Глава 12. Цзян Чэн (1/2)

Боль раздражала.

Цзян Чэн ещё недостаточно пришёл в себя, чтобы вспомнить, что случилось или даже открыть глаза, но её уже чувствовал – она гнездилась в затылке, как будто в выступающие косточки у основания черепа вбили по гвоздю.

Он чувствовал, что ничего хорошего его не ждёт и не хотел так быстро возвращаться в мир, но боль влекла за собой и вскоре ему пришлось открыть глаза. Свет тут же ударил по глазам и он недовольно сощурился и повернул голову, уклоняясь от солнца. Боль сразу же стала меньше.

Он лежал в постели, под головой была твёрдая подушка, и похоже, что лежал неподвижно он довольно долго, настолько, что голова теперь болела от длительного соприкосновения с камнем. Тело жаловалось, просило движения, и Цзян Чэн попытался приподняться, преодолевая сопротивление слишком большое, чтобы быть сопротивлением воздуха и тяжёлого одеяла. С ним такое уже случалось, но он не мог вспомнить, когда.

Движение принесло ему новую боль, на этот раз в животе, острую и яркую. Он соскользнул обратно, не подумав, что ударится затылком о подушку, но кто-то поддержал его под голову. Цзян Чэн перевёл взгляд направо, на человека, оказавшегося рядом с кроватью, и замер, осмысляя то, что видели его глаза.

– Ханьгуан-цзюнь? – недоверчиво спросил он, но тут же понял, что ошибся и поправил себя.

– Цзэу-цзюнь.

В самом деле, хотя Лань Сичэнь и Лань Ванцзи были похожи лицом настолько, насколько могут быть похожи братья, между которыми лежат несколько лет разницы, перепутать их было сложно, если не невозможно. Особенно теперь: сколько бы Цзян Чэн ни пролежал без сознания, этого бы вряд ли хватило, чтобы сотворить такое с Лань Ванцзи. Месяцы затворничества оставили на Лань Сичэне свой след и Цзян Чэн подумал, что ещё вопрос, кто из них двоих сейчас выглядит хуже и едва успел прикусить язык, прежде чем озвучил наблюдение.

Лань Сичэнь был похож на освобождённого недавно узника – нездорово бледный и заметно по сравнению с братом осунувшийся, и у Цзян Чэна не было ни малейшего понимания, что он здесь делает.

Манеры Лань Сичэня, впрочем, оставались нетронуты добровольным заточением. Он помог ему лечь обратно и тут же убрал руки и встал так, чтобы оказаться в поле его зрения, не заставляя поворачивать голову, легко поклонился.

– Глава Цзян. Рад приветствовать вас.

– Что вы… – Цзян Чэн поморщился от того, как надтреснуто прозвучал его голос и прокашлялся. Пить хотелось отчаянно. – Почему вы здесь?

В глазах Лань Сичэня мелькнуло лёгкое недоумение.

– Я не мог проигнорировать случившееся. Как глава ордена Лань, я должен был прибыть.

С точки зрения Цзян Чэна лучше бы он прибыл месяцем раньше на праздник, а не сейчас на похороны, но он благоразумно промолчал, только мотнул головой.

– Нет. Я имею ввиду здесь.

– Прошу прощения, если смутил вас. Меня попросили быть с вами, когда вы проснётесь.

Теперь выглядел несколько смущённым и сам Лань Сичэнь. Цзян Чэн много лет его не видел таким откровенным, наверное, с самой войны. Лань Сичэнь мастерски умел держать лицо, демонстрируя всем только одну солнечную сторону и не давая заглянуть за неё в тень, но возвращение в мир, должно быть, случилось слишком резко. Цзян Чэн понимал, он и сам сейчас растерял свою сотканную из ярости защиту.

Он не стал переспрашивать, просто внимательно смотрел, чувствуя, что сейчас ему удастся получить более полный ответ на вопрос и Лань Сичэнь быстро сдался.

– Целители боялись, что вы решите завершить начатое. Они хотели, чтобы рядом с вами был кто-то, кто способен вас остановить.

Теперь пришёл через Цзян Чэна удивляться. Если задуматься, определённая логика в этом была. Сейчас в цзянху соперничать с ним в силе могли единицы, и в Башне Золотого Карпа, настолько ему было известно, таковых не было. Он усмехнулся и скользнул ладонью на живот, закрытый плотной повязкой. Сейчас с ним мог справиться и котёнок. Лань Сичэнь улыбнулся – больше губами, чем глазами – и продолжил.

– И они сочли, что вы предпочтёте увидеть меня, а не моего брата.

Цзян Чэн представил у своей кровати Лань Ванцзи и выразительно скривился.

– Благодарю, что избавили меня от этого.

Лань Сичэнь не обиделся, даже напротив, тень веселья на мгновение мелькнула в его глазах, но тут же ушла.

– Меня это ничем не затруднило. Как вы себя чувствуете, глава Цзян? Вы позволите?

Он потянулся к его запястью, видимо уверенный, что ему не откажут – кто в здравом уме отказал бы Цзэу-цзюню в проявлении внимания? – но Цзян Чэн отдёрнул руку. Он ничего не имел против Лань Сичэня, напротив, Лань Сичэнь был одним из немногих людей, к которым он относился лучше чем «приемлемо», даже скорее «хорошо», но совсем не хотел терпеть чужие прикосновения сейчас, когда он разбит и никак не может собраться.

– Сносно, если учитывать ситуацию, – сказал он резче чем хотел. – Я попрошу вас послать в Пристань Лотоса за моим целителем.

– Он здесь, – Лань Сичэнь нахмурился было, но его лицо тут же разгладилось. – Я послал за ним, когда вы начали просыпаться.

– Здесь? – удивился Цзян Чэн. – Сколько же я?..

– Почти два дня. Я приехал вчера, вы уже были… без сознания.

Цзян Чэн остро ощутил, что ему чего-то не договаривают, но на этот раз не стал расспрашивать. Достаточно уже и того, что Лань Сичэнь знает, что он пытался сделать. Сейчас Цзян Чэн и сам не понимал, как на это пошёл. Видимо два дня во сне смогли успокоить его разум в достаточной степени, чтобы он даже себе не мог ответить на вопрос «зачем».

Ему хотелось узнать, как вышло так, что он остался всё же жив и кого ему следует за это благодарить, но не решился. Вся эта ситуация и так была достаточным ударом по гордости, и что ещё будет, когда информация просочится за пределы Башни Золотого Карпа – а он не сомневался, что просочится. Шум должен был подняться невероятный…

Лань Сичэнь, к его большому облегчению, ни о чём не спрашивал. Он развернул низкий стул, на котором видимо сидел всё это время, и снова присел – спина прямая, руки сложены на коленях. Похоже, одного его он оставлять не был намерен. Цзян Чэн молчал – его тяготило чужое безмолвное присутствие, но завести светскую беседу заставить себя не мог. О чём бы он не начал говорить, он чувствовал бы себя нелепо, пока находится в таком положении. Спрашивать о самочувствии самого Лань Сичэня? Будет звучать как издевательство – у Лань Сичэня всё об его самочувствии было сейчас написано буквально на лице и лишний раз беспокоить его было бы жестоко. Поговорить о Цзинь Лине? Этого он не мог и сам. Обсуждать последние события? Да кому они нужны, эти события?

– Цзэу-цзюнь, – позвал он наконец. – Лань Сычжуя нашли?

Это тоже оказался неправильный вопрос, Цзян Чэн понял это по потемневшему лицу Лань Сичэня, но сказанные слова обратно не вернёшь.

– К сожалению, нет.

– Простите.

– Я хочу надеяться, что у нас ещё есть шанс, – склонил голову Лань Сичэнь. – Но он становится всё призрачнее с каждым часом.

С этим сложно было не согласиться. Цзян Чэн кивнул и вдруг вспомнил.

– Ханьгуан-цзюнь хотел играть «Расспрос».

– Пока безрезультатно. Если вы не против, сегодня попробую я сам.

– Я не против.

Эта новость Цзян Чэну не понравилась. Лань Ванцзи спросил у него разрешения, когда прошли всего сутки. Душа Цзинь Лина не могла ещё покинуть их и как бы Цзян Чэн ни любил племянника, он не рассматривал вариант, что ему хватало сил противиться призыву Лань Ванцзи. Он считался лучшим в исполнении «Расспроса» среди всего ордена сейчас, а может быть и на несколько поколений назад, поговаривали, что даже Лань Сичэнь в этом уступал. Это зародило в душе Цзян Чэна новое, пока неясное беспокойство, и он хотел спросить Лань Сичэня, что это может значить, но не успел: резко открылась дверь и в комнату вошёл Чжу Ду с подносом в руках. На нём горкой лежали свежие бинты и стояла вода и Цзян Чэн понял, что его будет ждать очень неприятное время.

– Цзян-цзунчжу, – изящно поклонился он, не выпуская поднос из рук. – Рад приветствовать вас. Лань-цзунчжу, благодарю вас за помощь, но попрошу оставить нас наедине.

Лань Сичэнь поднялся – с появлением нового человека он снова надел свою привычную доброжелательную маску, но выглядел сейчас странно, как будто она стала не по размеру за последний год.

– Как я и говорил, меня это ничем не затруднило. Если будет нужна моя помощь, пожалуйста, дайте знать.

Он попрощался со всеми положенными церемониями и вышел, и вот тут Цзян Чэн ощутил себя так, будто оказался заперт в одной комнате с очень опасным яогуем. Он очень долго знал Чжу Ду – наверное, дольше всех из живущих сейчас – и видел, что того раздирают противоречивые эмоции, и мог поставить что угодно, что злость далеко среди них не последняя.

Ему очень хотелось что-то сказать, но Башня Золотого Карпа не располагала к разговорам. Чжу Ду тем временем тоже молча расставил всё что принёс с собой на столике, внезапно заговорщицки подмигнул и достал заглушающий талисман. Цзян Чэн достаточно много жаловался ему на Ланьлин Цзинь. Он ухмыльнулся в ответ и, убедившись в том, что их не услышат, искренне сказал:

– Я рад, что ты здесь. Несмотря на обстоятельства.

Чжу Ду мрачно посмотрел на него, но не стал развивать тему обстоятельств, а подсел на кровать рядом, коснулся лба, взял за запястье. Цзян Чэн нисколько не покривил душой: мысль о том, что всё это с ним будет проделывать незнакомый человек из Ланьлин Цзинь, вызывала тошноту.

– Не могу сказать, что рад, учитывая обстоятельства. Но рад увидеть тебя в сознании. Ты быстро восстанавливаешься. Учитывая обстоятельства.

А, вот и оно.

– Ты знаешь, что произошло?

– Три версии по меньшей мере... Я сейчас сниму повязку, будет больно. Вчера в Пристань прилетел гонец и знаешь, что передал? Что с тобой произошёл инцидент, требующий присутствия представителя от Цзян!

Цзян Чэн фыркнул.

– Но прилетел ты?

– Потому что именно про это я первым делом и подумал, – Чжу Ду уже разрезал бинты и бережно снимал их слой за слоем, но внезапно прервался и сложил руки в официальном жесте, который много лет использовал с ним только на людях.

– Прости меня. Я не должен был оставлять тебя одного.

Цзян Чэн не нашёлся с ответом. Чжу Ду был последним человеком, которого можно было хоть в чём-то обвинить. Он между делом закончил с бинтами, вытащил из раны остро пахнущую травами тряпицу, выбросил её себе под ноги и склонился ниже, оценивая рану. Цзян Чэн тоже скосил глаза вниз: выглядело всё гораздо лучше, чем он себе представлял. Целитель тоже выглядел удовлетворённым, поставил себе на колени глубокую миску с водой и принялся обмывать рану. Это было больно, но тоже далеко не так, как Цзян Чэн ожидал.

– Глава Лань сказал, что я был без сознания два дня. Я думал будет хуже.

Чжу Ду тихо засмеялся и стал похож на себя привычного.

– Они так боялись, что ты убьёшь себя здесь, что уложили тебя в сон иглами. Их сняли совсем недавно, после того, как глава Лань пообещал, что удержит тебя от необдуманных поступков.

– Не смешно, – кисло сказал Цзян Чэн.

– Смешно. Сможешь сесть? Мне нужно осмотреть твою спину.

– А там-то что?

Чжу Ду посмотрел на него с особым состраданием, как смотрят на скорбного умом. Цзян Чэну приходилось видеть это выражение лица: с ним же целитель смотрел на своих детей когда они делали очередную настолько невероятную глупость, что и слов не требовалось.

– То же самое. Рана сквозная.

Ладно, у него были все поводы для такого взгляда. С помощью целителя Цзян Чэн сел – это удалось легко, противоестественная слабость, вызванная иглами, понемногу покидала его. Он ощущал, как влажная тряпка касается спины, подумал, что волосы должны мешать, и только теперь понял, что они чисто вымыты и собраны не в обычный тугой пучок, а более свободно, так как он убирал их дома. Такое мог позволить себе только человек, хорошо его знавший, и Цзян Чэн ощутил прилив благодарности.

– Неплохо, – вынес наконец вердикт целитель. – Думаю, что завтра мы сможем отправиться в Юньмэн.

– Я хочу остаться с А-Лином.

– Честное слово, я думаю, он простит тебя. В любом случае, в ближайшие сорок девять дней гроб не тронут. Это всё ещё очень дурная рана, а Башня Золотого Карпа очень дурное для тебя место, а кроме того, я хочу знать, что происходит с твоим золотым ядром. Мне сказали, что были проблемы, но никто не смог объяснить, какие.

Цзян Чэн отвёл глаза.

– Не было. Я сам его заблокировал.

Он считал что между ним и Лань Сичэнем тишина была тягостной? Он просто не знал, с чем сравнивать. Той, которая воцарилась сейчас, можно было убивать.

– Но зачем? – недоверчиво переспросил Чжу Ду. – Как такое могло прийти в голову?

– Я не собирался оставаться в живых, – огрызнулся Цзян Чэн. – Мне показалось это достаточной гарантией. И то я ошибся, как видишь.

– Я рад, что ошибся, – целитель, избегая смотреть на своего главу, принялся собирать окровавленные бинты. – Но мы ещё об этом поговорим.

Цзян Чэн мученически прикрыл глаза. Он вообще не хотел об этом говорить, но видимо придётся, иначе его сдаст Лэй Бин и допрос будет только более пристрастным. Он в который раз подумал, что слишком много позволяет некоторым из своих людей – но тут же вспомнил про завязанные по-домашнему волосы и всколыхнувшийся гнев утих.

Чжу Ду тем временем собрался и сунул ему в руки чашку с каким-то отваром. Запах был так себе, вкус тем более, но Цзян Чэн не стал это комментировать, тем более что пить хотелось. Это была первая вода за два дня.

– Пока ты спал, тобой интересовались многие, и скорее всего многие захотят поговорить теперь. Ты готов кого-то принять?

Цзян Чэн задумался. Он не хотел ни с кем говорить с одной стороны, а с другой – хотел узнать больше о том, что случилось за эти два дня.

– Главу Не и главу Лань, – наконец сказал он. – Больше никого.

– Вэй Усяня я прогонял уже три раза. Он точно явится и в четвёртый.

– Не его. Особенно не его.

Чжу Ду помог ему снова одеться – Цзян Чэн не хотел принимать помощь, он не беспомощен, в конце-то концов – но после того, как неудачное движение отозвалось в животе такой болью, что его прошиб холодный пот, смирился.

– Так лучше, – проворчал Чжу Ду, укрывая его лёгким одеялом. – Я могу оставить тебя одного или страхи целителей Цзинь не беспочвенны?

– Можешь. Даю слово.

Даже такой короткий разговор утомил его и большую часть дня Цзян Чэн провёл во сне. Несколько раз его будил Чжу Ду и заставлял что-то выпить, один раз он проснулся от громкого возмущённого голоса в коридоре, который без удивления узнал как принадлежащий Вэй Усяню, но в комнату его, к счастью, так и не пустили.

Под вечер он проснулся окончательно и чувствовал себя намного лучше – движение всё ещё причиняло боль, но сонная муть окончательно отпустила разум. Рядом с кроватью стояла курильница и он, не заостряя на этом внимания, отметил, что сейчас в ней жгли что-то иное, не то, что днём.

Дверь мягко отъехала и в комнату вошёл седовласый целитель из Цзинь, которого Цзян Чэн в последний раз видел с Лань Цзинъи, и он тут же напрягся, не желая иметь дела с посторонними, но тот только вежливо поклонился.

– Цзян-цзунчжу. Не-цзунчжу просил дать ему знать, когда вы будете готовы его принять.

– В любое время.

Он запоздало понял, что к нему вообще запрещено пускать кого бы то ни было кроме целителей и был очень за это благодарен. Он в родном-то ордене не любил, когда его видели в постели, что уж говорить про Цзинь.

Любое время настало почти сразу – наверное, Не Хуайсан ждал ответа где-то недалеко. Цзян Чэн лежал, закрыв глаза, но услышав шуршание двери и шелест одежд, посмотрел в сторону двери и увидел тихо отступающего в коридор Не Хуайсана.

– Я подумал, что вы спите, – улыбнулся он, всё-таки вошёл и закрыл за собой дверь, сразу же повесил на двери талисман. Причин доверять этому ордену у него было в разы меньше, чем у самого Цзян Чэна.

– Нет. Сколько можно…

– Дагэ так же говорил. Обычно целители отвечали «сколько потребуется».

– Их где-то этому учат, готов спорить. В каком-нибудь трактате точно есть такие строчки. Мои такие же.

– Твой вообще страшен, – Не Хуайсан улыбнулся и улыбка вышла немного хищной. – Я слышал, как он отсюда выпроваживал Вэй Усяня. Я бы не хотел попасться ему на язык.

Цзян Чэн даже пожалел немного, что этого не слышал. Чжу Ду был совсем немного их старше и хотя он больше времени проводил со своими учителями в павильонах целителей, в значительной степени можно было сказать что они росли вместе. Уход Вэй Усяня на Луаньцзан не оказал на Чжу Ду настолько же разрушительного действия как на Цзян Чэна, но удар всё же нанёс.

– Поверь мне, ты в этом прав.

– Он запретил мне приносить к тебе даже чай и я счёл разумным послушаться, насколько он страшен. Как ты сейчас? Ты очень… очень меня напугал.

– Лучше. Правда лучше. Ты мне расскажи всё-таки, как я жив остался? Я не могу сказать, что мыслил ясно тогда, но полагал, что всё рассчитал.

– Уверен, что хочешь это слышать?

– Лучше от тебя, чем от кого-то ещё.

– Хорошо… – Не Хуайсан заметно колебался, но Цзян Чэн и в самом деле предпочёл бы узнавать настолько компрометирующие вещи из уст кого-то дружественного, а не какого-нибудь Лань Ванцзи. – Тебе очень повезло. Во-первых, в том, что Лань Цзинъи выбрал ту же самую беседку чтобы скорбеть и пришёл как раз в тот момент, когда ты…

– Это любимое место Цзинь Лина, – выручил его Цзян Чэн, и тут его осенило. – Это поэтому я видел символ Лань? Я думал, мне приснилось.

– Да, и это как раз во-вторых. У мальчика оказался с собой фейерверк и он догадался его запустить. Переполошил всю Башню и меня в том числе. Я пришёл, когда там уже был Лань Ванцзи, и полагаю, он спас тебе жизнь. Ни у кого другого не хватило бы сил, потому что сколько бы он не отдавал, ты не мог их принять.

Цзян Чэна перекосило от отвращения. Быть обязанным жизнью ещё и Лань Ванцзи, потрясающе и потрясающе унизительно. Как будто мало ему было Вэй Усяня!