Глава 3 (1/2)
Себхаг внимательно наблюдал за ней. Его поражал тот факт, что от вчерашнего сильнейшего магического биения, исходившего от неё, больше не было и следа. Перед ним сидела обычная девушка, но он уже знал, что это не так. Ив пыталась вспомнить, что же с ней приключилось. В этот миг её взор помутнел, глаза подёрнула пелена. Себхаг уже видел подобное. Но за долгие годы практики — лишь однажды. Девушка помолчала с минуту и принялась рассказывать. Она уже была не там, с ними, а где-то далеко.
***В дверь стучали. Старушка не без труда поднялась с кровати и поспешила открывать. Вечерело. Она уже начала беспокоиться, куда ж запропастилась эта несносная девчёнка. На пороге стояла красивая девушка с длинными соломенными волосами и улыбалась.
— Ивка, ну что ж так долго-то? Не знаешь что ль, что девкам не пристало шататься по улицам в такое время. Молва ж пойдёт. Пора думать тебе своей головой, а то на что ж она тебе? — Старушка бурчала себе под нос, а гостья стояла на пороге и улыбалась.
— Ну что ж стоишь-то. В дом-то хоть к матери зайдёшь? Иль как?
Ивка медленно наклонила голову и улыбнулась тепло, но почему-то бабушке сделалось от этой улыбки невыносимо тоскливо и больно. Она не двигалась, платьице трепал ветер. Оно было белым, свадебным, но на груди, у самого сердца, расползалось красное пятно. Старушка пошатнулась, и по щекам побежали слёзы.
— Ивушка, доченька моя… — она протянула руки, чтобы обнять её.
Настало утро. Петухи кричали, что есть мочи, приветствуя новый день весны. Старая Мюрей проснулась. В глазах всё ещё были влажными. Не первый раз она проливала слезы во сне. И думалось ей, что не последний. Женщина встала, оделась, как всегда, в уже потрёпанный сарафанчик и застиранный фартук. Пора было открывать трактир. Скоро ночные пьяницы-гуляки захотят продолжить свой кутёж.
Старушка посеменила по двору, отворила обветшалые ворота и остановилась посмотреть на прохожих. Она так делала каждое утро. Всегда любопытно поглядеть на приезжих, хоть год от года их становилось всё меньше и меньше. Их деревушка была около большого тракта, ведущего до самого крупного торгового города, Барги. Путники начали опасаться проходить в этих местах. А всё из-за Медведя, разбойника окаянного. Взял прохвост, да в князья-графы заделался. Хотя все знали, что он проходимец обычный и никаких прав на эту землю не имеет. Но связываться с его шайкой даже храбрецы не желали. Так и жила деревня. В неизменном страхе. А Медведь не гнушался набеги устраивать да поборы чинить. Бабулька поохала про себя и вновь уставилась на импровизированную площадь, которая служила центром деревеньки. Хотя было на этой площади всего ничего: дом старосты, колодец да её покосившийся трактирчик.
Вдруг она заметила, что люд оживился, раздались крики. По улице шлёпала босая девица с длинными белыми волосами. Озиралась по сторонам, ступала нетвёрдо. Пьянь тут же обратила всё своё внимание на чудную путешественницу. С удивительным проворством подскочили к ней эти прохвосты, которые уже не просыхали с неделю. Сперва посмеивались над ней, потом один попытался схватить её за руку, а она, в свой черёд, ловко отпрыгнула и дала посягателю по рукам. Это разозлило и раззадорило остальных. Они уже было хотели накинуться на неё всей гурьбой, но старая Мюрей не собиралась стоять в стороне. Уперев руки в боки, она устремилась к весёлой компании.
— Что это вы тут устроили, господа хорошие? Чего к девушке лапы свои грязные тяните? Она жена вам или как? Ежели нет, пошли прочь отседова!— Бабка не шутила, замахнулась на них рукой.
Они постояли-постояли, по переглядывались. Что-то прогавкали в ответ, так для виду, и разошлись. Старая Мюрей осмотрела девушку с ног до головы. Худенькая, бледненькая, вся будто белой краской облитая. Платьице потрёпанное, разодранное, видать, долго уже в дороге. Бабушка повнимательнее вгляделась в лицо странницы. “Ну точно, прям как Ивка моя,” — подумала она с горечью. Личико узенькое, из-за этого глазища выглядят ещё больше, чем есть, вот только у Ивы глазки голубенькие были, а у незнакомки чёрные совсем. Необычно они выделялись во всём её облике, будто чужие, не сочетались с кипенными волосами, бровями и ресницами. «Эх, откуда ж ты такая, Лебёдушка моя?» — у старухи отчего-то потеплело на сердце, захотелось приголубить этого потерянного ребятёнка. А девчушка всё стояла посреди площади и отходить с дороги не думала. Вертела головой, оглядывалась, будто раньше людей не видала.
— Ну идём, идём, потеряшечка, что по сторонам глазеешь? Впервые в краях этих? — Трактирщица взяла её под локоть и не без труда повела к воротам, у которых с утра разглядывала односельчан. Девушка не противилась, но из-за того, что она была будто сонная, ноги её не слушались. Приходилось чуть ли не волочь глазеющую по сторонам незнакомку.
— Да, бабушка, впервые, — задумчиво пробормотала она.
Вечерело, сидели они у окошка в дальней части трактира. Бабуся потеплее укуталась в старенький шерстяной платочек, вздохнула и пододвинула кружку горячего молока своей молчаливой собеседнице. Та жадно уплетала кашу.
— Эх, давно видно ты не ела, лебёдушка моя.
Трактирщица помолчала, посмотрела в окно, потом снова на гостью.
— А как славно сарафанчик-то сидит, будто на тебя шили! — восхищалась старушка.
Ей было приятно, что эта вещь сможет ещё послужить кому-то. Давненько она не открывала сундука. Боялась заглядывать в него, нарушать порядок, оставленный дочерью.
Путница разделалась с кашей, напилась молока. И улыбнулась наконец. Не у всякого встретишь такое счастливое, по-детски наивное лицо. Старая Мюрей не удержалась и сама расплылась в улыбке. Рот отвык от таких действий, и выражение лица, как показалось старушке, вышло чудное. Со временем губы пообвыкли, и с каждым разом она улыбалась всё шире и приятнее.
На расспросы о себе девушка отвечала кратко, не говорила о том, откуда и куда идёт, где её родня, и не отвечала ещё на многие вопросы. Всякий раз, начиная такой разговор, старая Мюрей замечала, что глаза девушки будто застилал туман, а сама она всё бормотала что-то о поле, на котором проснулась.
Трактирщица решила, что её загадочная гостья, скорее всего, сиротка, а не отвечает на расспросы только лишь от того, что и ответить-то бедняжке нечего.
«Эх, да как же так. Вот толкуют знатные господа, дескать, радуйся, чернь, вот войны уже без малого тыщу лет невидать», — размышляла бабушка. — «А что проку-то? Откуда ж сиротинушки-то такие берутся, отчего люди простые мрут как мухи, страх и смерть кругом так и вьётся. Нет, судари мои, лучше уж война, тогда хоть знаешь, кто твой враг, против кого силы собирать. А нынче всё не так просто, всё худо совсем. Недруг есть, вот только, знатные мои, вы его за своими балами, пирами не разглядите никак. А он тут, бродит по земле, за вашу спину прокрадывается, а когда всадит кинжал за ваши сиятельные лопатки, тогда-то уж поздно будет. Нет, судари мои, что-то нечисто, что-то происходит».
Пасмурных дней делалось всё больше. Весна слезами своими смывала грязный снег с покосившихся домиков деревни. Старая Мюрей всё чаще глядела с крыльца в хмурую даль и чего-то ждала. И этот день не был исключением. Народу в трактире было всего ничего. Скоро сладив с делами, Ив присела около бабушкиного кресла прямо на настил веранды и положила голову старушке на колено.
— Бабушка, кажется, я вспомнила, — неуверенно начала девушка, — кое-что важное.
Старая Мюрей посмотрела на неё, ожидая продолжения рассказа.
— Не беру в толк, как я позабыла, как можно вообще такое забыть. Но нынче ночью я точно прозрела. Всё поняла наконец!
— Что же ты поняла, Лебёдушка моя?
Старушка почитай всегда кликала свою гостью Лебёдушкой. Лишь наедине могла назвать Ивой. Это очень согревало её.
— Я вспомнила своих родителей. Они точно живы и меня ждут!
Девушка широко улыбнулась, бабушка не сдержалась и сделала так же.
— И где же они, белёсенькая моя?
— Вот этого-то я ещё не поняла. Вижу перед собой дом, рощи зелёные, море рядом и тепло очень. Но где это находится, не помню совсем.
— Эх, милая моя, я бы тебе подсобила, коли сама знала. Но я за жизнь свою и шага за ворота деревни не сделала. Но ты не печалься, не сопливься. Я у тебя бабушка не бесполезная. Знаю я одного человека, его у нас в деревне колдуном кличут, он умный шибко, глядишь, и ведает чего о том крае. Отведу тебя к нем, как только дожди эти проклятые прекратятся.
Старая Мюрей гладила Ив по голове. И обе они просидели так почти до вечера.