Глава 8. Гость из Синего Берега (2/2)

Праздничный пир продолжался, но Понтий, почувствовав, что вдоволь насытился, выпил еще один кубок терпкого вина, поднялся, подошел к сыну и опустил ему руку на плечо. Тит обернулся и вопросительно посмотрел на отца.

— Мне нужно с тобой поговорить, — Понтий кивнул в сторону одного из выходов, находящихся ближе всего к столам, расположенным по центру, где и восседала вся семья Руфисов и знатный их гость из Синего Берега. — Мы скоро вернемся, — сообщил Понтий, обращаясь больше к Урбану, чем к остальным.

Тит проследовал за отцом. Они вышли в узкий коридор, где в этот час не было никого. Лишь несколько слуг, идущих в малый чертог с кухни. Понтий вновь положил руку на плечо сыну и посмотрел ему в глаза тем суровым своим взглядом, каким он взирал на каждого.

— Ты поедешь в Столпы Либерия вместе с Урбаном, — сообщил сыну Понтий.

— Как? В столицу? — Тит был приятно изумлен и не сумел скрыть того восторга, который охватил его при мысли о том, что ему скоро доведется побывать в сердце Рокса — родного королевства.

— И слушай все, что тебе говорит Урбан, — Понтий приподнял указательный палец, наказывая сыну быть послушным. — Тебе стоит предстать достойно. Тебя представят первому министру. И шуточки свои оставь при себе. Пусть все видят в тебе серьезного молодого человека, готового служить королю. Быть может, тебе достанется со временем хорошая должность. Но зарекомендовать себя хорошо ты должен с самого начала.

Понтий скорее приказывал, чем просил. Такая манера общения была для него обыденной, и Тит не смел ослушаться, несмотря на своеволие. Он лишь согласно кивнул, но грудь его так и распирало от радостного предвкушения. Он думал о жизни в столице, но и помыслить не мог, что желание это осуществиться столь скоро. Теперь приезд тестя не казался Титу чем-то обременительным. Напротив, он готов был от счастья расцеловать Урбана и поторопить его с отъездом, да только по-прежнему стоял на месте и довольно улыбался.

— Я не подведу тебя, отец, — глаза Тита сияли нездешним блеском.

Он не знал, что такое жизнь при дворе, но имел вполне устоявшееся представление: жизнь в сердце Рокса насыщена и полна событий. В этом была доля истины, но Тит явно заблуждался, считая, что будет познавать в Столпах Либерия одно лишь блаженство и не будет знать проблем. Ему лишь предстояло прикоснуться к новому, а он уже предвосхищал роскошь королевских приемов и соблазны столицы, до коих падок всякий приезжий.

— Мы с тобой еще поговорим об этом, — сказал Понтий. Видя восторг в глазах сына, он верно понимал, что Тит очарован собственным воображением и понятия не имеет о том, что на самом деле представляет из себя жизнь в столице. Ему предстояло его просветить, а пока он решил дать ему время отойти от первого восторга, столь яркого, что по одному лишь взгляду было ясно: Тит не готов сейчас внимать всем предостережениям. — Вечером мы соберемся в храме Темной Матери. Ианту можешь не брать. Мне кажется, она слишком впечатлительна для таких зрелищ.

***

В подземном храме горело с десяток факелов. В воздухе пахло пылью и сыростью, а семья Руфисов стояла на коленях перед статуей Темной Матери. Возведя руки к небу, они тихо читали молитву. Ианту Тит с собой не взял. Понтий не позвал ни Урбана, ни кого либо из его вассалов. Были лишь его жена, сын и два младших брата, задержавшихся в гостях после свадьбы. Впятером они шептали молитву. Первым поднялся Понтий и обратился к жрецу:

— Введите.

Из соседней комнаты, в которой жрецы хранили благовония, гирлянды и черные балахоны, в коих они совершали обряды, вывели юношу не старше восемнадцати лет. Он был одет в простенькую белую рубаху и такие же белоснежные штаны. Босыми ногами он ступал по холодному пыльному полу храма и с мольбой смотрел на Понтия Руфиса.

— Я прошу Вас, сжальтесь, — тихо произнес он. Глаза его были полны ужаса. Он понимал, что его ждет, но все еще надеялся вымолить для себя прощение. Как бы сам он не чтил Матерь, а стать подношением для его темного облика ему не хотелось.

— Как тебя зовут? — спросил его Понтий.

— Ксанстос, — парень дернул руками, не то в попытках вырваться, не то сильно разнервничавшись. Но руки его были крепко связаны за спиной, и он ничего не мог поделать, особенно, когда два жреца в черных балахонах с нависающими на глаза капюшонах, крепко держали его.

— Ты посмел надругаться над одной из служанок в моем же замке, — продолжал Понтий.

— Все так, монсеньор, — Ксантос не отрицал своей провинности. Он смотрел на господина с раскаянием, но тот, как и всегда, был суров, непреклонен. Этому молодому человеку ни разу не доводилось пересекаться с Понтием Руфисом, но он быстро понял, кто из всех присутствующих является хозяином Желтого Замка. Все в Понтии обличало господина — и осанистость, и властный взгляд.

— Я бы мог тебя казнить. Но ты послужишь и дому Руфисов, и Темной Матери, — Понтий смотрел на юнца бесстрастно, а тот весь дрожал, но не столько от прохлады подземелья, сколько от предвидения собственной участи, которая теперь была озвучена вслух.

— Прошу Вас, монсеньор, — дрожащим голосом заговорил Ксантос. Жрецы уже подвели его к каменному лотосу, над которым богиня занесла свою ногу, и остановились в ожидании, когда им будет дозволено исполнить ритуал.

— Я сам, — обратился Понтйи к ним.

Возражений не последовало. Жрецы позволяли совершать обряд господину, тем более, что он намеревался обратиться к Темной Матери с просьбой, касающейся его семьи. Культ дозволял свершать жертвоприношения не только лишь самим жрецам, посвятившим свою жизнь, служению богине.

Понтий приблизился, обошел дрожащего юношу и встал за его спиной. Один из жрецов вручил ему ритуальный нож с позолоченной рукоятью и инкрустацией из александритов, поблескивающих кровавым цветом в неровном мерцании огней.

— Ты знаешь слова? — тихо спросил Понтий, обращаясь к Ксантосу.

— Мы его научили, монсеньор, — сказал один из жрецов.

— Если хочешь получить милость Матери, тебе лучше произнести эти слова, — участливо сказал Понтий.

Он держал Ксантоса за плечо одной рукой, вторую же он завел спереди и прижал лезвие ножа к шее юнца. Оно оказалось очень острым, и капля крови стекла по шее вниз, оставив первое багряное пятно на белой рубашке.

— Приди, о, приди, Темная Матерь! — начал Понтий. Остальные тихо подхватили, но их тихие голоса звучали едва слышно, в то время, как голос Понтия громом прозвучал над головой жертвы. — Ужас — твое имя. Смерть — твое дыхание. Приди, о, приди, Темная Матерь! Враги твои, да иссякнут. Враги твои, да будут повержены. Приди, о, приди, Темная Матерь!

Ксантос задрожал только больше, но вырваться не пытался. Лезвие плотно прилегало к его шее, и он верно знал, что бежать ему некуда: он все равно станет жертвой для Темной Матери.

— О, Темная Матерь! Вверяю тебе судьбу дома Руфисов. Ниспошли благословение и позволь вернуть утраченное. Пусть дети мои обретут величие. Но если хоть в чем-то они оплошают, разгневав тебя, ты вольна распоряжаться их судьбой, как тебе будет угодно. О, Темная Матерь, прими же это подношение и награди своей милостью! — Понтий, произнеся эти слова, сжал крепче плечо Ксантоса, давая ему возможность произнести перед смертью слова, какие сулили ему посмертную милость богини.

— Тобой рождена эта вселенная, — дрожащим голосом начал Ксантос. — Тобой сотворен этот мир. Ты всегда поживаешь его в конце. Ты проявляешься в виде разрушительной силы. Тёмная Матерь. Матерь раздора, Матерь времени. Ты великая ночь окончательного растворения и ужасная ночь заблуждения. Ты ужасна, Ты наивысшая владычица. Великая честь пасть жертвой во имя тебя.

Все Руфисы, за исключением Понтия, подняли руки ладонями вверх. То же сделали и жрецы. Понтий Руфис, дождавшись окончания последнего обращения Ксантоса к Матери, резко провел кинжалом по его шее. Юноша успел издать лишь тихий хрип, а после обмяк, и лишь крепкий хват, каким Понтий держал его за плечо, не позволил ему упасть на пол. Хозяин Янтарного Дола придвинул Ксантоса поближе к каменному изваянию, и алая кровь щедро окропила мраморные листы лотоса. Понтий отдал кинжал жрецу и опустил мертвого юношу на каменный цветок. Ритуал был окончен.

Тит, до этого несколько раз присутствующий на жертвоприношениях, почувствовал дрожь в теле. Всякий раз кровавый ритуал будоражил его, порождая еще большее почтение к Матери, особенно к ее темному лику, к которому и решил обратиться отец. Титу самому надлежало обагрить руки кровью, но уже совсем иначе. Дождавшись, когда отец ему дозволит, он приблизился к телу Ксантоса, указательным пальцем провел по кровоточащей шее и начертил на полу символ Темной Матери: восемь лепестков лотоса и шестиконечная звезда по центру самого цветка. Он шептал про себя молитву, которая под конец закончилась просьбой даровать ему лучшую жизнь и указать своим провидением правильный путь, дозволяющий добиться вершин в Столпах Либерия.