Глава 3. Как боги старых времен (2/2)
— Бордель? — переспросил Красный император и расхохотался так, что даже хлопнул себя по бедру. — А я-то, дурак, про воинскую доблесть перед ним распинался... Ну тогда все просто, парень. Скажи, чего хочешь, все будет твое. Кресло в Совете и так уже твое по праву.
И Лин на секунду даже всерьез задумался над предложением, но так и не смог придумать, чего же он хочет за убийство множества людей. Дом побольше и покрасивей, чем тот, в котором они с Илифией и прочими домочадцами жили сейчас? Да, он мечтал о доме с садом, около моря, и хорошо бы южнее акведука — а земля там ох какая дорогая. И о библиотеке в этом доме. Книги тоже недешевы. Илифия была бы рада большой библиотеке, да и он сам был бы рад. И, конечно, надо на что-то жить, если он все-таки уговорит Илифию продать свои злосчастные бордели... Но когда Лин станет нотарием — а он собирался выучиться на нотария по уголовным делам — все это и так у них появится, и дом, и сад. Он достаточно умен, и на требуемый взнос деньги наскребутся... Казалось абсурдным торговать смертью в обмен на библиотеку. А на что-то большее у него не хватало фантазии. Пышные дворцы? Покрытые золотом колесницы с прекрасными конями? Множество слуг? Должно быть, он действительно скучный человек.
И ведь не то чтобы Лин очень любил людей — скорее уж наоборот, — просто как-то не сходилась математика. И даже понимание, что если он сейчас скажет «нет», то из этой комнаты своими ногами скорее всего не выйдет, никак не помогало…
***
За несколько прошедших лет термы Ксенона вовсе не изменились. Все так же поднимался пар над горячей водой, льющейся из изящных труб в виде дельфинов и тритонов, все так же белели в полутьме статуи запрещенных богов, все так же кидали друг на друга украдкой взгляды мужчины и женщины.
Лин прибыл сюда в паланкине без каких-либо опознавательных знаков. Челки, как в детстве, у него теперь не было, и перед тем, как оказаться внутри купален, он обмотал голову платком, спрятав свой лоб. Тогда, в тринадцать лет, лицо Лина еще никому не было знакомо, теперь его в Бизанте знали хорошо — но, может быть, в темноте, среди пара никто не будет особенно всматриваться. Антипатр в термы за ним не последовал, но Лин успел заметить, что старик остался доволен попыткой анонимности: хоть Архонт и заявился в явно богопротивное и вводящее во грех место, люди хотя бы не станут об этом судачить. (Как будто они мало судачили о Лине и без этого). Или, возможно, Антипатр думал, что его подопечный наконец-то взялся за ум.
Или так оно и было? Может, Лин и впрямь увидел какой-то проблеск смысла во всей этой затее с переговорами — поэтому и не стал противиться Совету? Впервые за долгое время у него появилась возможность сделать что-то хорошее.
Несколько долгих часов он отмокал среди пара на втором этаже, плавал в холодных бассейнах на первом, лежал на мягких подушках, пока раб мял его спину нагретыми камнями. Когда он уже начал думать, что явился в купальни зря, рядом с ним на мраморную плиту бассейна присела черноволосая женщина.
Сколько раз он представлял себе их встречу, а теперь совсем не знал, что сказать.
— Здравствуйте… матушка.
— Так-то лучше, — откликнулась Илифия, весело сверкнув темными глазами, — а то когда я видела в письмах «мой дорогой друг и учительница», была просто вне себя.
Его приемная мать изменилась так же мало, как и бани Ксенона. Илифии уже должно было стукнуть сорок, но ее фигура, завернутая в банное покрывало, не потеряла юношеской стройности, а несколько серебристых нитей, появившихся в волосах, только добавляли ей пущую элегантность.
— Так вам передавали мои письма?
— Да, вот только толку от них?.. Ты ведь не писал ничего, кроме как «у меня все в порядке». Но что на самом деле с тобой было? Тебе ведь наверняка нелегко пришлось, дорогой мой?
С того самого момента, как он увидел Илифию, у Лина в горле стоял комок, но сейчас комок этот сделался таким огромным, что стало трудно дышать. Все его существо затопило тоской — Лину показалось, что он тонет.
«Я не подчинюсь кровавому тирану». Примерно так отказ звучал в голове Лина.
Или:
«Моя сила не будет служить убийству людей». (Хотя чему еще может служить чистая сила развоплощения?) Но все равно он представлял, как бросит эти слова в лицо Красному императору.
На самом деле все было не так. После гибели Сребробокого смелости у Лина поубавилось. Так что у него дрожали колени, и сводило живот, и говорил он вот что:
— Знаете, я что-то не уверен, что смогу… А Архонт может оставить службу? Ну, вроде как стать частным лицом?..
И:
— Да я просто не знаю, как это делать! Хоть режьте!
(Это была неправда: он знал, это знание просто было с ним всегда).
И что-то совсем уж бессвязное, сквозь сопли и слезы, когда его макали головой в бадью с водой:
— Я-а-а… по… угх… А-а…
Если бы Красный император вздумал пытать его всерьез, решимость Лина рухнула бы, наверное, в одночасье. Но до этого не дошло. Так, избивали иногда, но не покалечили, даже ни разу ничего не сломали.
Перед избиениями ему на голову всегда натягивали холщовый мешок — видимо, подручные боялись тронуть человека со знаком Архонта Мира Сего на лбу. Однажды, когда Лин, скорчившись на полу, кашлял, задыхался и пытался не блевать, это вдруг показалось ему ужасно забавным.
— Мешок… Ну ты гений… Не проще было найти пару дурачков, которые не то что про Архонта не слыхали, а даже пальцы на своих руках не сосчитают? Мешок, бля…
От очередной затрещины голова стукнулась об пол, но беззвучные рыдания все равно продолжали перемежаться полузадушенным смехом.
Илифия смотрела на Лина с теплотой и сочувствием. Ее веселые, умные, добрые глаза не знали пережитую им тьму, и не должны были узнать.
Лин с трудом взял себя в руки; он не разжимал губ, пока не смог сказать более-менее уверенно:
— Все действительно в порядке… Ну, после смерти Красного императора стало получше. — В глазах все равно предательски щипало, и Лин старался смотреть в пол, а не на Илифию. — Я не знал, что можно писать и что нет. Беспокоился за вас. Даже не знал, стоит ли приходить сегодня…
— Ну что ты, Лин, что со мной случится, — сказала Илифия с беззаботным удивлением. — Кому нужна немолодая женщина, ведущая тихую жизнь? Заведения у меня скромные, дорогу я никому не переходила, доходы — тоже не бог весть что…
— …Нелегкое у госпожи Илифии ремесло — держать бордели. Церковь такое не любит. Правда, тем, кто мне по-настоящему верен, многое позволено… И все же опасное это дельце. Где собиратели налогов и блюстители нравов не смогут подпортить жизнь, конкуренты и завистники дотянутся. Надеюсь, у вас хорошая охрана?
— Вы хотите сказать, что если я откажусь делать то, что вы мне прикажете, вы убьете Илифию?
— Мы же не варвары — убивать тех, кто ни в чем не виноват. Если же суд найдет за госпожой Илифией какой грех… тогда, конечно, дело другое. Злые языки болтают, что она молится запрещенным богам. Но это, я уверен, грязная ложь…
— …Нет… Никто не угрожал мне и не пытался испортить наши дела. — Илифия прижалась к нему, обвила его шею руками. — Бедный мой, ты вечно представляешь себе самое худшее. Ну, немудрено, представляю, что тебе пришлось пережить…
Нет, она и близко не представляет, что ему пришлось пережить, вдруг осознал Лин, и это осознание встало между ним и Илифией, как какая-то невидимая стена. Нет, эта стена всегда была там, просто он не хотел ее видеть.
— В этих шпионских играх нет никакого смысла, Лин, — продолжала Илифия. — Ты должен как-нибудь наведаться в гости. Нет, не в гости: домой. Это все еще твой дом, дорогой мой! Ну правда, никто не умрет, если Архонт повидается с семьей. Отощал-то как, смотреть страшно. И эти синяки под глазами! Они ужасно тебя портят!
Никто не умрет? Пока все считают его бесполезным пьяницей — может, и так. Да и то не факт…
Ему так давно и так много хотелось рассказать матушке, что теперь все эти несказанные слова жгли его изнутри; но он понимал — нельзя. Про Сребробокого Илифия и так должна была знать, об остальном рассказывать незачем. Чего заставлять волноваться попусту. Да и все уже позади…
— Что у вас нового, матушка? — наконец смог вытолкнуть из себя Лин. Собственный голос показался ему каким-то ржавым.
— Да в основном все по-прежнему, — задумалась Илифия. — Тот лупанарий, что на холме, пришлось закрыть, очень уж затратно. Зато тот, что в порту — процветает… Фемистокла я прогнала — он воровал деньги… Остальные наши домашние, кого ты помнишь, на месте — Тит, Одноглазый, Анна, Аристофан, Струна, Андрокл с Александром... Кое-кто новый появился — будет возможность, познакомлю, хорошие ребята. А! Недавно Белку один парень выкупил, женился.
— Это та замызганная?
— Теперь уже не замызганная, важной дамой ходит. Петр тоже выкупился. А Ксению я сама на волю отпустила, и она успела и мужа найти, и дочку родить…
— Ксения? Так она же… Ей же всего…
— Она твоя одногодка… Совсем взрослая уже. А Хвост умер, болел долго, я двух новых псов взяла… Но расскажи лучше о себе. У тебя теперь больше свободы?
— Видимости свободы, — с кривой усмешкой повторил Лин недавно подслушанные слова одного из членов Совета. — Но, может, позже будет больше и настоящей. Кажется, новая императрица непохожа на Красного императора. Я пока не понял. Она собирается…
Он запнулся, не будучи уверен, что Илифии стоит сообщать о предстоящих переговорах, но, как выяснилось, это была не такая уж тайна:
— Значит, правду говорят, что она хочет заключить мир с арья?
— Люди уже все знают?.. Мне кажется, это хорошее дело, — осторожно сказал Лин. — И довольно смелый шаг. Вряд ли он добавит императрице популярности в народе.
— Народ… Народ туп и верит любой достаточно складной байке. Народу скажешь, что белое — это черное, и они так и будут думать! — махнула рукой Илифия. — Людям ничего не нужно, кроме выпивки да зрелищ. А после смерти Красного императора все и вовсе как в бреду. Оно и понятно: закончилась эпоха, а какой будет новая — никто не знает. Плодятся какие-то невероятные слухи. Кто-то говорит, что Валерия отравила своего отца, а кто-то считает, что ее и саму давно убили и страной от ее имени правит Совет. Некоторые ждут большой войны с гаутами или Халифатом… — Она бросила быстрый взгляд на Лина, он пожал плечами: про это он во дворце ничего не слышал; осторожно сказал:
— Вряд ли Совет этого хочет… Я так понял, даже война с арья обходится очень дорого.
Илифия как-то хищно, по-волчьи усмехнулась.
— Конечно. Затратное это дело — война. Даже самая праведная, с самыми нечестивыми безбожниками... Ох уж эти люди. В голове у них только деньги… — Она покачала головой. — Словом, в Великом Городе сейчас бардак, и людям в головы вложить можно что угодно. Некоторые вообще готовятся к концу света по какому-то древнему летоисчислению. Везде какие-то происшествия, скандалы... Очнулись все городские сумасшедшие, что раньше сидели тихо.
— Да уж. Я видел эти надписи на стенах… где убивают именем Геи.
— О! Да, и они тоже… И что ты думаешь об этом? — спросила Илифия с живым интересом.
Лин пожал плечами.
— Да просто абсурд. Они призывают перевертышей убивать обычных людей без разбору, это чуть ли не всю страну, что ли, перебить? И написано чересчур театрально. «Они ломают нам крылья и ослепляют нас». Разве не пошло? Любой, кто был на казнях, и так знает, как это страшно, а на казни перевертышей хоть раз-то приходили поглазеть примерно все. Нет нужды оборачивать это в поэзию для подростков.
— Хм. Может, ты и прав, — задумчиво сказала Илифия. — Но расскажи же больше. Я вижу, ты рад поездке? Что ты будешь там делать? Кто еще едет?
— Я слышал только про каких-то Софию и Кассиодора. А меня отправляют просто потому, что я самый бесполезный человек в стране.
— О, как ты ошибаешься. Разве не очевидно — тебя хотят сделать мечом в ножнах, — усмехнулась Илифия. — Молчаливым аргументом, который поможет склонить перевертышей к нужным условиям переговоров, напомнит им о прежнем Архонте и годах, когда слава Красного императора была в зените… Добрым словом и мечом всегда можно добиться большего, чем просто добрым словом.
С этой точки зрения на свою роль в переговорах Лин не смотрел. Звучало далеко не так приятно, как мысль о том, что он будет причастен к доброму делу.
Но, по крайней мере, быть мечом в ножнах лучше, чем когда меч вынимают из ножен… наверное.
— Дорогой мой, — сказала Илифия с неподдельным сочувствием, — вспоминая обстоятельства нашей предыдущей встречи в этих термах… Сейчас-то ты наконец нашел себе кого-то по вкусу для постельных утех? Ты всегда был таким холодным, но я уверена, даже какая-нибудь симпатичная служанка заставила бы тебя немного оттаять…
Весь этот разговор Лин держал себя в руках, пытаясь держаться как примерный сын, которым Илифия всегда хотела его видеть — но сейчас у него все-таки вырвался один из тех неприятных, слегка истерических смешков, которые, как он думал, Илифия никогда не услышит. Постельные утехи? Серьезно?.. Конечно, матушка, нашел, феерически ебался в подвалах императора Валерия с утра до ночи... Так-то, конечно, у него и правда были все шансы найти там секс. Но, увы, в такой форме, что Лина после этого осталось бы только выкинуть на корм свиньям в мешке для мусора. Он все время этого боялся. Нет, обошлось.
Каким-то нечеловеческим усилием ему удалось облечь эту мысль в более мирную, хоть и тоже не без сарказма:
— Ну а то. Встретил суженую, деток нарожали…
А ведь и вправду — теперь, после смерти императора Валерия, когда у Лина стало больше свободы, он мог бы выбрать среди слуг какую-нибудь не очень страшненькую и не очень грязную девчонку, которую можно иногда зажать в углу или затащить на колени, или мальчишку, неважно, просто какую-нибудь дырку... Но теперь это казалось диким. От этой мысли ему даже не стало тошно, как порой становилось раньше от вида несчастных блядей в матушкиных борделях. Теперь это было просто что-то из совсем другого мира, к которому Лин больше не принадлежал.
Илифии его юмор не пришелся по душе, она на миг хмуро свела брови. Впрочем, ее лицо тут же разгладилось и осветилось мягкой, сочувственной улыбкой.
— Ну что ж… Уверена, все еще впереди… И все-таки, я так рада, что ты налаживаешь отношения с Советом, Лин! Ты родился под очень горькой звездой, — сказала она. — Звездам на небе не сойти со своих маршрутов, вот и все мы следуем предначертанному нам пути... Было бы прекрасно, если ты сможешь исполнить свое предназначение, не ломая свою душу.