосе появилась мягкость.

— Главное — не попадись.

Следующий участок был не виден — угол обзора преграждала труба вентиляции и старая антенна. Чтобы контролировать перемещение охраны, нужно было сменить позицию. Не слишком далеко — соседняя крыша, с другим углом. Расстояние между зданиями было небольшим, но та крыша находилась чуть ниже, и чтобы попасть на неё, пришлось бы прыгать. На открытой высоте любое движение бросилось бы в глаза. А звук приземления мог привлечь внимание.

Эвелин медленно поползла назад, к лестнице, по которой поднималась. Спустилась на уровень ниже, прошла по узкому карнизу вдоль стены — в этом здании его когда-то использовали для обслуживания внешних коммуникаций. Оттуда уже можно было перебраться на соседнюю крышу. Она вцепилась в бетон, перехватилась, подтянулась — и спустя мгновение снова легла, на этот раз уже на новом здании. Дыхание чуть сбилось, но не от страха — от сосредоточенности.

Теперь был виден и дальний угол, и мусорные контейнеры, и третий вход — тот, что раньше скрывался в тени.

— Я на новой точке, — прошептала она в микрофон. — Один у будки. Второй идёт вдоль стены. Пропадает из зоны на пятнадцать секунд — дуга между фонарями. Полуслепой угол.

— Видел, — ответил Майкл. — Туда и нырну, когда пойдём по-настоящему.

Когда охранник снова повернул в сторону сторожки, Майкл отступил в тень. Через несколько секунд его силуэт исчез за углом.

— Всё, я выхожу, — отозвался он в микрофон.

Эвелин ещё немного подождала, наблюдая через прицел, пока патрульный окончательно уйдёт из опасной зоны. Потом оторвалась от винтовки и аккуратно её разобрала. Приклад. Оптика. Тело оружия. Убрала в выстланный плотной тканью рюкзак.

Справа располагалась пожарная лестница. Старая, с ржавчиной на перилах, но ещё надёжная. Она спустилась, стараясь не издать ни звука. У выхода с соседнего здания — тень, движение: Майкл уже ждал. Она кивнула. Он — коротко поднял бровь: «Ну как?»

— Всё чисто, — тихо отозвалась Эвелин.

Они ушли той же дорогой, которой пришли: мимо пустых улиц, мимо складов, с гулким эхом шагов по асфальту. На стоянке, в неприметной арендной машине, уже ждал термос и пара сендвичей, замотанных в бумагу.

— Твой — с курицей, — сказал Майкл, протягивая ей.

Они сидели молча несколько минут, запоминая всё: свет, тени, тайминг охраны, поведение камер. Майкл чертил схему, обводя маршруты. Эвелин внесла поправку: фонари в южной части начали мигать — возможно, лампы перегреваются, это можно использовать.

Он что-то пробормотал себе под нос, потом бросил взгляд на Эвелин:

— У тебя меньше минуты на смену позиции. Если ты не зазеваешься — всё получится.

— А если зазеваюсь?

— Тогда прикроешь меня, — пожал плечами мужчина. — Цветами. На похоронах.

Они почти синхронно усмехнулись.

Телефон Майкла завибрировал. Он взглянул.

— Джим спрашивает всё ли готово.

Майкл не стал тянуть. Напечатал:

«Да. Послезавтра выполним.»

Ответ пришёл почти мгновенно.

«Если бы вы меньше развлекались и больше работали — уже бы закончили.»

Майкл молча показал экран Эвелин. Она чуть не подавилась сендвичем:

— Может, предложим ему самому сходить? У него явно есть свободное время.

— Он же дирижёр, а не курьер, — пожал плечами Майкл.

Майкл только успел доесть, как у Эвелин завибрировал телефон. Она бросила взгляд на экран — короткое сообщение.

«Заеду завтра в шесть. ДМ»

Наконец-то.

Задание с Майклом — это, конечно, здорово. Но с Джимом всё всегда на другой частоте. Ставки выше.

Наверняка будет сложно. И, чёрт возьми, интересно.

— Джим? — тихо спросил Майкл.

Эвелин только кивнула.

Он сделал глоток чая из термоса, немного помолчал — и вдруг, без нажима, но в точку:

— Почему ты вообще хочешь работать на него?

Она на секунду прикрыла глаза, будто сама не до конца знала ответ. Или — знала слишком хорошо.

— Потому что с ним я могу быть собой, — сказала наконец. — Без притворств, без этики. И потому что мне с ним… не скучно.

Майкл не ответил сразу. Только посмотрел на неё — очень внимательно. И вспомнил слова Джима.

«Она держится только благодаря системе», — сказал тогда Мориарти.

«Через месяц перестанет принимать решения. Привыкнет, что это делают за неё.»

«Начальная стадия выученной беспомощности.»

«Такие не опасны. А управлять ими — удовольствие.»

Джим оказался прав.

Он знал, на какие струны нажимать.

Знал, что она не выносит скуки — дал адреналин и игру.

Знал, что её рвёт изнутри маска паиньки — предложил роль, в которой она может быть «собой».

Знал, что она упрямая — не навязал, а спровоцировал.

Знал, что жаждет признания — восхитился ею, но холодно. Достаточно, чтобы привязать. Недостаточно, чтобы насытить.

Джим не просто держал контроль — он делал так, чтобы она сама в нём нуждалась.

— Раньше ты говорила, что у тебя нет тех, кто не боится твоей тьмы. Кто не осуждает.

Майкл взглянул на неё.

— А теперь, выходит, появился? Только вот вопрос — не осуждает ли он потому, что сам её формирует. Или потому, что знает, как её использовать.

Эвелин на секунду задержала дыхание.

— А какая разница? — сказала наконец. — Я знаю, кем была до него. И кем стала после.

— Может, он и формирует. Может, использует. Но он хотя бы видит меня целиком. Не боится. Не приукрашивает. Не прячется.

Она отвела взгляд в сторону.

— Иногда этого достаточно. Чтобы остаться.

Они разошлись без лишних слов — каждый с ощущением, будто что-то важное осталось невысказанным, но трогать это было опасно. Эвелин не спала. Только немного полежала, наблюдая, как свет с улицы скользит по потолку. Внутри всё гудело: от сказанного, от несказанного, от себя самой.

Утро встретило её неуснувшей.

После нескольких тихих ночей тело снова не справилось: мысли дробились, разбивались о кости, шевелились под кожей. В зеркале отражались всё те же черты, только взгляд чуть глубже, чем накануне. И под глазами — знакомые, почти родные тени.

На кухонном столе — пустая чашка из-под кофе. На полу — тренировочный мат. Стена напротив — вся в прикреплённых листах: схемы, формулы, выписанные от руки фрагменты тактических задач. Один лист с заголовком: «Решение под давлением. Ошибка = поражение».

Она стояла босиком, в спортивных штанах и топе, с повязкой на запястьях. В руках — лёгкий тренировочный нож.

Таймер на телефоне отсчитывал пять минут.

Физическая нагрузка, при которой невозможно думать, и когнитивная задача, при которой невозможно расслабиться.

Баланс, к которому она стремилась.

Одно упражнение — баланс на одной ноге на полусфере, держа корпус в статике.

На экране — формула с переменными. Нужно было мысленно подставить значения, рассчитать угол, выбрать верную траекторию и бросить нож в одну из мишеней, прикреплённых к противоположной стене.

Она бросала. Иногда — точно. Иногда — почти. Если промахивалась, сбивалась — снова становилась в исходную позицию. Снова пять минут.

Контроль не может быть частичным. Либо ты управляешь, либо тобой управляют.

Кто-то бы сказал, это изнурительно. Для неё — это было укрытие от хаоса. Единственное место, где решения зависели только от неё. Где каждый результат — прямое следствие усилий, а не чужой игры.

С каждым повтором тело входило в ритм, разум — в остроту. Мысли становились чётче. А где-то в глубине всё ещё давали о себе знать слова Майкла.

Она резко выдохнула, метнула нож — и попала точно в нужную точку.

Первый идеальный бросок за утро. Но удовлетворения не было.

Вечером за ней должен был заехать Джим. Он не уточнил, куда они поедут, сколько это займёт времени и что ей брать с собой.

Никаких координат. Только время. Только он.

Она стояла у окна и мысленно перебирала варианты.

Первый вариант — это проверка. Джим хочет, чтобы я сама определила формат встречи. Значит, нужно быть готовой ко всему.

Второй вариант — он сам ещё не решил. Или решил, но намеренно оставил тишину, чтобы посмотреть, спрошу ли я.

Третий вариант — это игра. Игра в неравные условия, где победит не тот, кто лучше подготовлен, а тот, кто сумеет адаптироваться на ходу.

Она взглянула на телефон.

Написать? Спросить напрямую?

С кем-то другим это было бы логично. Но не с ним. Он воспримет это как слабость. Как потребность в инструкциях.

Ты точно хочешь, чтобы я решала сама.

Ближе к полудню она вышла в магазин.

Просто пройтись, проветрить голову. За окном стояла предрождественская погода — не сказочная, а серая, лондонская: лёд хрустел под ногами, машины двигались медленно, осторожно. Всё вокруг напоминало, что мир живёт своей жизнью.

Эвелин шла в своём темпе, с уверенной походкой, не оглядываясь. Но боковое зрение отслеживало всё: мужчина в шапке у газетного ларька, девушка с коляской, охранник у банка, зазевавшийся курьер.

Угроза нигде не маячила — но это не значит, что её нет.

В продуктовом она взяла то, что нужно и то, что не нужно: яйца, хлеб, масло, острый сыр, оливки. Ещё — коробку пряного чая и маленький шоколадный пирог.

На кассе — пачка батареек и зажигалка. Привычка. Всё может пригодиться.

На обратном пути заметила женщину, продающую хвойные венки. Один из них выглядел особенно — как идеальное детство, как что-то, чего у неё никогда не было. Она почти остановилась, но прошла мимо.

Дома не было места для лишнего.

Отец никогда не украшал дом к Рождеству.

Говорил, что всё это — глупость. «Блеск для идиотов», — однажды пробормотал он, не отрываясь от своих бумаг. Даже когда Эвелин и Эрик были маленькими, даже когда за окном шёл снег и весь квартал светился гирляндами.

У них не было ёлки. Не было мишуры и свечей.

Однажды Эвелин вырезала бумажные снежинки и приклеила их к окну на скотч — на следующий день они исчезли. Без объяснений.

Тишина в доме была почти ритуальной. Как будто праздники — это что-то, чего нужно стыдиться. Что-то ненужное, слабое.

Эвелин тогда сказала себе, что это не важно. Что она не ребёнок, которому нужны игрушки и огоньки.

Вернувшись, она включила чайник, разложила покупки.

Кухня наполнилась запахом гвоздики и корицы — чай заваривался медленно, будто специально, давая ей передышку.

До вечера оставалось больше трёх часов.

И в этих трёх часах было что-то уютное.

За пятнадцать минут до выхода Эвелин стояла перед зеркалом, и в отражении всё выглядело идеально. Гладкие волосы, убранные в низкий хвост. Один локон небрежно выбивался у виска, но она решила его не убирать. Красные губы, чуть подчёркнутые карандашом глаза и брови. Чёрный жакет до середины, короткое платье, тонкие колготки, чёрные лодочки. Никакой вызывающей сексуальности — всё строго, минималистично.

Но в этой строгости было напряжение — как у струны, натянутой до предела.

На кровати лежали два предмета.

Небольшой пистолет — SIG Sauer P365, компактный, надёжный, почти невесомый. И тонкий складной нож с чёрным клинком.

Она надела наплечную кобуру под жакет — плотно, к телу, так, чтобы не выделялась.

Затем взяла нож, быстро, на автомате, проверила — он мягко раскрывался без щелчка.

Ремешок на бедро был уже готов — тонкий, чёрный, с прорезью для чехла. Она закрепила его, поправила подол платья.

Ничего не тянет. Ничего не выделяется. Контур не проступает.

Наклонилась к зеркалу, приподняла ткань на пару секунд — чисто.

Сделала шаг, поворот, присела.

Всё на месте.

Открыла сумку — бросила туда губную помаду, телефон, маленькое зеркало.

На мгновение задержалась на своём отражении. Придвинула жакет. Поправила манжету. Подняла подбородок.

В её взгляде не было кокетства — только ледяное спокойствие. И тень азарта. Он не сказал, куда они идут. И именно это ей нравилось.

Ровно в шесть Эвелин накинула длинное чёрное пальто и вышла из квартиры.

Машина стояла у подъезда, чёрная, блестящая, с затемнёнными стёклами. Водитель — высокий, безэмоциональный — молча открыл заднюю дверь. Она скользнула внутрь.

Джим сидел, развалившись на сиденье, в своём любимом чёрном пальто, с шарфом, небрежно повязанным на шее.

Он окинул её быстрым взглядом — от каблуков до лица — и ухмыльнулся.

— Как дела? — сказал Джим, неожиданно обыденно, почти скучающе.

Эвелин чуть нахмурилась.

— Что?

Он не ответил сразу. Вместо этого медленно протянул руку, наклонившись чуть ближе. Её тело на долю секунды напряглось, но она не двинулась. Пальцы Джима мягко легли ей на колено. Потом — скользнули выше, по внутренней стороне бедра. Чётко. Медленно. Уверенно. И, чёрт возьми, возбуждающе. Пока не нащупали ремешок. И нож. Он достал его легко, как будто это был его собственный. Разложил лезвие на ладони, мельком посмотрел — и, не глядя на неё, сказал:

— Я спросил, как у тебя дела.

Эвелин чуть приподняла бровь, глядя на нож у него в руке.

— Всё чудесно, — сказала она ядовито. — А у тебя?

Джим мельком взглянул на неё. Почти задумчиво. Но не ответил.

Он аккуратно сложил нож и протянул ей в ладони — не резко, не показательно. Просто вернул. Как вещь, которая больше не имеет значения.

— Он тебе не понадобится, — сказал.

Джим усмехнулся. Как будто развлекался только от одной мысли о том, что её ждёт.

— И пистолет тоже.

Эвелин задержала на нём взгляд. Ни возмущения, ни удивления — только тонкая складка между бровями, почти незаметная.

Она медленно выдохнула и потянулась к краю пальто. Сняла его, аккуратно — не броском, не со злостью. Затем — жакет. Осталась в чёрном платье, тонком, открытом, в котором пистолет больше некуда было спрятать.

Джим смотрел, не скрывая интереса.

Она достала оружие — движение было выверенное, без угрозы, но с подчеркнутой точностью.

Положила пистолет на сиденье рядом.

Он не шелохнулся.

— Всё? — спросила она со сдерживаемой насмешкой.

Достаточно ли я разоружена, чтобы мы начали твою игру?

Джим чуть наклонил голову, с тем выражением, которое трудно было назвать улыбкой — скорее, тонкое любование.

— Пока да.

Она уселась чуть глубже в кресло, взгляд устремился в окно. Очередной мрачный  вечер, редкие прохожие, чёрные деревья вдоль дороги.

Внутри гудел шум мыслей. Упорядоченный, но настойчивый.

— Давай, — сказал Джим, лениво растягивая слова. — Всё равно спросишь. Не мнись.

Эвелин сжала пальцы в замок.

— Как досье на Алекса Нортона попало к Катарине? — произнесла она. — И почему должна была попасть к её отцу?

Джим чуть оживился.

— О, так вот где ты нашла мою приманку.

Она посмотрела на него с лёгким удивлением.

— Ты не знал?

Он усмехнулся.

— Эта папка побывала у многих. Я не знал, где именно искать того, кто убил моих людей. Поэтому раскинул сети. Отправил её туда, где могли быть нужные связи.

Он посмотрел на неё чуть внимательнее.

— И если я отправил её отцу Катарины… то, как ты понимаешь, он не совсем милый папочка с грустными глазами.

Эвелин кивнула, уже подхватывая мысль:

— Значит, ты знал, что он замешан. Или хотя бы… не случайный человек.

— Верно, — мягко сказал Джим, и его глаза на мгновение засияли.

Чистый восторг.

Она не отвела взгляда.

— Дай мне досье на него.

— Хочешь его убить? — спросил он с искренним интересом, почти воодушевлённо.

— Посмотрю и решу, — ответила она.

Они замолчали. Машина катилась по улицам, взгляд девушки стал цепким. Сначала она мимоходом уловила название станции метро. Потом — вывеску кафе, где когда-то пересекалась с Эриком. Через пару кварталов — здание с колоннами и огромный круглый перекрёсток. И вдруг маршрут сложился.

Сердце ударило чуть чаще.

Мы едем в Альберт-холл.

Джим прервал молчание. Голос стал чуть тише.

— А ты… пыталась найти заказчика убийства своей матери?

Эвелин на секунду удивилась.

Всё лицо осталось непроницаемым, но внутри что-то качнулось — непривычно, опасно.

Я не говорила тебе. Ни о смерти, ни о том, что это было убийство. Ни разу.

— Ты, кажется, чересчур внимательно меня изучил, — отозвалась она, легко, почти с усмешкой. — Неужели ты ко мне неравнодушен?

Джим повернул к ней голову. Взгляд был прямой, спокойный, почти равнодушный — но в нём что-то тлело.

— Возможно.

Он улыбнулся, голос стал чуть мягче:

— И всё же? Ты искала?

Как же надоели разговоры о матери.

Майкл спрашивал всего пару дней назад. Теперь — ты.

Словно весь мир внезапно решил напомнить о том, что я так сильно хочу забыть.

Лицо осталось спокойным. Она даже слегка наклонилась вперёд, как будто вопрос её не задел вовсе.