Музыка - наша мечта (Джисон / Хёнджин 18+) (1/2)
***
Лопатки с глухим звуком ударяются о дверь отельного номера. Восприятие реальности крошится о ебучую автоподсветку — Хван щурится. В зазоры между ресниц пробивается тёплый жёлтый, в рот — чужой мокрый язык. Скользит по нёбу, ощупывает верхний ряд зубов. До омерзительного приятно.
Аналитические способности на уровне одноклеточного. Они вместе с прочими отличительными признаками человеческой расы — венца творения божьего, если так угодно, — остались на территории стадиона. Как там его… Каоши… Каохи… да, собственно, похуй. Хёнджин блаженно зажмуривается, причмокивает вязкой слюной и пошло стонет в раскрытые губы. Горячие и настойчивые.
Наглые.
Джисон беспардонно лобзает, сминает верхнюю, оттягивает зубами. Хван ответно шипит, но впивается пальцами в мощную шею. Не отпускает. Ближе тянет, к себе.
Восемь лет ожидания — это вам не шутки.
В ушах бушуют отголоски рёва толпы, миксуются звоном надрывных поцелуев. В трусах — решительно мокнет. Хан весь из себя ёбаный бульдозер — прёт напролом, вжимает в истошно скрипящую деревяшку двери. Мнёт бока, пересчитывая рёбра под майкой шершавыми пальцами. До дрожи кайфово. У Джисона большие ладони, меньше хвановских, но это однозначно лучшее, что когда-либо касалось его тощих боков.
Хёнджин скулит между кусачими поцелуями — звучит поистине блядски — и прижимается бёдрами. Ёрзает. Напрашивается — хотя, скорее, выпрашивает. Почти умоляет всем телом. Он бы встал на колени и отсосал для пущей убедительности, ему не западло. Но Сони — это ласковое взрывается адовым салютом в опустевшей башке — понимает без слов. Протискивает руку и резво вжикает молнией ширинки. По-хозяйски хватает за член, при этом противоречиво нерасторопно вылизывая липкую от пота шею.
— Блять… — Хван скулит, когда крепкие пальцы обводят головку через трусы. — Давай быстрее, у меня эфир скоро.
За ухом прикусывают, смачно и с оттяжкой. Зубы едва ли не клацают по-собачьи. Хан раскатисто рычит.
— На хуй идёт твой эфир.
Эта властность и картавая «р» с придыханием — заводят. Хочется огрызаться, выводить на эмоции, бесить до поалевших склер и пенного шипения, срывающегося с губ. Хван своим желаниям потакает, но лишь самую малость.
— На твой что ли?
Сказано с елейной издёвкой в голосе над чужим взмокшим виском. Ладонь плотнее обхватывает член — мерзкая тряпка елозит по головке, марается смазкой. Хёнджин прикладывается затылком к двери и выгибается. Приглушённо стонет от граничащего с болью удовольствия — доводить Джисона выходит на новый уровень: не только морального наслаждения, но и физического.
Хан цепляет мочку зубами, широко лижется ребром языка и шепчет, пробирая низкими частотами до костей:
— На мой сегодня идёшь ты.
Фантомные визги фанаток в голове мешаются звуками горячего дыхания. Всё в пизду! Хвану срывает планку. В венах адреналин, в животе плещется сраный протеиновый коктейль с аминокислотами, под лобной костью — сахарная пена. Руки крупно трусит, когда Джисон наконец-то стягивает с него бельё и шпарит кипяточными касаниями по болезненно стоящему члену.
Хёнджина конкретно мутит. На корне языка ощущается приятная горечь. Такое бывает, когда слишком долго чего-то ждал, а потом вдруг кроет осознанием — вот-вот получишь. Всё тело ломает. Системы жизнеобеспечения выходят из строя, оставляя место лишь разъёбывающей в лохмотья эйфории.
Потная липкая майка сжимается в собственных ладонях. Пальцы цепляются за раздавшиеся вширь плечи. Кулаки скрипят, натягивая до расползающейся белизны кожу на костяшках. Хван толкается бёдрами и по-сучьи взвизгивает, когда подушечка большого трётся о головку — Сони дрочит почти на сухую, игнорируя ничтожно скудное количество естественной смазки.
— Бля-я-ять… пожалуйста…
Джисон отодвигает лицо — мягкий румянец почти незаметно меняет влажный оттенок загара. Хёнджин бы полюбовался при ином раскладе, но сейчас как-то не до того. Он изгибает брови и заискивающе заглядывает в глаза.
Ну же, прочитай мои мысли, не заставляй меня говорить это вслух…
— Что такое, Хёнджин? Тебе не нравится?
Пульс становится почти разрушительным, пробивает виски насквозь. На языке перекатывается очевидное Нравится, но… остаток фразы спазмом перехватывает пересохшее горло. Хван мнёт чужую футболку ладошками — мнётся. Давит на плечи, подталкивая вглубь комнаты. Бубнит едва разборчивое:
— Там… в тумбочке… у меня есть…
Крепкая грудина сотрясается от звучного смеха — Джисон ржёт в голос, отстраняется, чтобы уцепиться за запястья и обнять так крепко, что рёбра под его напором натужно трещат, а путающиеся в штанинах джинсов коленки стукаются друг о друга.
— Готовился?
От его прожигающего шёпота мурашит загривок. Хёнджин кивает и тычется лбом в плечо — ему немного стыдно и много — хочется.
Хочется, чтобы Хан перестал быть таким раздражающе сексуальным и вредным одновременно. И ещё таким… таким… отчаянно нежным и до печёночных колик желанным.
Джисон ласково очерчивает позвонки, целует неторопливо щёку, спускается губами ниже к шее. Его прикосновения запускают волну палевных мурашек, сгущают кровь до состояния перетёртых томатов. Заставляют задерживать дыхание и взволнованно выдыхать через нос, когда сердце подскакивает к ключицам и брякается бесполезным шматом мяса на дно желудка.
— Точно этого хочешь?
Голос Хана звучит тихо и в контексте слишком серьёзно. Хёнджин кивает болванчиком, бодая переносицей литую грудину — поднять взгляд не решается. Джисон оставляет смазанный поцелуй на скуле и подталкивает к огромной кровати.
— Тогда ложись.