3. Решимость (2/2)

— Мне уже пора, — Хуа Чэну удается улыбнуться в ответ.

Наверное, улыбка выходит болезненной, однако это лучше, чем вечно недовольное выражение лица, за которое его постоянно бранили. Оно для всех остальных, не для Него.

— Должно быть, ты трейни?

Он украдкой изучает Хуа Чэна. Присматривается, как к диковинному зверю. Хуа Чэн никогда бы этого не заметил, если бы не ловил каждое движение напротив.

— Можно сказать и так, — следует уклончивый ответ.

— Не хочешь присесть?

Хуа Чэн колеблется. Конечно, он хочет присесть! Но имеет ли право вот так взять и воспользоваться Его добротой? А Он действительно слишком добр. Ко всем и всегда. Хуа Чэн среди «всех» — не исключение. Но Хуа Чэн хочет надеяться, что среди «всех» он один из немногих, у кого в данной ситуации будет совесть.

Мыслительная борьба, видимо, столь очевидна, что Он чуть прищуривается и тихо покашливает в кулак. Смеется?

— Я совсем не против компании, — снова говорит Он. Его голос звучит… Хуа Чэн не может подобрать слово. Утешительно? Будто Он уговаривает ребенка оторваться от материнской юбки.

— Но я… — Хуа Чэн открывает рот, чтобы рассыпаться в благодарностях за предложение и, как и до́лжно, уйти, но губы сами складываются в странные формы и выдают: — …пожалуй, присяду.

Хуа Чэн бессовестно сдается, а веселая улыбка на красивом лице становится явной.

Стул громыхает, пока Хуа Чэн его двигает. Рюкзак летит в ноги, энергетик все еще в руках — хочется за что-то держаться, чтобы не начать от нервов ковырять ногти. Он наблюдает за ним. Вроде — нет, определенно — Он делает какие-то одному Ему известные выводы. И, по правде, совсем не хочется знать, к чему же Он пришел.

Когда они оказываются на одном уровне, столь близко, Хуа Чэну становится трудно дышать. Он не предусмотрел этот момент. Облачко едва уловимого парфюма касается обоняния. Не сладкий, не холодный, не общедоступный. Хуа Чэн никогда в жизни не чувствовал подобного аромата — деликатного и обволакивающего. Если бы ему сказали, что так пахнут небеса, он бы без раздумий поверил.

— По-моему, я тебя раньше не встречал, — говорит Он. Хуа Чэн знает, почему в Его голосе слышится неуверенность. «У меня плохая память на лица», — это фраза звучит в каждом третьем интервью. — Скоро дебютируешь?

— Нет. А почему вы спрашиваете?

— Видишь ли, — Он чуть склоняет голову, неосознанно разглаживая этикетку на бутылке тонким пальцем. В Его движениях столько танцевальной грации, что, понаблюдай за этим еще немного, Хуа Чэн обязательно впадет в транс. — Ты похож на будущую большую звезду. У меня глаз наметан.

Хуа Чэн хочет нервно сглотнуть, но сдерживается.

— Вы действительно так думаете?

— А отчего же не думать?

В первый раз они встречаются взглядами в открытую.

— Я не собираюсь становиться артистом. Для меня в этом нет нужды.

Тишину прерывает звонок мобильного телефона. Хуа Чэн от неожиданности вздрагивает и отводит глаза. Он, кажется, тоже. Некоторое время роется в складках огромной толстовки и выуживает устройство; ведет холеным ногтем по экрану, чтобы принять вызов.

Ну все, пора. Хуа Чэн и без того провел здесь непозволительно много времени. Не хватало только доставлять Ему неудобства своим присутствием во время разговора по телефону.

Хуа Чэн тянется за рюкзаком, когда до тыльной стороны ладони дотрагиваются прохладные пальцы. Его пальцы. Не успев сообразить, что делает, Хуа Чэн отбрасывает чужую руку и отодвигается всем корпусом назад.

Он слишком долго мечтал хоть раз прикоснуться к Нему. Так долго, что мечта стала способной убить сразу по исполнению.

— Алло, да… Нет, не волнуйся. Да. Да, — Он прячет пальцы в длинный рукав, смотрит в сторону, как если бы там стоял собеседник. Сквозь густые пряди волос блестит и тут же исчезает золотая сережка. — Иду. Не надо, я сейчас буду.

Сбрасывает вызов и опять поворачивается к Хуа Чэну с дежурной, а не искренней, как в начале, улыбкой.

— Мне пора идти, — говорит Он. — Не буду тебя больше задерживать. Единственное… А впрочем, неважно. Еще раз спасибо за чай.

Он без промедлений встает из-за стола, и Хуа Чэн порывается встать следом, но остается сидеть, будто камнем придавленный. И даже на прощание не успевает выдумать, что сказать. Простое «до свидания» почему-то представляется наихудшим из вариантов.

Дверь за спиной закрывается с протяжным шуршанием. Хуа Чэн обхватывает правой рукой левую, где еще чувствуется призрак недавнего прикосновения, и закрывает веки. Кажется, он самый большой на свете идиот.