Глава 3 (2/2)
— Ох, Ивушка моя, завидую я твоим родителям. Верю, что ты рано иль поздно, во что бы то ни стало в отчий дом воротишься. А где ж сыскать для матери и отца пущего счастья, чем дитя, вернувшееся после долгой разлуки. Будут они ждать и непременно дождутся. Все мы ждём кого-то, лебёдушка.
Старушка смолкла, положила руки Ив на голову. Они были мягкие, тёплые, добрые. Она снова посмотрела вдаль, на дорогу.
— Вот и я жду, жду, хоть знаю, что ждать уж и нечего.
— А кого ты ждёшь, бабушка?
Она тяжело вздохнула и снова уставилась на дорогу, будто собираясь с силами. Ив не торопила.
— Жили, как все живут. Вздорили, мирились, смеялись и плакали. Как всяк жизнь свою проживает, так и мы. Ивка моя, девка своевольная, что решила, то делала и никак иначе. Не переубедишь её в ничем. Ох, и ссорились мы с ней. Вся деревня слышала, горшки летели. Сердилась я на неё порой ужасно. Но это в ней мне и было по душе, сразу видно — особенная девушка. Не просидит всю жизнь в дыре этой, как я.
Она ж душа моя, без неё жизни не чаяла. Вырастила её лелея, балуя постоянно, ну не могла я иначе, хоть и не гоже так девку растить. И вот как-то пронёсся слух, что приглянулась она одному шалопаю с шайки этой медвежей бандитской. Дело ясное — надо было поскорее Ивку замуж выдавать, а то все ж знают, Медведь всегда своё берёт, но авось на замужнюю-то не позарится. А тут как раз на большую удачу пришёл сын кузнеца здешнего свататься. Да и ничего удивительного. Ивушка ох как хороша, волосы длиннющие, сама ладная, как говорится, девки завидовали, а парни слюни пускали. Но дочь запротивилась, ну ни в какую не желала за кузнецова сына идти. Нет и всё тут.
Не сразу я смекнула, но со временем замечать начала, что она с тутошним сиротой якшается. Парень чудаковатый был, нелюдимый, сидел всё в своей лачужке, игрушки деревянные для ребятни мастерил. Хотя чего греха таить, рукастый, поделки его дорогого стоили, но он их почти задаром раздавал. Пригрозила я Ивке, чтобы положила конец этим побегушкам, ведь девка молодая, слухи пойдут чего доброго! А она, эх, в позу встала, дурашка моя. Говорит, мол, уезжаю с ним, он меня, дескать, от разбойничей шайки у родни какой-то укроет. Долго мы спорили, наговорили всякого. Но её ж не переубедишь.
Решила я, вот поживёт с ним, да воротится. Барышня-то она у меня изнеженная, не вынесет жизни в нищете. Благословения своего не дала, на порог прощаться не вышла. На строптивую смотреть не могла. Через недельку вести о них пришли. Но не те, совсем не те, что я себе надумала. Охотники в лесу нашли телегу, на которой он мою девочку увёз. И их нашли. Да как. Ох, не забуду. Лежал и он там, и она. Весь был порублен, изувечен, до последнего Иву защищал и с собой всех троих разбойников на тот свет забрал. А чуть дальше Ивушка моя, доченька лежала… Только один раз её окаянные тронули, но прямо в сердце. Такая махонькая, беспомощная, спящая будто. Как увели меня, не знаю. Сама бы я так и пала рядышком с ней и лежала там. Дурная же я баба! Глупая! Выбрала-то она себе мужа хоть куда. Золотого парня. А я всё по сплетням да слухам о нём судила. Мало кто бы её так защитил, как он. Даже мать родная не отстояла.
У старой Мюрей лились слёзы, а глядела она всё на дорогу. Ива тоже плакала. Так они и сидели. Вдвоём.
Летние дни неслись один за другим. Дожди сменялись грозами, за старыми пьяницами в трактир приходили новые, но от завсегдатаев их было не отличить. Так и каждый день был не отличим от предыдущего. Жизнь шла не то чтобы хорошо, но ведь главное, что шла. Так думала вечерами Ив, силясь себя успокоить, но что-то влекло её прочь. Так странно, когда знаешь, что ты не на своём месте, но и где своё, понятия не имеешь. Сидишь как на иголках изо дня в день. А эти иголки проклятые всё острее становятся и отставать не собираются.
Старая Мюрей посматривала украдкой на свою помощницу и думала: «Ну точь в точь моя Ивка, не отличишь. Знаю я эти взгляды на дверь, тянет девку куда-то, да вот куда.»
Но не только это заботило старушку. Как и все в здешнем краю, она знала, что скоро лето — готовься платить Медведю. Он, как и лесной его собрат, пробуждался от зимней спячки и первым делом отправлялся спрашивать свои якобы положенные налоги. Хотя все знали, что по бумагам не он вовсе владеет землями, но все исправно платили. Ведь важно не то, что на бумаге, важно, что на деле. А с Медведем повздоришь — останешься ни с чем, если вообще останешься. В этом году он что-то запаздывал, и было это ой как необычно. Мюрей чуяла неладное — то ли дело будет, небось с три шкуры сдерёт, когда явится.
Ранним утром, настолько ранним, что даже трактирщица проснуться не успела, по деревушке пронёсся топот копыт, крики и ругань. Старушка выглянула в окно. Главная улица была пуста, люди попрятались. Только гомон верховых делался всё сильнее. «Принесла неладная, приехал-таки окаянный!»
На площадь, прямо к трактиру, выехал громадный мужчина в длинном, подбитом мехом тулупе, на коне под стать ему. Несмотря на не малые свои размеры, главарь сноровисто соскочил с лошади и развёл руки в деланно дружеском жесте.
— Ну что же вы, други мои, отчего же не встречаете? Вы мне как родные, семья будто. Я в вашем селеньице души не чаю! Эх, круглый год бы тут поживал! А знаете почему, золотые мои? Да потому что здесь люди прехорошие живут. А чего ж ещё надобно? Вот я тут с вами, значится, беседы веду, а вы, любезные, даже и не выходите? Это как это ж понимати? Ненаглядные мои, быть может, с вами что приключилось? У вас, бедных, небось ноги подкосились от радости? Ась? Не отвечаете? Значится, и языки от счастия поприкусывали? Так мы вам сейчас с ребятыми подсобим, вас из домочков повыволочем. А то как это ж, старого друга-то вы повидать хотите ж.
Старая Мюрей знала, к чему такие Медведевы беседы ведутся. Она уже давненько в особый мешочек складывала серебряные кругляшочки, копила специально для такого дня. Она торопливо одевалась и, краем уха слыша, что головорезы из шайки проклятой оживились, поддакивали своему господину, посмеивались. А в голосе Медведя всё чаще появлялись нотки нетерпения. Потом все стихли, а следом взорвались нехорошим хохотом.
Мюрей поспешила к двери, но, мельком глянув в окно, аж обмерла. Ивка в сарафанчике лёгоньком с колодца с вёдрами шлёпала. «Ах, дурёха, небось мне, старой, хотела приятно сделать, воду нагреть, чтобы я с утра ноги свои больные попарила. Ох, ну держись, родимая, давай, иди, не гляди на них, не смотри. Всего ничего осталось. Иди, лебёдушка.»
Ива семенила с коромыслом на плечах, на бандитскую свору глаз не подымала. Шла себе, песенку тихонечко насвистывала. А сердце колотилось, как бешеное. Только бы не упасть, лишь бы дойти до трактира. А там уж…
Стоило ей немного задуматься, на секунду поднять взгляд с дорожки на дом, как нога налетела на что-то, нет, не на камень. Осознала она, лежа в грязи, что кто-то подло подставил подножку. Она медленно поднялась и, снова не отрывая взора от земли, намеревалась продолжить свой путь, но кто-то грубо схватил её за локоть. Ив и тогда не подняла головы.
Кругом все глумились, кричали непонятно что, всё сливалось в один сплошной гомон. Жёсткая рука силой повернула её голову, и пришлось-таки посмотреть в лицо главарю шайки. Лицо у него было неприятное, хоть и его черты разобрать было невозможно, большую его часть закрывали волосы и борода. Девушка попыталась снова опустить взгляд, но его рука была больше её головы и держала крепко. Тогда Ив попросту зажмурилась. Казалось, что если закрыть глаза, то ничего не случится. Но это Медведя не устроило — он с силой её встряхнул. В голове зашумело.
— А ну, смотри на меня, смотри на меня, я сказал. Поглядите, ребяты, какая белёсая. Ишь, диковинка в этой глуши. Вы посмотрите, мраморная будто!
Он вертел её как хотел, грубо поворачивал, толкал, трогал там, где нельзя, по крайней мере ей казалось, что там трогать нельзя. Ив была как тряпичная кукла, страх загнал её куда-то глубоко в себя. Всё то, что творилось, как будто её не касалось.
Поначалу она думала, что одна наедине с Медведем и его бандой, но пока он бесцеремонно её вертел и осматривал, как мясо на прилавке в жаркий день, девушка заметила, что на самом деле на площади много людей, знакомых, с которыми она любила говорить, просто соседей. Все они стояли там, рядом, но будто совсем по другую от неё сторону. Никто ничего не говорил. Ведь она попалась, а они — нет.
Сердце стучало яростно, неистово. Так же как в тот день, когда, идя по лесу за охотниками, старая Мюрей поняла, что спящая под кустами Ивушка вовсе не спит. Тогда было страшно, но нельзя было ничего изменить. Сейчас же было страшнее, потому что можно прийти на помощь, или же запереться за верными замками и тяжёлыми ставнями.
«Нет уж, хватит. Они у меня второй раз Ивку не заберут, второй раз не дозволю!» — Глаза у старушки слезились, но видела она ясно. Хоть и чудилось ей в тот миг, что гостья её похожа на доченьку куда больше, чем на самом деле.
Дверь трактира решительно распахнулась. К банде, прихрамывая, но на удивление скоро, шла Мюрей, уперев руки в боки. Страх, душивший её, улетучился, стоило свежему ветру коснуться лица. И будто собралась снова разгонять разгулявшихся пьяниц — живо ковыляла трактирщица к усмехавшемуся Медведю.
Ив понемногу приходила в себя, начинала вертеться, кусаться, пинаться. Но всё тщетно. За все свои усилия она получила не слабую затрещину, от которой в глазах потемнело. Страх и паника подкатывали к горлу, сдавливали его болезненным комом. Она не плакала, сама не знала почему, но молчала. Только когда Ив поняла, что приближающаяся низенькая фигура — это не кто иной, как добрая бабушка-трактирщица, слёзы потекли градом по щекам.
Медведь по-прежнему беззастенчиво вертел ею, как хотел, и она уже не противилась — крупные капли лились из глаз без остановки. Девочка ещё не поняла, почему ей так больно, не от оплеух разбойника, не от его грубых ручищ. Больно было внутри. Наверное, что-то под рёбрами уже догадывалось, что произойдёт.
Медведь отвлёкся лишь на мгновение. Кинул взгляд на трактирщицу, злорадно усмехнулся. Ив не упустила этой возможности. После удивительно удачного пинка в ногу бандита, Ив резко высвободилась и, чуть ли не упав, что есть мочи, побежала, петляя между домами, поскальзываясь на вонючей грязи.
— Уходи в дом, бабушка! Не думай обо мне! — только и успела прокричать Ива.
После каждого поворота ноги увязали в грязи всё сильнее. Девочка уже удирала почти на четвереньках. Не останавливаться. Бежать. Поворот, ещё пара домов — и ворота. А после? Потом в лес. Студёный воздух сжигал лёгкие, колол изнутри в грудь и в бок. За ней гнались. Нельзя останавливаться. Ни в коем случае. В голове кто-то выкрикивал эти мысли, подгонял, командовал, не давал упасть.
***Земля была стылой и мокрой. Как только лёгкое платьице резво исчезло за ближайшим домом, безжалостный и быстрый укус охотничьего кинжала отозвался под рёбрами резкой болью. Но Мюрей не было страшно. Земля была мокрой и холодной, но не для старушки. Убежала. Не догонят. Уцелела. Уберегла. Доченька.
Старая Мюрей уже не увидела, как прямо перед воротами девчушка в лёгком платьице поскользнулась и неуклюже въехала в грязь. Трактирщица уже не увидела, как её волочат через всю деревню за белые волосы. Хорошо, что она уже не услышала крики, от которых у всех трусливых жителей деревни сердце ушло в пятки.