Глава 12. Цзян Чэн (2/2)

– Почему он просто не мог оставить меня в покое, - проворчал он. – Какое ему дело.

– Никто бы не оставил человека умирать, – серьёзно ответил Не Хуайсан. – Вне зависимости от… и Вэй Усянь был… шокирован. И это слабое описание. Я еле его отодвинул, чтобы…

– Чтобы что?

– Ты заблокировал ядро. Я не сразу понял, но когда Лань Ванцзи сказал, что не понимает что происходит, и что ци утекает как в землю, всё стало ясно. Так что прости, я тоже не смог оставить тебя в покое.

– Спасибо. Я был не в себе.

– Я понимаю, Цзян-сюн. Но это было ужасно.

Не Хуайсан, который до этого смотрел на него, отвёл глаза. Он кинул длинный взгляд в сторону окна и Цзян Чэн вдруг заметил, что его лицо с мягкими чертами кажется осунувшимся.

– Ты меня сейчас назовёшь неженкой и будешь прав, наверное, но я больше никогда не хочу видеть своих друзей вот так. Я боялся, что пришёл поздно, если бы я знал, что зовут на помощь для тебя, я бы торопился сильнее. Но я в этот раз действительно не знал и это отвратительно.

– Да, – ответил больше своим мыслям Цзян Чэн. – Не знать это отвратительно.

– Пообещай мне, что больше этого не сделаешь.

Цзян Чэн не был уверен, что может обещать, если учитывать, что он и в этот-то раз не собирался, необходимость возникла неожиданно и ушла так же, но объяснять это было слишком долго и слишком лично и он просто сказал:

– Не сделаю.

– В конце концов, мы ещё не нашли виновника, – Не Хуайсан плотнее сжал губы и внезапно снова стал похожим на своего брата, таким же неумолимым в достижении своих целей.

– Ты всё же считаешь, что это не случайность?

– У меня нет уверенности, но есть подозрения. Ты узнаешь первым. Ты ведь не уйдёшь, не узнав?

– Будь уверен.

Наутро Чжу Ду объявил всем, что они возвращаются в Юньмэн и, не дрогнув, выдержал сначала недовольство Цзян Чэна, а потом опасения и уговоры целителей Цзинь. Цзян Чэн не хотел покидать Цзинь Лина, но знал, что целитель прав, дома он придёт в себя быстрее и надёжнее и, скрепя сердце, согласился.

Он не знал чем себя занять в оставшееся свободным время – тело быстро исцелялось и ему уже не хотелось постоянно спать, но и свободно передвигаться пока он в состоянии не был, поэтому просто лежал и раздумывал над тем, что сказал Не Хуайсан. Если за смертью мальчиков – а в том, что Лань Сычжуя не найдут живым, Цзян Чэн был уже практически уверен – в самом деле кто-то стоит, он обязан найти этого человека. Найти и сделать с ним то же, что во время войны они с Вэй Усянем делали с многими из ордена Вэнь. Возможно, он даже позовёт с собой Вэй Усяня: у него всегда было больше выдумки, даже в том как сделать смерть наиболее мучительной.

Его отвлекло от обдумывая вариантов возможной казни появление Чжу Ду со стопкой одежды, в которой он без удивления узнал ту, в которой прилетел в Башню Золотого Карпа. Белую траурную он должен был испортить безоговорочно.

– Я могу сам, – недовольно сказал он.

– Да, цзунчжу, – смиренно отозвался целитель.

Он никогда не забывал когда их могут слышать, а когда нет, и легко принимал как роль старого и близкого знакомого, почти друга, так и роль простого адепта. Цзян Чэн даже слегка завидовал: он тоже мог, но ему приходилось внимательно следить за словами и сдерживать порывистый характер. Чжу Ду это как будто давалось вовсе без труда.

Цзян Чэн осторожно сел на кровати, опустив ноги на пол и несколько минут привыкал к положению, потом принялся медленно одеваться, стараясь двигаться плавно, чтобы не тревожить рану. В одежде он чувствовал себя лучше, особенно когда затянул поверх повязки широкий пояс – не так сильно, чтобы причинить боль, но достаточно сильно, чтобы ощутить поддержку.

– С сапогами я помогу, – вмешался Чжу Ду. – Не нужно наклоняться.

Цзян Чэн тяжело вздохнул, но уступил, а потом, опершись на руки целителя, поднялся на ноги. Ну что ж, это оказалось не так уж печально: ноги его держали и он мог идти без поддержки. Самым плохим будет проклятая лестница. Он знал, что они поедут в экипаже и знал, что ради него отступят от правил и позволят подъехать к самой лестнице, но спускаться придётся самому. И чтобы ни одна собака не видела, что ему тяжело. Новости уже должны были просочиться за пределы Башни и посмотреть на него соберётся половина Ланьлина и заодно десяток-другой осведомителей других орденов. Нужно чтобы его видели твёрдо стоящим на ногах.

– Пойдём, – хмуро сказал он, сильнее подтягивая пояс. – Ещё нужно поблагодарить целителей.

Цзян Чэн не искал ни Не Хуайсана, ни Лань Сичэня, рассчитывая на то, что они сами выйдут попрощаться, и его расчёт оправдался. Хуже оказалось то, что пока он на верхней площадке беседовал с главой Лань и главой Не – и набирался сил и решимости на очень длинный спуск – там же появились и Лань Ванцзи с Вэй Усянем. Он никак не мог взять в толк, как теперь себя с ними вести: с какой стороны ни посмотри, а горе у них с Вэй Усянем было общим, и хуже того, Цзян Чэн не помнил, но с чужих слов знал, что пока он умирал там в саду, Вэй Усянь от него не отходил ни на шаг, и это трогало что-то очень непрошенное в душе. Но даже это глупое тёплое чувство не могло отменить сказанного в храме и сделанного пятнадцать лет назад.

Но попрощавшись как положено с собеседниками, Цзян Чэн всё же обернулся к ним тоже. Он же не Лань Ванцзи, в конце концов, чтобы игнорировать все неприятные вещи, он должен с ними встретиться лицом к лицу, как подобает заклинателю и главе своего ордена.

На его счастье прямо за Лань Ванцзи стоял и Лань Цзинъи, и он обратился прямо к мальчику, поклонившись ему так же низко, как и главе Лань в жесте благодарности, игнорируя проснувшуюся боль в животе.

– Благодарю вас, Лань-гунцзы, – сказал он, не уточняя причин, принял встречный поклон и, выпрямившись, обвёл взглядом остальных и кивнул, прощаясь.

Вэй Усянь задержался на нём взглядом на мгновение, словно оценивая или что-то решая, но Цзян Чэн не стал ждать, пока ему придёт в голову что-то катастрофическое, и плавно отвернулся. Позволить себе привычную резкость он пока не мог и почти ждал чего-то сказанного в спину, но Вэй Усянь молчал и в этом молчании было почему-то как облегчение, так и разочарование.

Спуск по лестнице дался ему с болью, так что, поднимаясь в экипаж, Цзян Чэн воспользовался подставленной рукой Чжу Ду и уже предвкушал, как будет грызть себя за это всю дорогу, но, поднявшись, удивился так, что это совсем вылетело у него из головы: прямо через сиденья была установлена то ли короткая походная койка, то ли просто носилки. Вытянуться во весь рост он бы на них конечно не смог, но полулёжа ехать – вполне.

– Ты думаешь я тебе позволю провести больше суток сидя? – Чжу Ду его удивление знатно позабавило. – Моя задача чтобы тебе стало лучше, а не хуже.

– Могли бы подождать пару дней и полететь на мече.

– Через пару дней я бы тебя отсюда уже ничем не выгнал. И расстегни ты уже этот пояс, смотреть больно.

Через полдня путешествие приелось окончательно. Цзян Чэн, насколько мог, устроился на своей лежанке, в самом деле расстегнул пояс и пытался читать, но читать не получалось. Он пребывал в одном из самых дурных своих настроений, где-то под средним даньтянем свербила необходимость что-то делать и одновременно делать ничего не хотелось, и за что бы он таким не взялся – всё будет выпадать из рук. Он знал по опыту: изгнать противное тянущее ощущение можно только работой, желательно – тяжёлой, но какая работа может быть в движущейся по всем кочкам дороги карете?

Чжу Ду предлагал ему партию в вэйци, но играть Цзян Чэн не захотел – он был хорош в вэйци, но раз уж не мог сосредоточиться даже на книге, то на доске точно не получится. Разговора тоже не сложилось. Иероглифы вместе с подпрыгивающей на камнях и кочках каретой подпрыгивали перед глазами и, озлившись окончательно, Цзян Чэн сложил книгу и закрыл глаза, надеясь заставить себя поспать.

Сон тоже не шёл, хуже того, он впал в какое-то подобие сонного оцепенения, но окончательно погрузиться в него не смог и так и крутил в голове всё произошедшее, и разумеется с каждым разом оно представало всё в более и более мрачном свете, а он казался себе всё более и более жалким, не сумевшим в этой жизни защитить решительно ничего из того, что было дорого. Наверное он мог вырваться из этого водоворота в мыслях, тянущего его на самое дно, но для этого нужно было что-то сделать, хотя бы открыть глаза, а это требовало усилий, к которым он оказался не готов.

На лоб легла прохладная рука, и Цзян Чэн вздрогнул от неожиданности.

– Плохо?

– Да нет, – прислушавшись к себе, ответил он. – Устал.

– О чём думаешь?

– Что лучше бы я в той беседке и остался.

Чжу Ду отсел ненадолго и завозился с поклажей, Цзян Чэн услышал звук открывающейся фляги и льющейся воды, а потом ему на голову легла холодная тяжёлая ткань. Ощущение было приятным.

– Это неправда, – неожиданно мягким голосом сказал целитель. – Ты увидишь, когда станет лучше.

– Правда, – отрезал Цзян Чэн. – Я провалился везде, где мог.

– Юньмэн Цзян с тобой не согласится.

– Когда-нибудь, – уверенно сказал он, – вы узнаете всё. И поймёте.

– Что? – Цзян Чэн даже по голосу слышал, что Чжу Ду недоумённо нахмурился. – Что произошло?

Цзян Чэн промолчал. Он вообще был не рад, что ответил на вопрос. Чжу Ду знал о нём очень много, больше даже, чем в своё время Вэй Усянь, если он сейчас скажет лишнее, целитель может о чём-то и догадаться. Цзян Чэн не был готов делиться своим позором даже с ним.

– Не произошло, я просто… – он сдвинул ткань с глаз, чтобы хотя бы видеть собеседника. – Я смог восстановить орден, но не смог справиться с кланом. Когда я умру, не останется никого. Моя мать и смотреть на меня не захочет.

Чжу Ду легко сжал его плечо и тут же опустил пальцы.

– И тут ты неправ, – всё с той же удивительной для него мягкостью сказал он. – Ты ещё молод сам и твой преемник тоже Цзян и близок тебе по крови.

– Он ещё совсем мал. Семья должна быть большая, как было до войны. Я и он – что это за семья? А как я могу впустить в неё чужого? Того, кто не знает, что значит Юньмэн Цзян? Из старого ордена нас остались единицы. И разве я могу… мы все потеряли так много. Разве я могу просить тебя оставить своё родовое имя, чтобы принять моё?

– Ты никогда не спрашивал, – после паузы ответил Чжу Ду.

– Я не хотел услышать отказ.

Целитель вздохнул, его рука вернулась обратно на плечо.

– Кто сказал, что я бы отказался?

Цзян Чэн хотел об этом говорить больше, но понимал, что сейчас не то время. Не стоило унижать себя и обижать Чжу Ду даже тенью подозрения, что его слова сейчас – лишь следствие горя и болезни. Хотя ему следовало благодарить развязавший язык жар уже за то, что он странным образом, но высказал желание, преследовавшее его уже много лет, и не иначе как чудом можно было считать то, что он не получил сразу отказ.

До самой Пристани они разговаривали мало. Чжу Ду хотел заночевать где-нибудь по дороге, но Цзян Чэн воспротивился – ему слишком уж не хотелось затягивать путешествие и в итоге они поменяли лошадей и продолжили путь. Домой прибыли рано, но уставшие смертельно. На своей земле Цзян Чэна чуть меньше волновало каким его увидят и он без сомнений принял помощь, но стоило ему сделать шаг в сторону своих комнат, как Чжу Ду крепче взял его под локоть и очень тихо проговорил:

– Или ты пойдёшь в наш павильон, или я пойду с тобой, выбирай.

Цзян Чэн недовольно тряхнул головой и потащил его за собой, а уже за закрытыми дверями возмущённо спросил:

– И что это значит?

– Ты нездоров, – уверенно ответил Чжу Ду. – Ни как твой целитель, ни как твой, я надеюсь, друг, я не могу тебя оставить.

Это выбило почву из-под ног окончательно. Они в самом деле были близки – настолько, насколько Цзян Чэн вообще мог себе позволить теперь, но это всё ещё было несравнимо с тем, насколько он близок был когда-то с Вэй Усянем. Он мерил всё этой меркой, и выходило что никому в мире больше не может и вряд ли когда-то сможет считаться другом, но Чжу Ду так легко это произнёс. Может быть, ему в самом деле стоило попытаться оставить прошлое в прошлом и открыть двери настоящему? Даже если это будет совсем по-другому? Он ведь и сам теперь другой?

– Ты уверен? – стараясь звучать ровнее, сказал он. – Мои… друзья или мертвы или покинули меня. Стоит ли такого риска?

– Я думаю, мы здесь не выбираем, Цзян Ваньинь. Но отвечая на вопрос: да. Ты стоишь риска.

Цзян Чэн сел на край кровати и опёрся локтями на колени. Он устал, чувствовал себя разбитым и физически и душевно и совершенно не понимал, что должен сейчас чувствовать и отвечать. Было страшно, как всегда, когда он чувствовал себя уязвимым, открытым для удара, но в то же время у него возникло ощущение, словно что-то медленно заполняет ту часть души, которую сам он давно считал давно мёртвой. Болезненное и немного приятное ощущение.

– Я не знаю, как с этим быть, – сказал он в пол. – Я не думал…

Чжу Ду присел рядом.

– Никак, – мягко сказал он. – Ложись в постель. Я принесу всё, что мне нужно.

«Все что нужно», конечно же, оказалось иглами и ворохом благовоний и лекарств. Цзян Чэн тут же пожалел, что выбрал свои комнаты – этот запах отсюда потом будет не вытравить никаким образом.

– Лэй Бин контролирует ситуацию, – спокойно рассказывал целитель, прокаливая иголки, и Цзян Чэн этому спокойствию вообще не верил, но слушал.

– У него готовы списки к экспедиции, почти все контракты подтверждены и ждут только твоей печати. Сейчас отдохни, а вечером, я думаю, сможешь включиться в дела.

Отдыху изрядно мешали горячие и холодные иголки, которые вроде как должны были способствовать правильному течению ци и помогать выздоровлению, но с точки зрения Цзян Чэна были созданы именно для того, чтобы раздражать лично его, но он быстро приспособился – или смирился – и в самом деле заснул под благовония и проспал так до самого утра. Никто не решился его разбудить. Это здорово его разозлило, но его злость закончилась, пока он одевался и заплетал косы на висках – впервые с момента ранения почти без боли и полностью самостоятельно. Было слишком хорошо, чтобы злиться, и Чжу Ду, вошедший с миской отвара в руках, заставший его уже полностью одетым, не получил и десятой части того негодования, что должен был.

Первая дозволенная еда ещё больше примирила его с существованием, и после позднего завтрака он погрузился в текущие дела – нырнул в них, как нырял в озеро, защищаясь от мыслей и ощущений. Он помнил о своём горе – но до поры держал его на расстоянии вытянутой руки. Через несколько дней Цзян Чэн собирался вернуться в Ланьлин и дать ему волю, но сейчас оно могло разрушить снова то, что он с большим трудом собрал.

Весь день они с Лэй Бином провели за утверждением экспедиции. До неё оставалось совсем немного времени, и раз уж Ланьлин Цзинь, очевидно, будет не при делах, приходилось менять планы. Цзян Чэн думал о том, чтобы отодвинуть всё на окончание траура – без одного великого ордена поход состоится, но без двух уже вряд ли – но всё же решил, что его личная скорбь не должна влиять на дела всего цзянху.

Дела достаточно отвлекли его днём, но настоящим испытанием должна была стать ночь. Он заранее попросил у Чжу Ду что-нибудь покрепче, чтобы уснуть, и отклонил предложение остаться с ним ещё на одну ночь… и к рассвету об этом здорово пожалел.

Зелья хватило на два шичэня и он открыл глаза ещё затемно, в пустой комнате, окружённый всеми сожалениями, которые успешно игнорировал днём. Ему не впервые было просыпаться под их шипящие голоса, льющие яд, заставляющие терять границы между реальным и нереальным. У Цзян Чэна было лекарство, способ надолго их заткнуть, но он не рискнул бы сейчас играть с духовными силами. Во-первых, он и в самом деле был ещё нездоров. Во-вторых, тогда разговора с Чжу Ду не избежать.

Промучавшись в постели до тех пор, пока чёрная бумага в окнах не стала тёмно-синей, Цзян Чэн поднялся. Медитация не помогала, эти тени жили в глубине его сознания, а не снаружи, и отрешившись от мира, он только лучше их слышал. Оставалось только одно. Он взял Санду и вышел на тёмную предрассветную пристань.

Ему не нужен был свет для того чтобы найти дорогу к площадке для тренировок. Ночью здесь не было жизни – не висели фонари и даже стражу не выставляли, во многом потому, что Цзян Чэн с первых дней сражался с бессонницей, а когда её становилось слишком много – и гневом, а после – с отчаянием, именно здесь. И не хотел, чтобы его видели слишком часто.

Он медленно принялся за разминку, прислушиваясь к ощущениям тела, чтобы не слишком напрягать рану. Потом взял в руки Санду и продолжил с ним. Голоса в голове всё ещё кричали. Цзян Чэн ускорил темп, перешёл к более сложным шагам и ускорялся до тех пор пока в целом мире не остались только медленно светлеющее небо, его мерные выдохи и свист рассекающего воздух меча.

Он не держал в руках Санду уже четыре дня – на четыре дня больше, чем нужно. Тяжесть успокаивала его, лёгкость, с которой двигался меч, совершенство форм – захватывали. Он вошёл в ритм и ему казалось, что он может двигаться так бесконечно. Теперь каждый взмах сопровождала боль – сначала тянущая, потом острая, режущая – но что в этом мире вообще даётся без боли?

Цзян Чэн не смог бы остановиться сам, даже если бы захотел – ему мог бы помочь колокольчик ясности, но он остался в покоях. Пустоту в мыслях, за которой он гнался с самого начала, было сложно удержать, но он не прекращал усилий, даже если чувствовал, что шаги становятся неуверенными, а руки дрожат.

Его кто-то окликнул, но он не обратил внимания. Тот, кто вышел в ночь и увидел то, чего не должен был, получит своё наказание позже. Сейчас он сосредоточился на ускользающем движении. Если раньше меч был продолжением его руки, теперь он пытался его догнать, развернулся, собираясь выполнить сложную дорожку шагов и запнулся о землю.

Нечто, заставляющее его двигаться дальше, разрушилось, и в колени тут же ударила мощёная площадка. Цзян Чэн согнулся пополам, прижимая локтем живот – боль, до этого далёкая, стала одурящей. Он никак не мог выпрямиться, пока ему в плечи не упёрлись детские ладони.

– А-Лин? – растерянно спросил он, потому что какой ещё ребёнок мог позволить себе такое?

Зрение понемногу прояснялось, и мальчик, поддерживающий его за плечи, обретал черты. Конечно, это был не Цзинь Лин, потому что Цзинь Лину было уже пятнадцать и навсегда останется пятнадцать. Цзян Чэн наконец догадался подставить руку, чтобы опереться. Мальчик – Цзян Мин, конечно же, такова уж была его удача теперь – смотрел на него полными ужаса глазами и что-то говорил, но Цзян Чэн никак не мог понять что.

– Погоди, – выдавил он. – Помоги встать.

Проще сказать, чем сделать. Цзян Мину, хоть и состоящему сейчас наполовину из решимости, всё ещё было всего одиннадцать, а Цзян Чэн был высоким мужчиной. Они, шатаясь, добрались до ближайшей опоры перил. Цзян Чэн зацепился за неё и медленно сел.

– Цзян-цзунчжу, – мальчик потянул его за руку, но поднять ему сил не хватало. – Немного ещё.

– Так не пойдёт. Иди за Чжу-дайфу. Иди, я буду в порядке.

Мальчик кивнул и убежал, Цзян Чэн проводил его взглядом и моргнул, и почему-то, открыв глаза, сразу увидел перед собой Чжу Ду: с несобранными волосами и в одном чжунъи. Мальчик тёрся рядом, не рискуя попасть под горячую руку, но и не уходил.

– Иди разбуди кого-нибудь из целителей, пусть готовят постель, – скороговоркой бросил ему Чжу Ду. – Давай, цзунчжу, попробуем встать. Что ж ты с собой делаешь…

Надо отдать должное способу, он оставался рабочим. Добравшись до кровати, Цзян Чэн уснул почти сразу и проспал почти до полудня, без снов и ядовитого шёпота в голове. Один недочёт – в целительском павильоне. Когда он проснулся, из приоткрытой двери доносились негромкие голоса Лэй Бина и Чжу Ду.

– …как в прошлый раз, если не хуже.

– Что случилось ночью?

– Пока не знаю. Ко мне ночью вломился этот сяогуй с криками, что цзунчжу умирает. И я тебе скажу, это было не отклонение ци, но подошло близко к тому.

– А он там как оказался?

– Будешь смеяться, но воровал с кухни еду. Повезло…

– Да… Эй, сяогуй<span class="footnote" id="fn_38985326_0"></span>, ты разве не должен быть на занятии?

– Я сбежал, – раздался голос Цзян Мина. Он говорил громко и с таким вызовом, что становилось смешно.

– Я хотел узнать… ну… Цзян-цзунчжу, он же мой тангэ<span class="footnote" id="fn_38985326_1"></span>.

– Всё будет хорошо, – с неожиданной теплотой в голосе сказал Чжу Ду.

Цзян Чэн неожиданно понял, что это нужно заканчивать. Что он совсем не хочет слушать дальше. К их вчерашнему странному разговору добавилось это «тангэ» и он теперь совсем не знал, что думать. Он привык к мысли, что мальчик будет его преемником, но к той, что он в самом деле его семья, как оказалось – не привык.

Он поднялся, взял с низкого столика сложенный чаошен, накинул его на плечи и вышел из павильона. Эти трое, стоящие у дверей, даже если и поняли, что он слышал, никакого раскаяния не испытывали, но склонились в поклоне.

– Не надо, – поморщился он. – Я в порядке.

– Цзян-цзунчжу! – окликнули его со стороны ворот, он обернулся и увидел одного из сегодняшних дозорных. – У ворот Цзэу-цзюнь и Ханьгуан-цзюнь. Что я должен им сказать?

Цзян Чэн прямо почувствовал, как каменеет лицо, как рот сам собой искривляется в гримасе не то недоумения, не то отвращения. Вот только Лань Ванцзи ему здесь не хватало сегодня!

– Все приказы действительны, – отрезал он. – Пусть ждут, я скоро выйду.