Глава 3. Как боги старых времен (1/2)

Лин

— Мы идем на рынок, — сообщил Лин Антипатру.

Тот в ответ лишь очень скептически приподнял левую бровь — Лин втайне завидовал этому умению.

— Да, да, — сказал Лин с некоторой досадой. — Ты же всегда хотел, чтобы я выглядел пристойно. Мы едем на переговоры, ты в курсе? Да-да, ты едешь тоже, мой старый маразматический друг. Мне нужна подходящая одежда.

— В вашем распоряжении все наряды прежнего Архонта Мира Сего, и их давно уже перешили под ваши мерки. Вы бы это знали, если бы хоть раз потрудились облачиться надлежащим образом.

— Вот только дело не в мерках, дурень. Я — не он, и я должен выглядеть максимально убедительно. Мой вид определит судьбу Бизанта, если ты все еще не догоняешь.

Старик поколебался.

— Напишите распоряжения насчет тканей, нарисуйте облачение, которое хотите, вам сегодня же все доставят, а в ближайшие дни — сошьют. — Подумав, Антипатр решил внести уточнение: — Если это будет не что-то, оскорбляющее взоры людей и честь государства.

Между прочим, мысль была совсем неплоха: заказать портным Архонта Мира Сего наряд настолько непристойный, чтобы краснели даже в веселых домах матушки Илифии. Хотя, конечно, воровать идеи у выжившего из ума старика — чести мало.

— Мне нужен самый лучший шелк, из Сучжоу, что в империи Чин. И я должен видеть его своими глазами. Если ты притащишь мне тряпку, в которой я буду выглядеть как бледная крыса, я снова пошлю тебя на рынок, а потом снова и снова. А ты знаешь, сколько стоит отрез такого шелка?

Антипатр задумчиво пожевал губу.

— Я должен обсудить это с Советом, — сказал он недовольно.

После того, как Лин согласился поехать на переговоры с арья, у него действительно стало больше свободы. Точнее, видимости свободы, как уточнил кто-то из Совета, но даже это было для начала неплохо.

Они проходили мимо рулонов из Сучжоу и из Лояна, мимо струящихся белых, серебристых, черных, как все грехи Великого Города, тканей; мимо шелков цвета неба, цвета жухлой зимней травы, цвета молодых, едва успевших распуститься весенних листьев… Лин отвергал все. Он ждал.

Точнее, не то чтобы он ждал чего-то определенного. Он лишь надеялся, что пышное появление Архонта Мира Сего на рынке привлечет достаточно зевак, чтобы об этом быстро сообщили куда надо.

Что, может быть, ему подадут какую-нибудь весточку.

И, действительно, когда их процессия (сам Лин, Антипатр и пятеро атлетичных парней, которым предстояло нести над Архонтом зонт от солнца, а потом — будущие покупки, а также охранять Лина и одновременно следить, чтобы он никуда не сбежал, — но в первую очередь они были нужны потому, что такому знатному лицу негоже было находиться на людях в присутствии меньшего количества рабов) натолкнулась на целую толпу каких-то монголов и застряла в ней, Лина пихнул в бок острым локтем пробивавшийся сквозь ту же толчею паренек на несколько лет младше его самого.

— Ох, простите, уважаемый господин, — сипло сказал мальчишка, не поднимая глаз на Лина, — не сердитесь на вашего покорного слугу, у него завтра тринадцатый день рождения.

Это, конечно, могла быть и случайность, но оттарабанив все это, парень быстро, остро взглянул Лину в лицо — расслышал ли? — и, не выказав ни малейшего удивления, что «уважаемый господин» носит на лбу знак Архонта Мира Сего, тут же с потрясающей ловкостью просочился сквозь монголов и скрылся.

Сердце в груди Лина взволнованно бухнуло. Тринадцатый день рождения, значит. Он надеялся, он понял все правильно.

Пройдя еще пару рядов с тканями, Лин остановился. Перед ним колыхалась волна шелка чистого, благородного, пышущего жизнью алого цвета, без базарных примесей розового или рыжего. Это, без сомнения, был именно тот цвет, который сделает из него бледную крысу, но это могло быть на свой лад интересно.

Есть два вида крови: одна — медленная, темная и тягучая, другая — светлая, толчками вырывающаяся из тела. Если пурпур императрицы Валерии напомнил ему первую, то этот алый шелк точно повторял цвет второй.

— Беру вот это, — сказал Лин Антипатру. — А завтра я желаю провести весь день в банях.

Как ни странно, бани вызвали у Антипатра меньше возражений. Возможно, он был обрадован, что его подопечный не попытался сбежать от него на рынке тканей, или что Лин в последние дни стал реже прикладываться к бутылке.

Когда Лин уточнил, что изволит отправиться не абы куда, а в имевшие скандальную славу термы Ксенона, где мужчины и женщины мылись вместе, губы старика искривились в брезгливо-презрительной усмешке — но даже тут он ничего не сказал, очевидно, от «святого из борделя» он ничего другого и не ждал.

Церковь активно боролась с любыми призраками разврата и ввела во всех городских купальнях отдельные дни для мужчин и женщин. Это совершенно ничему не мешало, скорее уж наоборот — из места, где люди прежде просто получали удовольствие от жизни, собирались компаниями, пили, кто-то вел просвещенные разговоры, а кто-то незатейливо играл в кости, термы превратились в место для быстрых встреч, имевших вполне определенную цель. Однако Ксенон, кем бы он ни был, видимо, имел достаточно влияния, чтобы церковь закрывала на его заведение глаза. И как раз в банях Ксенона, как ни парадоксально, разврата было меньше, чем в других. Приемная мать Лина, госпожа Илифия, считала, что там более или менее сохранилась благородная атмосфера «старой Эллады».

***

Тринадцатый день рождения.

Именно в этот день Лин впервые в жизни оказался в термах Ксенона.

Незадолго до того он чуть не поссорился с Илифией, начав расспрашивать ее, зачем она занимается именно тем, чем занимается. По мнению Лина, женщина такого ума, образования и происхождения, как его приемная мать, могла бы найти для себя более интересное занятие, чем держать лупанарии. Илифия не стала спорить, но вскоре привела его в эти бани.

Термы Ксенона были двухэтажными: бассейны первого этажа были холодными, а поднимаясь по трубам на второй этаж, вода нагревалась и из труб на втором этаже выходила уже горячей. Большинство посетителей проводили время наверху, тут царила полутьма, горьковато, терпко пахло травами. Даже сквозь поднимавшийся всюду пар было видно, что помещения очень красивы и построил их человек далеко не бедный. Стены и своды купален были отделаны узорчатой мозаикой, повсюду стояли статуи запрещенных богов: Гермес в крылатых сандалиях, мудрая Афина с копьем и в шлеме, Артемида с луком, лучезарный улыбающийся Аполлон. Лин уже тогда, в тринадцать, знал, что за одни эти статуи владельца бань могли бросить в тюрьму.

— Ты знаешь, что эти статуи когда-то были раскрашены? — спросила его Илифия. — Сейчас от них остались одни бледные призраки, как и от самих этих богов, а ведь когда-то они дышали жизнью и силой…

Она ополоснула свои длинные черные волосы отваром трав, затем протянула кувшин Лину. Он тоже стал поливать голову. Илифия тем временем продолжала:

— Видишь, почти все боги обнажены? В старые времена это никого не смущало. Тело воспринималось людьми как высшее произведение искусства. Они поклонялись красоте и любви…

Появилась рабыня в белом хитоне, стала вытирать тело и волосы Илифии. Та держалась уверенно, ничуть не стесняясь своей наготы, как будто сама была одной из этих статуй древних богов, о которых говорила.

— Гетеры тех времен не были похожи на нынешних шлюх на вонючих подстилках, над которыми пыхтят потные импотенты. То были образованнейшие женщины своего времени. Они разбирались в философии, искусстве, сами писали стихи, прекрасно танцевали и музицировали. Они вдохновляли скульпторов и поэтов. Они даже не обязательно торговали телом — к ним приходили за радостью, за утешением, за мудрой беседой. И за красотой, конечно… Вся жизнь тогда была праздником красоты и поэзии...

Рабыня накинула на плечи Илифии покрывало. Лин заметил, что несколько мужчин в купальне при этом отвели глаза от скрывшейся под тканью тяжелой, полной груди, плоского живота и крутых бедер с явным сожалением. Его приемная мать всегда привлекала взгляды, хотя, казалось, не старалась никому понравиться. Большинство жительниц Великого Города берегли свою кожу от солнца, красили глаза и губы, волосы золотили хной или высветляли лимонным соком, некоторые даже носили парики; Илифия была высокой и статной, загорелой, черноволосой, и не любила никакой искусственности. Она почти не носила украшений, всегда одевалась в самого простого покроя, хоть и из дорогих тканей вещи, и они подчеркивали ее природную величественность лучше всего.

— …Но когда новые боги сменяют старых, — сказала Илифия, — последние всегда превращаются в воплощения зла. Такое бывало и прежде…

— Я читал об этом у Гераклита из Александрии, — откликнулся Лин. — Давным-давно, еще до запрещенных богов, люди молились Богине-Матери с тремя ликами, воплощающими мудрость, красоту и плодородие, а позже ее образ исказили до полной его противоположности — она стала Гекатой, богиней смерти, разрушения, безумия.

Илифия кивнула:

— Надо втоптать в грязь прежнее, чтобы утвердить новое. Люди не умеют иначе… А ведь боги — это не просто абстракция. Мы находим богов внутри нас самих. Боги — это весь уклад жизни. В старые времена люди были другими… Тогда они еще не потеряли половину себя, не отрезали связь со своим сердцем и духом.

— Матушка, за такие убеждения… — пробормотал Лин с испугом, быстро оглянувшись по сторонам.

— Успокойся, служители церкви не ходят в эти термы. И я ведь не сказала ни слова о том, о чем нельзя говорить. Я сказала лишь о сердце. О том, что люди стали полагаться только на разум. Они стали мелкими и расчетливыми, придумали себе бога, который подсчитывает их грехи и заслуги, как торгаш на рынке. И вместо мира истинной духовности получили мир, где все продается и покупается. Нет больше ни истинных мыслителей, ни поэтов. Посмотри, Лин, на город, в котором мы живем! Его называют Великим Городом, Вечным Городом, это сердце огромной империи. Тут столько денег, столько роскошных дворцов, сколько не найти ни в одном другом месте, столько редкостей со всего света! Сюда приходят караваны купцов из империи Чин и с севера, из Сигтуны и Альдейгьи… Но посмотри, как мало здесь театров, библиотек, собраний ученых, где люди свободно высказывали бы свои мнения. Да и мнений уже никаких нет! Главное развлечение — ипподром, где убивают животных и рабов, и даже он в последнее время чем-то не угодил церкви... Вся красота и мудрость остались в прошлом, в дряхлеющих Афинах, в захваченной арабийя Александрии. А что окружает нас сейчас? Безвкусица и тупость, угнетатели и угнетенные… Тиран, раболепные чиновники, толстомордые церковники… И даже сами угнетатели угнетены, на самом деле в этой империи нет ни одного свободного человека, все — рабы: своей трусости, жадности либо жестокости. Неужели это ради них, этих отбросов, трудились поэты, художники и ваятели древности, ради них великие философы по крупице собирали свою золотую мудрость?..

Притихший Лин переваривал речь Илифии. Он и до этого знал о ее взглядах, но не думал, не хотел думать, что ее убеждения такие страстные. И ведь она совершенно права, думал он: безвкусица и тупость, мир торгашей и рабов, мир, который ничего не стоит… Но и в прекрасный мир древних, описанный ей, он не особенно верил.

И еще больше он боялся того, к чему она подводила. Илифия ведь не просто так позвала его сюда, не просто так говорила все это?..

— …Мы живем в искаженном отражении истинного мира, того, каким мир должен быть… Живем в царстве Аида, Лин, еще не успев умереть, — сказала Илифия с глубокой болью в голосе. — Великий Город… Тьфу!.. Собрать бы всех людей, на которых этот Великий Город надел кандалы, и освободить их — так они бы снесли этот город до основания...

Пальцы Лина впились в бортик бассейна так сильно, что побелели.

— Матушка… Скажите… Вы — из них? Из этих… — сказал он почти шепотом. — Нет, не говорите. Я не хочу знать.

— А если бы я сказала — да? Что ты сделаешь? Убьешь меня? — Илифия смотрела весело и испытующе; она всегда так смотрела, и Лин слишком часто не понимал, шутит она или нет.

— Да как вы такое… Никогда!

Илифия тихо засмеялась.

— Какая радость! Я это запомню.

— Я никого и никогда не убью. Хоть я и… Я… — Он беспомощно дотронулся до своей длинной прилипшей ко лбу челки, что закрывала знак Архонта. — Никого и никогда.

— Ах, дорогой мой, бедный мой!.. — И несмотря на собственные недавние слова о том, что служителей церкви в этих банях не встретишь, Илифия понизила голос: — Скажу не лукавя, я была бы счастлива оказаться одной из них. Но чтобы стать перевертышем, недостаточно просто снять с шеи хризму. Этому учатся с самого детства, иначе это — чистое самоубийство. Я — обычный человек, но я ведь имею право мечтать? Мечтать, что колесо совершит круг, и мир вернется к прежнему... Ведь все течет, изменяется и проходит… Что же до твоего знака — прежде я думала, что это какая-то чудовищная ошибка, Лин. Сейчас думаю, что это твое испытание. В одном я уверена: ты никак не можешь быть орудием этого фальшивого, злобного Бога и этой проклятой страны. Судьба связала нас с тобой не просто так, дорогой мой, мы очень похожи. Ты бы мог быть мне родным сыном. Ты так же мыслишь, как я, у тебя тот же ум, те же мечты. Ты — это я в уменьшенном размере. Возможно, у тебя когда-нибудь получится воплотить в жизнь цели, которые мне не хватает сил воплотить самой…

— Я бы очень хотел, чтобы вы мной гордились, — взволнованно сказал Лин. — Я постараюсь вас не разочаровать… Я не знаю, что от меня требуется, но я готов… Что бы ни…

Глаза Илифии сощурились от сдерживаемого смеха. Она ласково провела пальцем по носу Лина, от переносицы к кончику.

— Готов — что?.. Дорогой мой, да ты бледный, как смерть. Неужто ты решил, что я привела тебя сюда знакомить с какими-то заговорщиками и революционерами? О, нет. — (Лин даже вздрогнул от облегчения: на секунду он именно так и решил). — Мне просто хотелось, чтобы ты увидел в этих купальнях тень мира, о котором я мечтаю, и проникся им… Ты ведь спросил, почему я держу бордели, помнишь?.. А вот почему: церковники борются со всем, что осталось от прежнего уклада. С женственностью, с мудростью, с красотой, с любой радостью существования… То, что они не могут уничтожить — они извращают. И телесная любовь теперь низведена до чего-то низменного и постыдного, и приобрела такую форму, как в борделе… И все же такие места, как мои лупанарии — или эти бани — одни из немногих, где человек может ощутить дыхание того мира, мира древних богов. Память чувства ведь сильнее всего. Здесь можно ощутить себя свободным, как боги старых времен. Побыть Аполлоном, Гераклом или Ганимедом.

Лин неуверенно кивнул, но в глубине души не согласился с матушкой. Может, гетеры древности и вдохновляли скульпторов и поэтов, но в их нынешнем неправильном, искаженном мире несколько дней назад одна из девушек Илифии повесилась в конюшне. Лин видел это противоречие, хоть пока что не вполне понимал, что именно его тут царапает. В конце концов, ему было всего двенадцать… нет, уже тринадцать лет. А может, он намеренно не хотел понимать…

Илифия оценивающе окинула Лина взглядом с ног до головы.

— Дорогой мой, ты вот-вот обгонишь меня в росте. Ты очень красив и наверняка знаешь об этом… Ты уже не ребенок. Служанки показывали мне твои испачканные простыни...

— Матушка, может, не стоит… — вспыхнул Лин, но Илифия жестом велела ему замолчать:

— Я знаю, что ты не ложишься ни с кем из рабов в наших заведениях, и вполне понимаю твое отвращение… Но, может быть, здесь, в этих термах, где все делается по доброй воле между свободными людьми, ты испытаешь больше желания?.. Я заметила, та девушка часто смотрит на тебя. И вон тот мужчина.

Лин покосился на девушку, про которую говорила Илифия. Девушкой в прямом смысле слова она вряд ли была, судя по развязности ее поведения; на ней даже не было банного покрывала, хотя большинство посетителей терм все-таки ими пользовались. Ее волосы были ненатурально-рыжими. Слишком уж кричаще. Затем Лин исподтишка рассмотрел мужчину. Прекрасно сложенный, с тонкими чертами лица, золотистой кожей и скатывающимися на плечи русыми локонами. Хорош, что тут сказать; но Лину не понравилось, как тот на него смотрит — с какой-то самоуверенной ленивой жадностью, как гурман на новый десерт…

Лин вздохнул:

— Не знаю, матушка. Что-то не хочется. Но я вовсе не думаю о телесной любви дурно. Может, в следующий раз. Или я просто слишком скучный для вашего мира древних богов…

В глубине души он понимал, что Илифия отчасти права: он перестал быть ребенком, и ему определенно хотелось… чего-то — но вот чего именно? Вот бы все действительно было так просто: сходил один раз в купальни или бордель — и вышел оттуда уже совсем другой, обновленный и, конечно же, совсем взрослый, одним махом разобравшись со всеми мучившими тебя противоречиями… Разумеется, все эти разговоры, эти купальни, едва прикрытые покрывалами разгоряченные тела волновали его — а как иначе? — но у Лина перед глазами с самого его детства было очень много, слишком много тел. И он давно знал, что ни женщины, ни щуплые мальчишки, похожие на него самого, ни атлетичные мужчины не интересуют его… как бы это сказать… сами по себе. А может, у него просто какие-то особые, замысловатые вкусы? В заведения госпожи Илифии захаживали любители самых разных забав, от вполне невинных (например, надеть на девушку упряжь, как на лошадку) до более затейливых, где в дело вступали кнуты или растягивающие тело крючья. Да нет, вряд ли. После того как он много раз проверял и переписывал суммы и вел учет услуг и посещений, все это начало казаться не то чтобы очень увлекательным и довольно противным…

После того разговора Лин еще пару раз сходил в купальни Ксенона — один, — но так ни на что и не решился. Чего-то не хватало. Чего-то важного. Он не был настолько наивен, чтобы фантазировать, что первый секс обязательно будет чем-то невероятным и вообще — любовью до гроба. Но все же он не был и чем-то совершенно пустяковым. Это был некий рубеж, и Лин не хотел переходить этот рубеж с первым встречным, вот и все. Он догадывался, что рискует потерять больше, чем приобрести.

…А потом прилетела птица, и Лин предстал перед очами Красного императора, и стало уже не до исследования собственной сексуальности.

…Император Валерий говорил что-то про воинскую честь. Про долг перед страной, про героизм, про верность короне.

Лин не мог взять в толк, неужели кто-то правда на это ведется. Он бы рассмеялся Красному императору в лицо, если бы был смелее.

Монолог оборвался на полуслове — к императору подошел один из приближенных и стал шептать ему что-то на ухо.