Музыка - наша мечта (Джисон / Хёнджин 18+) (2/2)

***

В рассеянном свете настенных светильников кожа Джисона отливает благородной бронзой. Немного темнее. Притягивает — заставляет подушечки пальцев покалывать желанием ощутить эту мягкость. Он весь как пропитанный шоколадом брауни. У Хёнджина рот наполняется слюной, когда Хан нависает над ним, мажет взглядом по лицу — ласкает.

От его чернильных зрачков на коже остаются иллюзорные борозды — они чешутся и подпекают жаждой большего.

Поцелуй меня. Укуси. Сожри полностью…

Это так явно транслируется вовне, что Джисон наклоняется, следит поцелуями по зудящим щекам, касается уголка рта. Его губы — испытание для выдержки. И Хван его успешно проёбывает, прикусывая нижнюю, втягивая и играясь языком. Пробуя на вкус — взаправду сладко. До того, что промеж рёбер натягиваются слои приторной мастики, блокируя движения — ни единой возможности для вздоха. Только сахарная кома от глубоких поцелуев и неспешных ласк метром ниже.

Хан растягивает неторопливо. Будто у них впереди вся вечность и ещё пару часов сверху на сдачу. Его длинные пальцы оглаживают изнутри тугие стенки, а возбуждённые зрачки ощупывают лицо на предмет малейших изменений мимики — будь то сморщенный кончик носа или «не такой» излом брови. Хёнджин под этим заботливым, на грани с одержимостью, взглядом рассыпается на части.

Джисон слишком…

Слишком правильно подгибает фаланги, попадая по чувствительной точке — пускает разряды электричества от копчика вверх по позвоночнику. Слишком уверенно разводит шире — растягивая и подготавливая. Слишком чутко глядит из-под густых смоляных ресниц, выбивая румянец неловкости на скулах.

С ним вообще всё слишком…

Под его весом комфортно. Сбившаяся синтетика отельного покрывала давит в поясницу, но не раздражает. Разведённые широко бёдра подрагивают от напряжения, которое растворяется окутавшим тело предвкушением. Упругие мышцы перекатываются под собственными пальцами, заставляя метить чужие бока корявыми отпечатками.

Хвана размазывает по кровати. Он сдавленно стонет, приподнимаясь навстречу движениям кисти. Джисон улыбается своей самой мягкой улыбкой — так, как умеет только он. Не для всех.

— Сони, я готов…

Ещё немного и Хёнджин от накрывающего блаженства заскулит. Хан целует под ключицей и вынимает пальцы. Пристраивается как-то несмело. Взыркивает из-под нависшей чёлки, мол Точно? Не улыбнуться на эту излишнюю заботу просто невозможно — Хван решительно кивает, закусывая губу.

Натяжной потолок перед глазами плывёт, комната сливается в сплошное коричнево-бежевое пятно. Сердце пропускает удар за ударом. Джисон заполняет его до дрожи в коленках медленно и осторожно, по-прежнему проверяя — контролируя каждую эмоцию на напряжённом лице. Хёнджин старается расслабиться, не для себя, ему-то как раз по кайфу такое распирающее изнутри ощущение. Для Сони.

Стопы сводит, тело прошибает. Уши закладывает глухим шлепком яиц по промежности. Хван выдыхает и до боли впивается ногтями в загорелую кожу. Жмурит веки, позволяя крошечным пятнам рождественской гирлянды скакать по сетчатке.

Как же охуенно.

— Двигайся, пожалуйста, иначе я откинусь…

Во рту сохнет, слюны не хватает, она кусками наждачки дерёт горло. Хан целует глубоко и долго. И начинает потихоньку раскачиваться.

В номере дико душно. Жарко как на разогретой скороде. Покрывало липнет к спине, размётанные волосы — к лицу. Губы Джисона — к его собственным. Дышать решительно нечем, но Хёнджин не дурак, чтобы вот отказаться от дарующих жизненно необходимую влагу поцелуев. Он лижется, скомкано стонет в чужие губы и встречно выгибается.

Головка трётся о подтянутый живот Хана — он почти что приплавляется к нему корпусом. Давит на забитые бицепсы, вминая в матрас, и входит резче. Глубже с каждым толчком. Отстраняется, чтобы глотнуть кислорода и утыкается лбом в подушку. Сбоку, аккурат возле уха, чтобы нашёптывать в него отборную дичь. Что-то о нежном, но в стиле Джисона. Хёнджин не слушает — хлюпающие звуки снизу перебивают и глушат всё прочее.

Становится очевидным — Хан хорош не только в рэпе, но и в ёбле.

Деревянное изголовье кровати бьётся о стену. Головка члена проезжается по простате. Хвана корёжит и раскатывает по покрывалу будто асфальтоукладчиком. Джисон входит в раж, срывается и трахает его отчаянно и жёстко, вколачивая поступательными в матрас.

Несколько спешных движений. Хан приподнимается на локтях, не останавливаясь и даже не замедляясь. Нефтяные радужки вспыхивают — сигналят нарастающей внутри дикостью, близящей его к краю. Хёнджин под таким взглядом тлеет раскалёнными углями и подмахивает задницей, ощущая, как в низу живота плещется истома.

Пальцы Джисона грубо зарываются в волосы, пробираются к корням и поплывшему мозгу. Хван инстинктивно забрасывает щиколотки на поясницу, проходясь угловатыми коленками по рёбрам — меняет угол.

Толчок.

Разряд.

Хёнджина пробивает, когда Хан впечатывается бёдрами до звонкого шлепка. И ещё одного. Короткого. Хлёсткого.

Поцелуй. Пожалуйста, поцелуй.

Джисон целует. Грубо и топорно. Кусает губы и выстанывает ебучее Джинни. Хван взрывается, распадаясь на атомы. Тело корёжит. Хан задушено ахает в раскрытые губы и валится сверху. Между ног неслыханно мокро и жарко. В голове — приятное нихуя. Под ресницами крошится мир в попытках достучаться до рухнувшего восприятия.

Вышедшие из строя системы восстанавливают работоспособность. Первым возвращается зрение — комната всё так же плывёт скудными на палитру красок пятнами. Звуки реальности пробиваются гулким стуком чужого кулака о дверь и недовольным голосом Криса.

— Блять, Хёнджин, ты чё там уснул? У тебя эфир!

Где-то над ухом самодовольно хихикает Джисон:

— Как думаешь, сказать ему, куда пошёл твой эфир?