Выжидательный ход. (1/2)
Утро было тихим. Без снов. Без кошмаров. Без подскоков в холодном поту и поиска оружия под кроватью. Просто сон. Простой, человеческий.
Эвелин медленно открыла глаза. Поначалу даже не поняла, что проснулась — воздух был таким же плотным, как во сне. Ни навязчивых мыслей в голове, ни давящего чувства в груди.
Она лежала, не двигаясь. Долго. Разглядывая потолок, как если бы он мог дать ответы.
А если бы я исчезла?
Не вернулась бы в Лондон. Не вышла бы в красном пальто. Не подняла бы глаз в ресторане.
А просто испарилась.
Где-нибудь в Грузии, на безымянной высоте. В шумной Колумбии, под другим именем. В доме без окон, без зеркал, без тех, кто меня знает.
Не как уловка. А по-настоящему. Окончательно.
Без обратного билета. Без писем. Без координат, где искать.
Эрик бы сошёл с ума. Он звонил бы каждый день. Искал всеми возможными способами. Уговаривал полицию. Писал друзьям. Ждал бы, что я появлюсь. Однажды. В канун Рождества. Или на его день рождения. Или просто — однажды.
Но я бы не появилась.
Он хранил бы мой номер в телефоне. Говорил бы обо мне в настоящем времени. Упрекал бы себя. Наверное, винил бы Джима. Или отца. Или всех сразу. А может — меня саму.
А я…
Я бы лежала на кровати в съёмной квартирке. Смотрела бы в потолок. Слушала чужой язык за стенкой. И думала бы, как глупо было верить, что можно прожить без той части себя, что откликалась на его голос.
Можно ли исчезнуть из чьей-то власти, если этот кто-то — твоя собственная тень?
Веки предательски дрогнули. Влага подступила к глазам. Она не упала в слезу — ещё нет. Но стоило моргнуть — и стеклянная грань оборвётся.
Боль не просилась наружу.
Просто… больше не влезала внутрь.
А отец?
Он бы узнал не сразу. Возможно, от Эрика. Возможно, из полицейского отчёта. Или от кого-то ешё. Его лицо бы не дрогнуло.
Он бы не стал бить тревогу. Не стал бы срываться, обзванивать больницы. Не бросился бы искать. Не написал бы ни единой строчки.
Скорее всего, просто отложил бы телефон, налил себе виски. Сделал бы глоток.
И сказал бы вслух, как будто для галочки:
— Я всегда знал, что она никчёмная.
Может быть, чуть дольше смотрел бы в окно. Чуть дольше молчал за ужином. Но не из боли — из раздражения.
Не потому что потерял дочь, а потому что не получил подтверждения собственной власти. Потому что я ушла — не добившись его признания. Не доказав ничего.
Он бы не почувствовал утрату.
Он бы почувствовал — неудобство.
Неясное, блеклое, как пятно на белой рубашке, которое никто не видит, но ты знаешь, что оно есть.
Для него моё исчезновение стало бы очередным подтверждением, что я подвела.
Слеза предательски скатилась по щеке. Не потому что больно. Потому что поздно. Потому что уже ничего не изменить: не услышать нужных слов, не почувствовать поддержки, не вернуть доверия. Он никогда её не любил. Но теперь это уже не важно.
Такую же слезу ты стёр с моего лица вчера, Джим.
Ты ведь не искал бы меня. Правда?
Или делал бы вид, что не ищешь. Подкинул бы кому-нибудь задачку. Собрал бы аналитиков, выдал координаты. Не из тоски. Из принципа. Чтобы убедиться, что всё под контролем.
А потом… вычеркнул бы. Как вычёркивают ошибку в уравнении. Сказал бы, что я исчезла — потому что была слабой. Не выдержала. Не доросла. Не пригодилась.
И может быть — именно это и было бы для тебя непереносимо.
Что я сделала свой ход.
А ты уже не можешь ответить.
Наверное, было бы проще исчезнуть.
Но я бы всё равно слышала твой голос. Даже на другом континенте. Даже под чужим именем. Иногда свобода — это просто иллюзия. А настоящая воля — остаться там, где больно. Где ты — не игрок, не даже главная фигура, но всё равно идёшь на доску.
Не потому что любишь. Потому что иначе — не живёшь.
Щемящее чувство проступило в груди, как тихая боль после падения — не смертельная, но настойчивая. Но это была не она, не боль. А что?
Трепет?
Слово, которое она никогда бы не связала с собой. Или с ним. Но сейчас оно звучало точно.
Она осталась в постели дольше обычного. Прочитала пару новостей, открыла чью-то ленту в соцсетях. Впервые за долгое время не почувствовала зависти, тревоги или раздражения. Только спокойствие.
На зеркале в ванне остался лёгкий след пара. Эвелин с интересом оглядела себя. Тень под глазами побледнела, будто усталость наконец отступила — не навсегда, но на шаг. Под рёбрами всё ещё темнел остаток синяка. Уже не такой болезненный, но всё ещё ощутимый. Напоминание. Она не отвернулась, не прикрыла взгляд. Наоборот — задержала его. Позволила себе почувствовать.
С одеждой всё оказалось проще, чем обычно. Больше не хотелось выискивать «правильное». Дорогие вещи из бутиков, которые раньше были частью роли, даже не хотелось доставать. Вместо этого — прямые брюки, чёрный свитер. Без усилия. Без украшений. Без лишнего. Волосы — распущены, помада — нейтральная. Образ получился почти аскетичным, но в нём была сила. Тихая, неподчёркнутая, как у тех, кто больше не ищет одобрения.
На телефоне высветилось уведомление от Эрика:
«Ждём в семь у входа. Не опаздывай.»
Она усмехнулась. Пальцы замерли над экраном, но так и не набрали ответ. Пусть подождут. Она больше не извиняется за молчание. За себя — тоже.
Вечером они собирались в Winter Wonderland — традиционный маршрут для тех, кто скучает по детству или притворяется, что не боится толпы. Эвелин раньше сторонилась таких мест: слишком шумно, слишком наигранно, слишком не про неё. Но сегодня это было именно то, что нужно. Чтобы проверить — кем она стала в новом свете.
На выходе она задержалась у зеркала. И впервые за долгое время отражалась не роль. Не маска. А она сама.
Эвелин медленно шла вдоль рядов аккуратных таунхаусов Клэпхэма. Под ногами блестел асфальт, кое-где подмерзший — не снег, конечно, но воздух был тяжёлым и колким, как перед первым настоящим морозом. Из наушников негромко лилась музыка: что-то атмосферное, с ровным ритмом и глухими басами.
Дома сверкали гирляндами. В окнах — силуэты елей, обёртки подарков, декоративные свечи. Один из проходящих мимо мальчишек пытался догнать хохочущую младшую сестру, обмотанную в шарф по самые глаза. Кто-то выносил мусор. Кто-то курил у подъезда. Всё было обыденно — и удивительно живо.
Раньше Эвелин избегала таких прогулок. Её передвижения были или стремительными, или замаскированными. Девере ездила на такси. Снайпер — пряталась. А сейчас — просто шла.
Через семь минут она спустилась в метро, не вынимая наушники. В вагоне пахло чужими духами, кофе и чем-то сладким — у кого-то в пакете явно были свежие булочки.
Эвелин держалась за поручень, но не сливалась с ритмом вагона. Не подстраивалась под его движение — наоборот, чуть сбивалась с такта. Намеренно. Чтобы не терять ощущение собственного темпа. Так учат снайперов: не попадать в резонанс. Не терять равновесие. Сохранять опору в себе, даже когда всё вокруг трясёт и швыряет.
Спустя двадцать минут и две пересадки она вышла у Хайд-парка.
У входа в Зимнюю Сказку было шумно. Воздух пропитался карамелью, жареными орехами и хвоей, из колонок доносились рождественские песни, а суета толпы напоминала ожившую иллюстрацию из детской книги. Люди смеялись, фотографировались, кто-то катал детей на плечах, кто-то ел вафли прямо на ходу.
Эвелин стояла у входа уже несколько минут. Красное пальто выделяло её в толпе. Шарф уютно обвивал горло мягкими складками, вязаная шапка не давала замёрзнуть.
Эрик появился из-за угла, и, увидев её, замер на пару шагов. Поднял брови — не наигранно, а искренне.
— Ты пришла первой? — произнёс он с лёгким смехом. — Ты?!
Эвелин обняла брата.
— Ты сам просил не опаздывать.
— Я всегда прошу не опаздывать, — фыркнул Эрик. — Просто ты обычно воспринимаешь это как философский совет, а не руководство к действию.
Эвелин пожала плечами. Без оправданий. Без привычной иронии. Но с лёгкой полуулыбкой — такой, в которой больше спокойствия, чем дерзости.
— В этот раз — воспринимаю буквально.
Они стояли рядом, и Эрик всё ещё поглядывал на сестру с удивлением. В её облике, в выражении лица, в интонациях было что-то другое. Вот только… что?
Он не успел подобрать слово — из толпы донеслось:
— Простите! — раздался знакомый голос. — Пробка, две бабушки и мальчик с воздушными шарами, который не хотел меня пропускать!
Катарина появилась, как всегда эффектно — в светлой шубе, с рассыпанными по плечам кудрями и с восторгом на лице.
— Но я всё-таки пришла, не жалуйтесь!
— Мы и не собирались, — отозвалась Эвелин чуть твёрже, чем обычно.
— Давайте возьмём что-нибудь вредное? — Катарина обернулась, вглядываясь в ряды деревянных киосков.
— Это ты просто углеводы? — Усмехнулся брат.
— О, глинтвейн! — Катарина вдруг схватила Эрика за рукав и потянула к ярко освещённой стойке. — Нам срочно нужно согреться. Эвелин, ты с нами?
Эвелин покачала головой.
— Нет. Спасибо.
Эрик чуть приподнял брови:
— Всё нормально?
Она взглянула на него, чуть склонив голову.
— Разве отказ от алкоголя — это повод для беспокойства?
— Когда речь идёт о тебе, сестрёнка, — да.
Эвелин на секунду задержала взгляд. Потом усмехнулась. Но не объяснила.
Я бы выпила вина с Джимом во время очередного хода. Но пить для вида, особенно когда не хочется… Больше нет желания.
Глинтвейн парил в руках друзей, они продолжили путь — мимо леденцов, деревянных игрушек и громких аттракционов. Катарина то и дело замирала у витрин, ахала, улыбалась — как ребёнок. Эрик то и дело клал руку ей на спину. Это было почти незаметно. Почти.
Они прошли мимо тира — яркого, шумного, с заманчивыми огнями и рождественской мелодией, которую перебивал голос зазывалы. Плюшевые игрушки на стенде явно не стоили своей цены, но именно в этом и был азарт — выиграть не ради приза, а ради самого выстрела.
— О! — Катарина хлопнула в ладони. — Стрельба! Вы же оба умеете. Давайте, выбейте мне что-нибудь. Вот этого совёнка!
Эвелин взглянула на Эрика. Тот уже доставал мелочь.
— Дамам не отказывают, — с ухмылкой сказал он.
Выстрелы — три подряд.
Эвелин чуть склонила голову, наблюдая за братом. Он действительно хорошо стрелял. Уверенно. Без размышлений.
Она считала траектории, чувствовала отдачу, даже не прикасаясь к оружию.
Три цели. Один угол. Одна серия. Слишком легко и скучно.
Мишени упали без шанса выжить.
— Вау, — Катарина искренне захлопала в ладони. — Это было… впечатляюще.
— Я много тренировался, — фыркнул Эрик, протягивая ей приз.
Она взяла совёнка аккуратно, как подарок.
Эвелин наблюдала молча. В их взглядах было что-то нежное, но без слащавости. Просто близость. Тёплая, привычная.
— А вы когда успели сойтись? — спросила она, с лёгкой полуулыбкой.
Катарина рассмеялась, Эрик потёр затылок.
— Мы… эм… как бы…
— Просто вдруг стало понятно, — сказала Катарина. — Что нам весело вместе. Мы собирались тебе рассказать.
Эвелин кивнула.
Интересный выбор.
Слова Джима продолжали жить в её голове. Только теперь они обретали ещё больше смыслов.
Колесо обозрения возвышалось над ярмаркой. Кабинки мерцали, медленно поднимались в небо.
— Прокатимся? — предложил Эрик, кивая вверх. — Вид обещает быть впечатляющим.
— Я с радостью, — отозвалась Катарина. — Только не говори потом, что я жаловалась на ветер.
Они оба обернулись к Эвелин.
Она качнула головой:
— Я, пожалуй, пропущу. Подожду вас у катка. Чтобы не мешать вашим поцелуям на фоне ночного неба.
Эрик прищурился:
— Ты уверена?
— Конечно, — спокойно сказала Эвелин.
Катарина тепло коснулась её плеча:
— Ты только не скучай, мы быстро.
Эвелин кивнула и направилась к катку. Звуки ярмарки сливались в один гул. Люди двигались вокруг, как водоворот: пальто, шапки, носы, красные от ветра.
И вдруг — сердце сбилось с ритма.
Впереди, в пятнадцати метрах, у рождественского стенда, стоял силуэт. В тёмном пальто. Шарф, волосы, зачёсанные назад, осанка — всё вызывало один образ. Всё в ней мгновенно напряглось.
Джим?
Эвелин сделала шаг вперёд. Второй. Почти не моргая, не дыша. Трепет — чистый, настоящий — сжал горло изнутри.
Мужчина чуть повернул голову.
Не он.
Незнакомец. Слишком молод. Слишком правильный. В глазах — пустота. Внутри — только лёгкая дрожь из-за неоправданного ожидания.
Она на секунду замерла, сжала пальцы в кулак от разочарования.
Потом выдохнула.
Он всюду. В силуэтах, в тембре голоса за спиной, в тенях прохожих.
Каток оказался ещё больше, чем она запомнила из детства. Зеркальная гладь льда отражала гирлянды, развешанные вдоль бортика. В центре возвышалась ель, наряженная с лондонской педантичностью: красные шары, золотые нити, игрушки ручной работы. Откуда-то сверху доносилась музыка — не слишком громкая, чтобы не мешать, но достаточно отчётливая, чтобы задавать ритм.
Эвелин взяла коньки. Села на скамью, переобулась. Шнуровала туго — как ботинки перед заданием. Всё должно держать.
Когда вышла на лёд, тело чуть напряглось — как всегда, когда опора становится скользкой, когда доверие приходится строить шаг за шагом. Но спустя пару кругов движения стали легче. Привычнее. В школьные годы она каталась часто. Потом — гораздо реже. Но техника осталась. Уверенность вернулась быстро. Как будто мышцы помнили.
На льду было холодно. Щёки заледенели, дыхание клубилось паром. Люди смеялись, кружились, кто-то падал, кто-то держался за руки. А она просто двигалась — одна.
С каждым поворотом внутри оседала мысль:
На льду так же, как с Джимом.
Хрупкая опора, скользкая поверхность. Можно ощущать лёгкость, танцевать. Наслаждаться этим чувством эйфории. Но только попробуй потерять равновесие — и ты летишь вниз.
Не потому что он столкнул.
А потому что он такой.
— Эвелин! — голос брата прозвучал чуть сзади, с оттенком притворного укора. — Ты обещала нас ждать у катка, а не на нём.
Она повернулась, улыбаясь. Подкатившись к бортику, Эвелин сняла перчатку и убрала прядь волос, выбившуюся из-под шапки.
— Вы слишком долго, — спокойно ответила. — Я решила не замерзать.
Катарина всплеснула руками:
— Хорошо, что ты в этом пальто.
— Да, иначе мы бы потратили вечность на твои поиски, — заметил брат.
Эрик помог Катарине шагнуть на лёд, затем вышел сам. Было в этом что-то странно приятное — позволить им шутить. Быть среди них — без надобности отстраняться.
Они всё ещё не знают меня.
Раньше я играла — не в силу, а в слабость. Создавала образ той, кого отец хотел видеть. Мягкой, чуть глуповатой, беспомощной. И пусть снаружи я улыбалась — внутри просто умирала от скуки. Потому что это была не я. Даже не маска. А надгробие.
Но впервые мне не нужно прятаться.
Не потому что кто-то узнал правду — а потому что я сама больше не стыжусь её.
— Давайте сделаем фото? — предложил Эрик, доставая телефон. — У ёлки. Пока никто из нас не замёрз или не пропал.
Они скользили ближе к ярко украшенному дереву. Эрик потянул Катарину за талию, притянул к себе. Эвелин встала рядом, чуть сбоку. Щёлк.
— А теперь вы вдвоём, — сказала она, отнимая у брата телефон.
— Не зря мы тебя позвали, Эв, — засмеялась Катарина.
Эвелин закатила глаза, чуть отъехала и подняла камеру. Сфокусировалась. Секунда — и пальцы привычно выстраивали кадр: свет, линия, угол.
И вдруг её охватило чувство, которое не сразу удалось определить.
Нет, не ревность.
И не зависть.
Просто острое, точное осознание: вот как бывает, когда ты с тем, кто тоже выбрал тебя. Без манипуляций. Без тени опасности. Без шахматной доски между вами.
Но и без огня. Без того самого тока в пальцах.
Щелчок. Кадр готов.
— Идеально, — сказала Эвелин. — Вы как два влюблённых подростка.
— Посмотрела бы я на тебя и Джулиана вместе, — протянула Катарина, дёрнув шапку Эвелин вниз, закрывая подруге глаза. — Вы ведь ещё встречаетесь?
На миг мир погрузился во тьму. Имя прозвучало чужеродно. Как ярлык, приклеенный не к той коробке.
Катарина говорила о человеке, с которым ходят на благотворительные приёмы, а не на убийства. О мужчине, который держит за руку, а не демонстрирует, что такое контроль.
— Да, встречаемся, — спокойно ответила Эвелин, поправляя шапку.
— А почему ты его никуда не зовёшь? — неожиданно спросил Эрик.
— Мы бы могли сходить на двойное свидание, — оживлённо добавила Катарина. — Например, в театр. Или в ресторан.
Эвелин закатила глаза, будто это и впрямь была досадная идея.
Действительно.
Посетили бы вип-зал какого-нибудь пафосного ресторана. Я бы лежала с винтовкой у панорамного окна и убивала кого-то. Джим бы поднял бокал «за прекрасный выстрел.» А вы могли бы весело чокнуться с ним.
— Как-нибудь в другой раз. Пока нам с Джулианом больше нравится без свидетелей.
Эрик покачал головой, а Катарина рассмеялась, но спорить не стали.
Они покатались ещё немного. Эвелин скользила то чуть впереди, то сбоку, время от времени бросая взгляды на Эрика и Катарину. Он то приобнимал её за плечи, то шептал что-то на ухо — и Катарина смеялась, прижимаясь к нему. Это выглядело… непривычно.
Телефон завибрировал в кармане. Эвелин достала его, бросила взгляд на экран.
Сообщение от Майкла.
«Есть дело. Можем встретиться?»
Она быстро напечатала:
«Да. Во сколько?»