Глава 3 (1/2)
Никогда не знаешь, что ожидает тебя через секунду…
Вот ты живая, лежишь на кровати, уставшая после работы, и думаешь о том, что бы приготовить на ужин. Заказать что-то — не вариант, пища, приготовленная чужими руками, не принимается. Поэтому холодильник в доме всегда полон разными ингредиентами, а круп в шкафу не сосчитать.
А потом, внезапно, весь дом начинает трястись. На улице, сквозь распахнутое окно, слышны крики людей, но ты прокручиваешь в голове лишь одну мысль — услышанное слово, которое прокричала какая-то испуганная женщина: землетрясение. Очередное, мать его, землетрясение, которое опять унесёт несколько жизней, в том числе и твою. Ведь убежать ты никуда не успеваешь, и твоя жизнь, как та тоненькая нить, внезапно рвётся на «до» и «после».
***
Истерический смех вырывается сам собой, когда, оказавшись в темноте, ты не видишь ничего. Вокруг темно, тебя окружает какая-то жидкость, и ты, махая руками, натыкаешься на какую-то трубу, пульсирующую и ведущую к животу, лишь после осознавая, что эта пульсирующая трубочка — пуповина, а сама ты в утробе, из которой тебя вскоре пытаются вытолкнуть.
М-да… когда я три года назад, сдавая экзамены, говорила: Мама, роди меня обратно! — то я вовсе не это имела в виду!
Спустя часа четыре меня наконец родили. На несколько секунд громко заорав, я замолчала. Будучи интровертом и не любя шум, я всегда мало разговаривала, и здесь, в этом теле непонятно кого, нарушать свои привычки не собираюсь. Вокруг стоял гул, словно голуби что-то ворковали, от чего я ничего не поняла и просто смотрела в никуда. Из-за того что я плохо видела, лицо человека, держащего меня, было размыто, и вскоре я просто закрыла глаза, медленно засыпая и чувствуя напоследок, как меня купают.
Первое пробуждение в этом теле произошло от того, что мне в рот пихали грудь, с которой капало молоко. Я, посасывая её изо всех сил, старалась абстрагироваться, ведь питаться нужно хотя бы этот день, а потом можно психануть и делать всё, лишь бы дали детскую смесь. Однако, когда пошёл третий глоток, нутро само решило вытолкнуть весь этот беспорядок из себя. Правда, я чуть не подавилась, но, видимо, рядом дежурила медсестра, которая тут же меня спасла, что-то говоря, воркуя и объясняя матери этого тела.
А я вообще теперь кто?
На мой незаданный вопрос, который прозвучал мысленно, ответа, естественно, не было. Я прислушалась к ощущениям между ног — вроде ничего такого, мне ранее непривычного, там не ощущалось… хотя, хрен его знает, может, этот самый хрен, будучи родным этому телу, чужим ощущаться не может.
С такими несколько необычными мыслями я ощутила, как меня, вновь искупав и переодев — видимо, от того, что рвота попала на одежду, — стали кормить. Вкус был не грудного молока, а во рту поначалу ощущался вкус резины, от чего я тут же стала осторожно вновь посасывать, с радостью понимая, что вот это-то мне и нужно. Таким питаться не стыдно.
***
Так проходили часы и дни. Постепенно прояснилось зрение и появился слух, от чего стало понятно, что вокруг говорят на английском. Моя новая мать — шатенка с зелёными глазами, а моё новое имя — Примроуз. А, ну и то, что отца у меня вновь нет, зато имеются бабушка с дедушкой и тётка, которая является точной копией деда. В то время как мать, бабушка и все трое тоже зелёноглазые и носят фамилию Эванс. Что-то мне эта фамилия напоминала, где-то я её когда-то слышала, но где — вспомнить не могла, да и не пыталась. Вместо этого я сразу выстраивала границы тем, что ворчала, когда меня все, кому не лень, брали на руки.
Спустя несколько дней нас выписали, и тогда-то, оказавшись в родных стенах, Петуния Эванс начала сдавать…