"Не будь ко мне жестоко" (2/2)

Между ними нависает ненавязчивая тишина. Антон нарушает её первым.

— Почему ты больше не проводишь время с друзьями?

Антон помнит, как в промежутках между учёбой Арсений не забывал уделять время своим соратникам. По этой причине они так редко виделись в квартире все те два года, что живут под одной крышей: Антон на работе, Арсений в школе, а если уроки закончились, а домашнее задание выполнено, то Арсений куда-то уходил на весь оставшийся вечер. Сейчас Попов либо работает, либо сидит дома в компании «неподходящего по статусу» Антона и даже зовёт его провести с ним выходной. Совсем не то, к чему так рвалась пылкая юношеская душа.

— Осень же. Все одноклассники разъехались по разным институтам и городам, а я остался здесь, — ответ Арсения оказывается простым и ожидаемым.

Антон мог бы догадаться и сам, если бы придавал значение числам и месяцам на календаре. Он давно потерялся во времени и пространстве, живя под куполом вакуума из работы и собственных неприглядных размышлений.

— Я не стал никуда поступать, потому что за мамой нужен присмотр, да и деньги где-то нужно брать, — голос Арсения тускнеет, становится тише. Антон тянется к радио, чтобы убавить его на минимум.

— А на кого хотел? — Арсений в ответ ведёт плечом.

— Ни на кого. Мне было важно поступить в Ленинград. То есть, уже в Санкт-Петербург. Мама предлагала на экономиста, а сам я, — Арсений прерывается на рваный выдох, — Так и не понял, кем хочу быть. И сейчас я даже завидую тем, кто смог найти себя в этой жизни. Вам, например, — он сразу же осекается, — То есть, тебе, — Арсений поворачивается в тот момент, когда Антон, шмыгая носом, усиленно трёт глаза тыльными сторонами ладоней, — Ты так рад, что я обратился к тебе на «ты»?

В голосе Арсения столько невинности, что Антон не может сдержать смешка.

— Да нет, просто лук едкий, — пока Антон увлечён попытками остановить слезоточивость, Арсений аккуратно забирает из его рук нож, споласкивает его водой и возвращает обратно.

— Перед тем, как резать лук, нож надо водой смачивать, — Антон смотрит сначала на нож, потом на Арсения и думает, чего же ещё этот парень не знает. Совет оказывается рабочим.

— Не сказал бы, что выбрал быть врачом сам. Мне тоже с этой идеей подсказали, — Антон подходит к газовой плите и высыпает мелко нарезанный лук в тонкий слой раскалённого масла, — А вот от онкологии меня многие отговаривали: утверждали, что это сложно и что я не справлюсь.

— Они так говорят потому, что кто-то им когда-то сказал, что не справятся они. А они решили, что если не смогут сами, то не смогут и другие, — Арсений говорит тоном человека, прожившего целую жизнь и повидавшего немало на своём пути, и Антон понимает, что это начало ценного умозаключения.

Он невольно превращается в слух.

— Люди любят не верить в себя. Они выстраивают вокруг себя прочный купол, в который просачиваются только самые худшие факты о них извне. И они в это верят, потому что им сложно объять все существующие о них мнения. Они скорее поверят незнакомцам, которые говорят, что они не так хороши, чем тем, кто утверждает, что они способны на многое, потому что внутри они согласны с теми, кто для них является никем. Или это просто отговорка, чтобы не проходить через тернии. Когда появляется человек, способный и готовый ради своей мечты ступить на трудную тропу, они не могут смотреть на то, как кто-то добивается успеха на поприще, который они сами закрыли для себя. Тогда они отговаривают и их. И у них это получается, потому что у тех людей такой же купол и такая же неспособность прислушиваться к себе. Получается порочный круг. Таким образом выходит, что те, кто рядом, оказываются к нам ближе, чем мы сами к себе, — пока картошка шкворчит под стеклянной крышкой, Арсений со свойственной ему философией размышляет о том, о чём сам Антон никогда бы не задумался, — И всех этих людей объединяет одно — цель, к которой они могут стремиться, но не хотят, — он смотрит прямо на Антона, и на дне его зрачков тот различает серьёзность вперемешку с холодной тоской, — А мне не к чему стремиться.

Антон как всегда не находится с ответом. Он обязательно задумается об этом перед сном, как это всегда бывает после глубоких, ранящих в самое сердце мыслей Арсения, а сейчас, пока жареная картошка пленяет разум и пустой желудок своим дурманящим ароматом, он не может придумать, что ему следует сказать. Арсению это и не нужно: он знает, что его услышали.

Они едят картошку со сковороды стоя, не удосужившись переставить её с плиты. На фоне тихо бормочет радио. За окном давно перевалило за полночь.

***

Море в октябре холодное и буйное. Оно медленно переставляет тяжёлые волны, пенится у берегов и помыкает гулкому ветру прибоем, омывающим крупные прибрежные валуны. Вокруг ни души, и Антона это не удивляет: день выдался промозглым и неприятным настолько, что даже встать с прогретого за ночь дивана оказалось непосильной задачей. Мелкий дождь моросит с самого утра, оседая на плечах и волосах влажной крошкой. Антон проводит рукой по колючим коротким волосам, лопая шарики с влагой, и ёжится от колючего ветра. Арсения это, похоже, не беспокоит. Он не обращает внимание ни на дождь, ни на пробирающий до костей ветер, довольно вышагивая вдоль кромки воды. «Сумасшедший», — говорит ему Антон, когда они выходят из подъезда без зонта. «Очаровательный», — думает он вместо этого, отмечая детский восторг в глазах юноши.

— Готов поспорить, ты никогда здесь не гулял просто так, — Антон даже не спрашивает условия спора, потому что знает, что уже проиграл. За те два года, что он источает в этом месте, он ни разу не выходил из дома просто так. Незачем: друзей у него здесь нет, коллеги остаются на уровне приятелей, а если добираться до работы и домой через пляж, то можно потерять много времени.

Проживание близ моря до сих пор вызывает в нём смешанные чувства. Антон не сразу привыкает к запаху соли, к повышенной влажности, от которой волосы его соседа вьются причудливыми волнами, к голосу крикливых чаек, но быстро свыкается с серой рутиной и белыми неживыми лицами. Врач из него получается лучше, чем человек, и не только потому, что эмпатия ему не свойственна. Антон задумывает: так уж ли не свойственна? После сближения с Арсением он всё больше стал думать о том, какие слова лучше подобрать, чтобы сообщить человеку о смертельном диагнозе, стал улыбаться более искренно, когда пациентам становится лучше, и слегка сопереживать, когда прогнозы становятся неутешительными. Но этого по-прежнему мало. Антон не ощущает в себе человека хотя бы потому, что прочувствовать окружающую природу у него получается также скверно, как и человеческие страдания. Когда Арсений мечтательно заключает, что пасмурное море по-своему прекрасно, Антон брезгливо морщит нос. Всматриваясь в отливающие металлом свинцовых туч волны, он говорит, что не видит в морях и океанах ничего красивого, потому что в воде постоянно отражается небо, создавая неоригинальную композиции, в которой один неумолимо повторяет за другим.

— В попытке выглядеть уникальными, все выглядят до смешного одинаково, — заключает он.

Арсений на его слова молчит с минуту. Антон успевает достать одиноко болтающуюся сигарету из пачки, нецензурно выругаться, когда ветер тушит дрожащее пламя спички, как Арсений прочищает горло.

— Ты мне напомнил одну сказку, которую мама мне рассказывала в детстве, — мягкий пляжный песок под ногами сменяется на мелкие камни, но Арсений продолжает вести Антона вперёд, — Давным-давно, когда на Земле был всего один пустынный материк, существовало два государства: Океания и Поднебесная. И возглавляли их два правителя: Океан и Небо соответственно. Обширный Океан перекатывался бесцветными волнами, пока Небо бесконечным чистым полотном простиралось над ним. Однажды между двумя повелителями разразился спор: чьё государство лучше. Океан утверждал, что Небо бесполезно, а его красивые закаты никому не нужны. Небо вторило, что Океан безлик и страшен, и хотя его солёные воды дают жизнь, все жители государства его боятся. Их спор заметили два отшельника: Солнце и Ветер. Они знали, что ссора двух правителей может привести к разрушительной войне, поэтому они решили помирить их. Буйный Ветер разогнал волны, тяжёлое Солнце давило сверху на небо, приближая его к Океану, и однажды высокие волны смогли коснуться невесомого полотна. Океан мгновенно окрасился слепящим голубым, а Небо разоделось причудливыми облаками. Океан стал красив, а Небо, напитавшееся влагой, смогло перенести её на сухую Землю, давая шанс зародиться новой жизни. Тогда Океан и Небо взглянули друг на друга и поняли, что всё это время в спорах не замечали главного: свои недостатки они могли восполнить друг другом. Они заключили дружественный союз, благодаря которому появились мы.

Арсений смотрит пристально и пытливо под ноги, словно пытаясь высмотреть среди крупного песка самородки золота. Антону кажется, что он что-то упускает. Разгадка крутится в голове, щиплет кончик языка, но так и остаётся не озвученной даже в мыслях. Арсений — не простой парень. Его голос, вкрадчивый и тихий, селится где-то в самых светлых уголках души, наблюдает за всем переполохом, что творится внутри, а затем вещает успокаивающим тембром то, что внутри Антона откликается протяжным эхом. В отличие от Антона, Арсений чуток и внимателен к другим людям. Он на расстоянии словно чувствует, что что-то не так, что-то поломалось, разбилось в хрустальную крошку, и пытается помочь и склеить, но так, как умеет только он: отвлечёнными разговорами ни о чём и обо всём одновременно. От этой сказки сквозит лёгкой свежестью и тяжёлым смыслом. Антон не знает, придумала её его мама или это всё пустые отговорки, но Антону она кажется более значимой, чем все теории о сотворении жизни на Земле, которые он учил в школе. Арсений с улыбкой переводит взгляд на море.

Мелкие камни под ногами сменяются тяжёлыми валунами. Антон предлагает пойти назад, но Арсений своим шилом тычет Антону в бок и говорит, что самое интересное их ждёт впереди, и подначивается пробираться по скользким камням дальше, на небольшой пригорок. Антону остаётся только поддерживать Арсения, чтобы тот не упал, и принимать его руку, когда зацепиться за влажную каменистую поверхность у того не получается. Как только они забираются на верх каменистого вала, Антону открывается живописная картина: небольшой клочок песчаного пляжа отделён от общей черты побережья мощной полукруглой стеной из гладких блестящих камней, отполированных морской водой. Вал, с которого видится пляж, спускается к нему резким склоном, на которых построили своё селение свыше десятка семей чаек. Из-за холодов большинство из них улетели в более тёплые края, а оставшиеся стараются не покидать своих гнёзд: пока одни кружатся и горланят где-то над морем, другие попарно забились в свои домики, распушили перья и сидят, вжав шеи в туловище. Арсений говорит, что вниз они не пойдут, потому что в такую погоду подняться обратно будет сложно: слишком крутой подъём и слишком влажные камни.

Они садятся прямиком на камни и какое-то время молчат, вслушиваясь в тихое урчание сонных птиц и разбивающиеся о скалы волны. Холодные солёные капли оседают на щеках и губах, стягивая кожу, но Антон не стремится их вытирать. В этом месте время, кажется, замедляет своё течение. Антон проникается ленивой атмосферой, витающей вокруг скопления гнёзд. Ему хочется остаться в этом спокойствии подольше. Чтобы никакого онкологического диспансера, вечного пьяного Савелия Анатольевича, коммунальных счетов и расписанной на месяцы вперёд зарплаты — только шумное осеннее море, жмущиеся друг к другу чайки и тёплое плечо Арсения рядом.

— Ты знал, что чайки моногамны<span class="footnote" id="fn_35229309_4"></span>? — тихий голос Арсения сливается с шумом прибоя, словно он тоже боится нарушить хрупкую минуту спокойствия. Антон смотрит на двух притеревшихся друг к другу птиц и думает, что это неудивительно. — Полюбить один раз и навсегда не каждый человек сможет, — Антон согласно кивает, но чувствовать на себе чужой взгляд не перестаёт. Когда он поворачивает голову и встречается с горящими яркой небесной синевой глазами, Арсений продолжает: — У тебя есть любимый человек?

Антон теряется.

— Я не уверен, что та любовь, про которую пишут в книгах и поют в песнях, вообще существует, — Антон переводит взгляд с глаз Арсения на море, и то теперь кажется ему блеклым и бесцветным, — В нашей реальности любовь — всего лишь сложный психический механизм, придуманный природой, чтобы люди подбирали себе партнёров, с которыми они смогут создать семью и родить сильное и способное распространить человеческий род потомство. Так проявляется закон выживания наиболее сильных и приспособленных. А все эти бабочки в животе, учащённое сердцебиение, сбитое дыхание похожи на симптомы какой-нибудь болезни, которую таковой не считают, — Антону эта тема не нравится. Говорить о ней всегда тяжело, а встретить понимание его взглядов практически невозможно. Когда Антон рассказал о своём отношении к любви Павлу Алексеевичу, тот над ним посмеялся и по-отцовски сказал, что Антон ещё слишком юн и что он просто не встретил своего человека. Но Антону уже двадцать шесть, у него потерянные амбиции и желание плыть по течению. Какая к чёрту любовь?

— Может, это и есть болезнь, — Арсений поворачивается к Антону всем корпусом, — «Любвиподобный синдром», например, — Антон усмехается, но Арсений остаётся серьёзным, — Однажды один дурак посчитал это любовью, а другие подхватили, хотя на деле все эти симптомы буквально кричат о том, что в организм попало что-то опасное. Такая влюблённость если и принесет плоды, то кислые и невкусные. Но есть другая форма любви: когда тебе хочется быть рядом с человеком просто потому, что ты чувствуешь себя рядом с ним в безопасности. Ты всецело доверяешь ему и хочешь, чтобы он испытывал то же спокойствие рядом с тобой. Ради этого человека ты готов пожертвовать своим счастьем, но если ты понимаешь, что счастье для него — это ты, то ты начинаешь следить за собой и заботиться о себе, как заботишься о нем. В этой форме отношений люди не просто дополняют друг друга. Они стараются сделать друг друга лучше, но не насильно, а невербально, просто находясь рядом и стимулируя двигаться дальше.

У Антона спирает дыхание. Арсений говорит так, словно эта мысль стала самым важным и ценным открытием в его жизни, и на минуту Антон задумывается: а что, если в его словах — истина? За те месяцы, что Антон коротает в компании Арсения, он поймал себя на мысли, что невольно доверяет каждому ему слову. Арсений выглядит как человек, который за свои восемнадцать успел увидеть и прочувствовать жизнь. Ему хочется верить. Но в вопросах любви Антон оказывается слишком консервативен: ему кажется, что видение Арсения — ничто иное, как утопия, следующая ступень эволюции, до которой современный человек никогда не достигнет. Не в этом поколении и не на их веку.

О том, что Антону с Арсением спокойно и приятно, что ему хочется об этом человеке заботиться и заставить его чувствовать себя в безопасности, когда вокруг всё рушится в щепки, он старается не думать. Это точно не то, о чём они говорят.

От морского побережья они приходят к дверям небольшой церквушки. Позолоченный колокол сияет в лучах уходящего солнца, в окнах виднеются пляшущие огоньки единичных свечей, а через приветливо открытые двери виднеются смотрящие мягким спокойствием иконы. Арсений предусмотрительно крестится перед тем, как переступить порог церкви. Антон даже не удосуживается вынуть руки из карманов.

Внутри душно и пахнет ладаном. Старушка в цветастом платке улыбается Арсению тепло, спрашивает про здоровье мамы и продаёт ему две тощие свечки. Антон никогда не понимал, как на чужой вере, к которой зачастую прибегают в тяжёлые жизненные моменты, церковь может так нагло зарабатывать. Он старательно вглядывается в названия церковных книг на прилавке, лишь бы не сталкиваться с ней глазами. Оказываться в таких местах, не чувствуя при этом от них никакого благоговения, ему всегда стыдно.

Стоя напротив одной из икон, Арсений говорит, что на него изображён Николай Чудотворец, и отдаёт одну из свечей Антону. Он наблюдает, как стоящая в кандило свеча делится своим огнём сначала с арсеньевой, а затем с его собственной свечой, и пытается прочувствовать всё таинство происходящего момента. Не получается. Он понимает, насколько это важно для Арсения, поэтому отзеркаливает все его движения, вставляя оплавленный конец свечи в кондило аккурат рядом с арсовой. Антон наблюдает, как ресницы на полуприкрытых глазах дрожат, как губы двигаются в немой молитве о здравии и думает, что это уже не поможет. Ничто их уже не спасёт.

Когда они собираются уходить, Антону кажется, что Николай Чудотворец смотрит на него с укором.

***

Вечером, когда за окном загораются уличные фонари, Антон чувствует, как в горле начинает неприятно покалывать и першить. Зонт всё же нужно было взять. Врачам появляться в больнице можно только в крепком здравии, а брать больничный из-за саднящего горла Антон пока не настроен, поэтому в ход идёт тяжёлая артиллерия в лице крепкого чая с лимоном. В дымящемся напитке помимо двух ложек сахара оказываются крошечные чаинки, просочившиеся через ситечко, подвешенное на носике заварочного чайника, от которых Антон брезгливо отплёвывается, и вялая долька лимона с косточками, пролежавшего в холодильнике несколько суток. Чай приятно согревает раздражённое горло и успокаивает душу, которая после дневных разговоров о важном так в этом нуждается. Небо, океан, любовь — всё сливается в единый симбиоз, только Антону этот набор слов больше не кажется романтичным. Он сквозит сыростью, промозглостью и холодом, откликаясь внутри Антона тяжестью и болезненностью. Ковырять кровоточащие раны по-прежнему не хочется, и чай накладывается на порезы мягким пластырем, согревая и обезболивая.

Выходя из кухни, Антон старается как можно тише шагать по скрипящим половицам, но когда он замечает тонкую полоску света между дверью и полом, останавливается. Время — двенадцатый час, а Арсений очень ревностно относится к своему режиму и очень не любит просыпаться после восьми утра. Антон прислушивается. В другой комнате слышен храп Савелия Анатольевича, в ванной звонко разбиваются о керамику капли из текущего крана, а из комнаты Арсения доносится лишь звенящая тишина. По позвоночнику пробегает неприятный холод. Он подходит к двери и костяшками свободной руки бьёт по выкрашенной белой краской дереву. Тишина. Брови непроизвольно ползут к переносице. Мысль о том, что с Арсением могло произойти что-то страшное, оказывается превыше приличия и воспитания.

Антон медленно открывает дверь, привычно скрипящую несмазанными петлями. Но вместо страшных картинок, которые уже успело подбросить воображение, он видит залитую рыжим светом комнату и Арсения, живого и здорового. Хотя насчёт последнего Антон бы несколько раз подумал, потому что Арсений лежит на полу, закинув ноги на стену и сложив руки в замок на груди. На появление постороннего человека он не реагирует, подпирая задумчивым взглядом потолок. Антон некоторое время стоит неподвижно, размышляя, стоит ли тревожить задумчивого соседа, но внутрь комнаты всё же проходит. Он ставит кружку с чаем на пол и садится на него сам, облокачиваясь спиной о стену. С этого места он может увидеть две небольшие односпальные кровати, письменный стол, заставленный книгами, платяной шкаф, пёстрый от многочисленных горшков с цветами подоконник и лицо Арсения. Антон на пробу поднимает взгляд кверху, пытаясь отыскать там созвездие Девы или разлетающуюся на осколки Андромеду, но встречает только чистый побелённый потолок.

— Ты чего так лежишь? — вопрос некоторое время остаётся без ответа, пока Арсений не сводит брови к переносице.

— Кровь от ног к голове переходит, — переводит взгляд на Антона, — Так лучше думается.

Антон скептически осматривает Арсения и невольно цепляется взглядом за щиколотки, находящиеся аккурат на уровне его глаз. Свободные домашние штаны под силой тяжести сползли вниз, оголяя обтянутые бледной кожей кости. И хотя Антон знает немало о человеческих костях и их прочности, но сейчас, осматривая ноги Арсения, он не может отделаться от вопроса: как они выдерживают на себе вес целого человека?

— О чём? — Антон с трудом отлепляет взгляд от неожиданно заинтересовавшей его части тела. Арсений снова переводит взгляд на потолок.

— О смерти.

Рано. О чьей бы смерти ни думал Арсений, для мысли о ней ещё слишком рано. Но Антон ему об этом не говорит. Вместо этого он думает, что смерть не заслуживает к себе столько внимания. Просто биологическое явление не должно занимать умы людей, терзать их души и вычленять из них животный страх. Звери навряд ли задумываются о смерти. Они делают всё возможное, чтобы её избежать, но точно не размышляют, что их ждёт после.

Антон живёт среди смерти. Он каждый день чувствует её запах в удушливом аромате медицинского спирта и медикаментов, слышит её голос в тихих молитвах и надрывном плаче, видит её в бледных лицах и пустых глазах. Для Антона смерть — просто явление. Для Арсения — целое философское учение. Поэтому Антон тактично молчит о своих мыслях и тихо говорит о своих воспоминаниях:

— Я тоже думал о том, что нас ждёт после смерти, — когда медицинского института не было в планах в помине, а счастливая жизнь улыбалась Антону лучами утреннего мурманского солнца, он тоже погружался в раздумья о наболевшей ссадине, оставившей след на всём человечестве. И хотя сейчас закалённый еженедельными смертями разум Антона не подкидывает ему пустых размышлений перед сном, воспоминания о прошлых терзаниях всплывают в голове в виде оформленных слов: — Не было такого, чтобы я хотел убить себя, но в те моменты, когда ты думаешь о том, что проверить, что будет после смерти, можно только опытным путем, по мышцам будто проходится электрический ток. От этого чувства появляется легкость во всем теле. Кажется, что по мановению мысли ты сейчас поднимешь руку, возьмешь нож и, наконец, найдёшь ответ, каково это — быть по ту сторону границы жизни. Но всегда что-то останавливает. Наверное, понимание, что вернуть ничего нельзя. И даже если жизнь после смерти существует, если те сказки про перерождение душ — правда, меня уже не будет. Как личность я просто растворюсь в чьих-то воспоминаниях. Я буду смотреть на мир другими глазами, буду думать другим голосом, по крупицам собирать нового себя. А старого уже не будет.

— Я тоже не хочу потерять себя, — Арсений скрещивает ноги и вздыхает глубоко, — Знаешь, почему люди боятся умирать?

— Почему?

— Они понимают, что так и не нашли в жизни себя.

Антон невольно цепляется взглядом за хрупкие лодыжки и чувствует, как внутри просыпается небывалая ранее нежность. Сейчас, когда Арсений с душой нараспашку говорит о смерти, его хочется спрятать от внешнего мира и вторить, что люди живут вечно, что болезней и войн не существует, а человечество живёт в вечном счастье и всегда в достатке. Но кто, как ни Антон, знает, что утопия гораздо страшнее антиутопии и неприятнее реальной жизни. Разбиваться о скалы реальности с большой высоты гораздо больнее, чем жить в них с самого начала, а переубедить человека, всю жизнь прожившего среди холодных камней, в том, что это не камни, а розовые облака, попросту невозможно.

Желание позаботиться об Арсении растёт в геометрической прогрессии, когда он говорит, что ему страшно потерять себя, но ещё страшнее себя не найти. Антон думает, что он может помочь Арсению, что он готов стать для него океаном, который снабдит небесную синеву в чужих глазах облаками и поможет им дарить жизнь другим. Только Антону солнце светит не так ярко, и хотя в беснующих волнах души изобилует вода, Антон не может поделиться ею с Арсением: тяжёлые воды не могут подняться вверх, чтобы сформировать облака. Зато Арсений умело окрашивает безжизненные серые воды Антона различными оттенками того самого рассветного неба, от которого в груди расцветают эмоции.

Антон думает, что они дополняют друг друга, как Небо и Океан в арсеньевой притче. Взаимная помощь и поддержка, желание заботиться и ощущение заботы от другого человека — это всё то, о чём Арсений уже говорил. Только говорил он о любви. Антона перемыкает. Где-то в голове всё взрывается искрами, от чего выключается рубильник и всё погружается во мрак. Антон выдыхает рвано: ему не нравится, куда его уводит поток мыслей, потому что эта цепочка, хоть и кажется логичной, совершенно точно неправильна. Это ненормально, противоестественно и дико. Антон не хочет включать свет в голове и продолжать петлять по извилистой тропе, которую он проложил себе сам. Он отводит взгляд от Арсения и зацепляется взглядом за подоконник как за спасательный круг.

— У вас много цветов, — Арсений прослеживает взгляд Антона и, повернув голову, замечает пестрящие яркими красками горшки с растениями.

— Мама любит разводить их, — на его губах расцветает мягкая улыбка, — Говорит, что это красиво.

— Никогда не видел в этом смысла.

— Красота измеряется не тем, что ты видишь, а тем, что ты от неё чувствуешь, — Антон сталкивается взглядами с Арсением, — А цветы привносят в жизнь краски.

Антон всматривается в белые фиалки и думает, что не все цветы справляются со своей задачей.

***

Елена Александровна умирает в первых числах декабря. Просто одним морозным утром во время обхода Антон видит её умиротворённое белое лицо, пытается прощупать заледеневшими руками пульс на запястье и не чувствует ничего. Ни на кончиках пальцев, ни внутри. У него не болит, когда он связывается с моргом, когда патологоанатом отправляет ему отчёт о вскрытии, когда он читает информацию о предполагаемом времени смерти и её причине, но у него неистово саднит в груди и встаёт ком в горле, когда дело доходит до оповещения о смерти родственников. Обычно этим делом занимаются постовые медсёстры, но сейчас Антон берёт эту обязанность на себя. Занесённые над дисковым номеронабирателем пальцы мелко подрагивают. Антон не хочет расстраивать Арсения, не хочет слышать его потускневший голос, но и скрывать смерть близкого человека он не может. Просто не имеет на то право. Голос Арсения по ту стороны провода настороженный и сухой, словно кто-то сверху ему уже обо всём рассказал. Сердце болезненно сжимается в груди. Разговор получается быстрым и скомканным: Арсений всё понимает с полуслова.

Последующие дни превращаются в единый поток бесконечной бюрократии и подготовки к похоронам. Антон пытается помочь Арсению и финансово, и морально. Арсений пытается держать эмоции внутри, вести себя повседневно и естественно. Антон делает вид, что у Арсения отлично получается скрывать себя настоящего, хотя и видит поселившийся в его глазах туман горькой печали и безнадёги, чувствует на духовном уровне, что Арсению тяжело, что он вот-вот надломится и рассыплется у его ног песчаной крошкой, но старается лишний раз не лезть, чтобы не сделать хуже. Он боится, что окажется тем самым детонатором, из-за которого падёт прахом всё: и их связь, и Арсений, и сам Антон. Арсений сильный, он может справиться самостоятельно с любой болью и всякой трудностью, особенно если ему не мешать. Антон не мешает, но старается быть всегда рядом. На подстраховке.

Арсений не плачет ни в момент оглашения смерти, ни по ночам и даже на похоронах ему удаётся держать лицо. Антон слышит упрекающие перешёптывания коллег и друзей Елены Александровны, которые они прячут за носовыми платками и ладонями: она делала для сына всё, а такой хороший для окружающих Арсений даже не пытается почтить память матери как следует. Антон задаётся вопросом: неужели только он видит залёгшую между бровей складку и сжатые до побеления губы? Неужели только ему открываются затянувшиеся серыми тучами радужки и плещущееся на дне зрачков печаль? Для других Арсений — бесчувственный неблагодарный сын, для Антона он — переполненный чувствами мальчишка, утративший всё в один день.

Они возвращаются в вмиг опустевшую продрогшую коммуналку замёрзшими и разбитыми: на улице весь день шёл снег. Колючий ветер разгонял снежинки, заставлял их падать быстрее и заходиться в хаотичном танце, переплетаясь друг с другом. Они врезались в нежную кожу щёк, оставляя после себя влагу и краснеющие пятна, от чего всё лицо под конец дня болело.

Арсений ведёт себя тише обычного, раздевается медленно, смотрит куда-то мимо чужих глаз и, кажется, вовсе теряется в пространстве и времени. Антон старался не мешать Арсению переживать свою боль в одиночку, но сейчас, когда всё уже позади, когда Арсению больше не о ком беспокоиться и не к чему стремиться, оставлять его одного будет непростительным поступком. Арсений уже долго варился в собственной чёрной мгле один, и дальше он сделает себе только хуже. Антон аккуратно касается чужих, неожиданно хрупких и опущенных плеч рукой и ведёт их обладателя в свою комнату. Арсений не сопротивляется.

В комнате холодно до дрожи из-за любви Антона к открытым окнам. Темноту развеивает уличный фонарь: свет в комнате Антон намеренно не включает. Он лёгким надавливанием на плечи усаживает Арсения на диван и уже было хочет уйти, чтобы поставить чайник и согреть горячим чаем отмороженные внутренности и продрогшую душу, но сталкивается с холодными пальцами на своём запястье и умоляющем взгляде. Антон садится рядом.

С минуту они сидят молча: Арсений бездумно смотрит на переполненную пепельницу на письменном столе, Антон — на выточенный, словно из мрамора древними греками, профиль. Антону нравится смотреть на мягкие тени от длинных ресниц, спадающих на всё ещё покрытые морозом щёки, на ямку на кончике носа, острую линию челюсти, покрытую лёгкой юношеской щетиной. Антон следит за тем, как Арсений тянется к забытой на столе пачке сигарет, как выуживает оттуда одну и зажимает между губ. Антону как врачу нужно взбунтовать и прочитать нотацию о вреде курения; Антону как другу следует сказать, что курение не помогает, что дым не успокаивает, а отделаться от него впоследствии будет трудно. Антон как некто больший позволяет Арсению щёлкнуть колёсиком зажигалки и замереть.

Арсений не поджигает горький табак, не втягивает едкий удушающий дым. Он крепко сжимает пластиковый корпус в руках, с усилием жмёт на кнопку и смотрит на огонь. Антон видит, как язык пламени пляшет в чужих глазах, как сигарета готова вот-вот выпасть из слабых губ и как внутри человека прорывает последнюю, самую крепкую и стойкую платину. Антон осторожно накрывает своей ладонью чужие пальцы, мягко забирает из них погасшую зажигалку и вынимает сигарету, зажимая между своими губами. Арсений, словно ведомый, поворачивает голову на очередной щелчок зажигалкой, замирает взглядом на красной точке, когда Антон втягивает горький дым, отнимая у сигареты сантиметры жизни, и шумно выдыхает, когда Антон берёт сигарету двумя пальцами и поворачивает её фильтром в сторону Арсения. Антон судорожно выпускает дым из трясущихся губ и позволяет себе наблюдать, как бледные губы обхватывают сигарету. Он не отдаёт себе отчёт в том, что он делает с Арсением и что делает в принципе. Сквозь густой полумрак он видит, как расширяется чужая грудная клетка, как сигарета теряет свои миллиметры и как сизый дым растворяется в комнате, когда Арсений заходится в надрывном кашле.

Предохранители в голове перегорают, и Антон не выдерживает. Он оставляет сигарету тлеть в пепельнице, зажигалку в складках неубранной простыни и притягивает Арсения к себе, обнимая так, чтобы дать ему шанс выбраться из нежелательной хватки. Но Арсений, вопреки всем мыслям и доводам, жмётся лбом в грудь, выдыхает судорожно и позволяет прижать себя сильнее. Плечи содрогаются в немом плаче, плотная ткань свитера делается сырой и липкой, а пальцы цепляются за Антонову спину как за выступы скалы, помогающие не упасть в глубокую и гулкую пропасть. Антон жмётся щекой к затылку, перебирает пальцами влажные пряди и пытается не думать, насколько сейчас внутри Арсения неистово громко и безжалостно больно. Антон не может представить, как пустота может разъедать внутренности, заполоняя собой каждый уголок души. Там точно холодно и тихо, там наверняка нет кислорода и сделать вдох невозможно. Арсений задыхается в собственной тягучей безнадёге, хватает воздух глотками и всё равно чувствует в лёгких тяжесть и удушье. Он плачет беззвучно, прячет лицо в складках пропахшего дымом свитера и льнёт так, словно хочет в чужом тепле спрятаться и отогреться. Как бы Антон не сжимал его в своих руках, он уверен — изглодавший холод так просто не выпустит Арсения из своих цепких челюстей.

Когда тело в руках перестаёт дрожать мелкой дрожью, а хватка на спине становится слабее, Арсений нарушает тишину сиплым глубоким голосом:

— Я обещал ей не плакать.

— Ты человек и имеешь право на эмоции, — Антон шепчет вкрадчиво, продолжая неустанно гладить Арсения по волосам, — Сдерживать их гораздо опаснее.

Арсений чуть поднимает голову и жмётся щекой к острому плечу, касаясь холодным носом разгорячённой кожи на шее. Антон замечает краем глаза покрывшееся красными пятнами лицо и невзначай прижимает губы к виску. Арсений спасительных объятий не разлепляет.

— Ты сталкивался с этим? — Антон отрицательно качает головой.

— Я работаю с умирающими людьми и родственниками умирающих. Успел насмотреться. Но сам пережить этот опыт я бы не хотел.

— Хочешь, чтобы близкие смотрели, как умираешь ты? — Антон не сдерживает лёгкого смешка.

— Я тот ещё эгоист.

Комната погружается в тишину. Она больше не давит вакуумом на барабанные перепонки, накрывает спокойствием и отрешённостью как пуховым одеялом. Антон успевает впасть в колышущуюся дрёму и вздрагивает, когда Арсений вновь подаёт слабый голос.

— Слушай, а ведь это был непрямой поцелуй.

Антон хмурит брови и даже приподнимает голову, чтобы посмотреть, не говорит ли Арсений во сне, но натыкается только на его макушку. Когда он понимает, что Арсений имеет в виду, он откидывается назад и вздыхает обречённо.

— Только ты не начинай.

На этот раз голову поднимает Арсений. Антон чувствует, как обдаёт холодом и лёгкостью освободившееся плечо.

— Не начинать? — Антон в ответ лениво мычит и разлепляет веки.

— Я мужчина, ты тоже мужчина. Я ещё в школе наслушался подобных шуток. Никогда не понимал, что с этими детьми не так, — Антон не хочет продолжать этот диалог, но он понимает, что это один из немногих способов, которые могут позволить Арсению отвлечься.

— Но ведь его принял я.

В голове коротит, замыкает, взрывается искрами, отдавая болью в затылок. Антон мягко жмёт рукой на голову Арсения, укладывая его голову обратно на плечо.

— Спи.

Они засыпают на узком диване в одежде, когда выключают уличное освещение.

***

Третья зима в этих краях для Антона оказывается кусачей и морозной. Тёплые свитера не спасают от перебоев с отоплением, горячий чай уже течёт по венам вместо крови, а спать вдвоём под пуховым одеялом кажется, необходимостью, а не прихотью. Жизнь постепенно возвращается в привычную колею: Арсений начинает говорить чаще и громче, возвращается на работу в круглосуточный и больше не смотрит в сторону Антоновых сигарет так, словно в них заключена тайна его жизни. О прожитом напоминает одно: после смерти матери Арсений практически перестал ночевать в своей комнате. Антону не жалко поделить узкое пространство дивана: так теплее гораздо, особенно в комнате с плохо утеплёнными окнами. Он быстро привыкает просыпаться по утрам не один, аккуратно снимать с себя не свои руки и ноги и выключать будильник до того, как тот прозвенит. Он даже делает дубликат ключей от своей комнаты, чтобы во время его суточных дежурств Арсений имел возможность попасть к нему в комнату. Антон до сих пор не знает, коротает ли Арсений одинокие ночи у него, но когда Антон вручал ему этот подарок, Арсений смотрел на него с такой искренней и преданной благодарностью, что Антон для себя решил: ради таких моментов заботиться об Арсении необходимо.

Новый год они встречают втроём: Антон, Арсений и кастрюля с оливье. Савелий Анатольевич уходит из дома утром уже нулевой, Антон не может уехать к родителям, потому что первого января у него сутки, а Арсению ехать просто-напросто некуда. Они нарезают в четыре руки оливье под новогодние песни, струящиеся из радио, а бой курантов встречают с ложками, наполненными салатом. По предложению Арсения съедают их на брудершафт, запивая бокалами с шампанским и их сгоревшими желаниями.

Накануне тридцать первого декабря они договариваются, что ничего алкогольного покупать не станут: Арсений, проживший всю свою сознательную жизнь по соседству с алкоголиком, не переносит даже его запах, а для Антона этот праздник давно утратил значимость. Да и с похмелья идти на работу будет не самой лучшей идеей. Но на шампанское они всё же скидываются. Традиция же. Антон, не верящий в силу звёзд и магию времени, подпаливает пустой клочок бумажки, просто чтобы поддержать Арсения. Когда струящаяся мелкими пузырями жидкость покидает стенки бокалов, Арсений интересуется, что же загадал Антон. Тому остаётся только беспечно улыбнуться и сказать, что пожелал, чтобы все люди были здоровы. На встречный вопрос Арсений с ехидством отвечает, что если он расскажет, то желание не сбудется. Антон усмехается.

В эту ночь они ложатся спать ближе к двум ночи. Сначала они слушают по радио голубой огонёк, едят оливье и медленно подливают в бокалы шампанское. Когда кровь приливает к щекам, а тело кажется лёгким и невесомым, Арсений предлагает потанцевать. Антон на его предложение допивает остатки шампанского в бокале и со скрипом от табуретки поднимается на ноги. Они медленно переваливаются с ноги на ногу, кружась вокруг одной оси, под «Белый снег» Пугачёвой, согреваясь в объятиях друг друга: где-то произошёл очередной прорыв, отчего отключили и горячую воду, и отопление.

От шампанского невозможно опьянеть настолько, чтобы валиться с ног, но они держатся друг за друга так, будто вот-вот упадут. Они точно топчутся на краю пропасти, глубокой, тёмной и гулкой. Кажется, отпусти Антон сейчас Арсения, и он полетит вниз, в самую пучину. Там обязательно будет осляпляюще темно, оглушающе тихо и до выступающего пота холодно. Там не будет ничего и в то же время всё то, чего так боялся Антон, — одиночество. Оно будет медленно подъедать его остатки, и что самое страшное — там ему точно не будет больно.

Антон к этому не готов. Он только-только выкарабкался из собственной пучины на блёклый свет, привык кружиться вокруг одинокой лампочки мотыльком и надеяться, что этот свет однажды спасёт его. Поэтому он крепче сжимает Арсения в объятиях и надеяться, что в этом году всё будет иначе и для него, и для Арсения. Для них обоих.

В размеренном спокойствии и в невесомой надежде, что новый век станет для них лучшим началом новой жизни, они не замечают, как щёлкает дверной замок и как в доску пьяный Савелий Анатольевич вваливается на кухню. Он наклоняется и заглядывает под стол, смахивая с его поверхности испачканные в майонезе ложки, и достаёт оттуда пластиковую бутылку с водой. Когда он припадает к ней губами, Арсений брезгливо фыркает, но молчит. Наблюдая, как струйки стекают по спутанной бороде, Антон вспоминает, что вода в этой бутылке — святая, и освещать её ходила ещё Елена Александровна. От этого даже Антону становится не по себе.

После слов Савелия Анатольевича о том, что «огонёк в этом году действительно получился голубым», радио затихает, а Антон с Арсением принимают взрослое взвешенное решение пойти спать. Всю последующую ночь Антона терзают брошенные вскользь слова соседа, заседая намертво в черепной коробке.

Наутро он об этом не вспоминает.

Рутина поглощает их с головой. Когда зима сменяется цветущей весной, а за ней следует благоухающее цветами и морским бризом лето, Антон думает, что жизнь наладилась. Он по-прежнему каждый день выносит смертные приговоры и пытается успокоить безнадёжных в том, что верить в лучшее нужно всегда. У самого Антона это стало получаться гораздо лучше.

Дома его часто встречает Арсений. За месяцы их плотного общения он стал для Антона кем-то родным, при встрече с которым в груди разливается тепло. Дом действительно становится домом. Арсений приобщает Антона к книгам, читая каждый день перед сном новенькую найденную в библиотеке книгу. Антон посвящает Арсения в тонкости человеческого организма. Особенно Арсению нравится высматривать латинские названия частей сердца. Льющееся из радио «прекрасное далёко» кажется не таким уж далёким.

В конце июня Арсений говорит, что планирует поступать в институт. Он говорит, что всё это время, пока Антон был на работе, а у него самого выходной, он готовился к вступительным экзаменам. У Антона от этой новости земля не рассыпается в труху под ногами и свет клином не сходится, разве что в груди ноет неприятно, но это чувство Антон быстро выкуривает сигаретным дымом. Арсений заслуживает большего. В самом деле, Арсений заслуживает всего этого бренного мира и чуточку больше. Антон уверен, что Арсений сможет поступить на этого своего экономиста, закончить институт с отличием и стать успешным специалистом. Антон говорит, что поддерживает решение Арсения и даже готов помочь тому с переездом. Арсений в ответ отказывается, но улыбается тепло. Антона немного попускает.

Когда билеты в один конец уже куплены, вещи собраны, а до отъезда остаётся один день, Арсений зовёт Антона в последний раз прогуляться по пляжу. Солнце печёт нещадно, влажный воздух обжигает лёгкие, а прогретый за день песок — оголённые ступни. Антон не спрашивает, куда они идут: сейчас это не имеет значения. В эту минуту ничего не имеет смысла, кроме того, что устоявшийся уклад жизни рушится. Антон слишком привык к Арсению, к его постоянному присутствию рядом, к его тихому дыханию в ухо во время сна и к совместным ужинам на рыжеющей от одинокой лампочки накаливания кухне. Антону кажется, что до этого он никогда так сильно не привязывался к человеку. Антон уже предвкушает одинокие ночи, холодный неразобранный диван и пьяное гудение Савелия Анатольевича вместо тихого радио. Арсению о своем урагане он не говорит: он не виноват, что поселился в чужом сердце настолько прочно, что не вывести скипидаром. Вместо этого Антон спрашивает, почему вместо горячо любимого Санкт-Петербурга Арсений выбрал Архангельск. За то время, что они прожили рука об руку, Антон понял, что Арсений — человек простой и очевидный, поэтому ответ не удивляет вовсе. Архангельск ближе, да и поступить туда проще, а Петербург может его и не принять. Антон никогда не был в северной столице, но убеждает Арсения с уверенностью: его приняли бы в любом уголке мира.

Колыбель чаек, как ласково называет это место Арсений, встречает их звонким гоготом и петляющими птичьими танцами. Сегодня они позволяют себе спуститься к воде и сесть на разгорячённые от нежных солнечных касаний камни. Тишина, окутавшая их маленькое убежище мягким туманом, лёгкая и приятная.

Говорить больше не хочется: за последние полгода они наговорись достаточно, чтобы сейчас спокойно сидеть на каменистом берегу и всматриваться в чудные пируэты чаек. Вот птица срывается с вершины вала, взмывает в небесную безоблачную синеву, кружится вокруг своих собратьев и складывает крылья. Её тело мёртвым грузом падает вниз, разбиваясь о перекатывающиеся солёные волны. Антон, наблюдая за чудным явлением природы, поддаётся вперёд.

— Говорят, что чайки улетают в море умирать, — Антон отрывает взгляд от расходящихся по воде кругам и смотрит в голубые глаза напротив, — Но не все из них падают в воду из-за этого, — Арсений кивает подбородком в сторону места происшествия, и Антон вынужден посмотреть туда вновь. Чайка, только что упавшая с небесной высоты замертво, взлетает ввысь. В её клюве Антон успевает заметить рыбий хвост. Улыбка трогает губы.

— Иногда банан — это просто банан, да? — Арсений одаривает его непонимающим взглядом, и Антон со смешком отмахивается, прося не забивать голову. В самом деле — сейчас он тот, кто пытается нелепыми шутками выкурить из своей головы мысли о неизбежном.

Они сидят в пристанище чаек весь вечер, изредка перекидываясь короткими фразами. В это мгновенье Антону хочется, чтобы время остановилось, чтобы этот день никогда не закончился, и тепло от коленки Арсения, которой он прижимается к его собственной, никогда не исчезнет. Но солнечный диск начинает опускаться ниже, небо окрашивается в рыжие и розовые оттенки, а где-то за каменной стеной становятся слышны детские крики и смех. Антон смотрит на Арсения вопросительно, а тот только пожимает плечами и говорит, что сюда они точно не заберутся.

Антон вслушивается в юные голоса и думает, что этим мальчишкам и девчонкам ещё так далеко до суровой и разбивающей о скалы реальности. У них сейчас самая беззаботная пора: лето, каникулы и отсутствие отягощающих обязательств за спиной. У Антона по-прежнему завтра новые пациенты, старые диагнозы и тянущая пустота за грудиной.

Антон смотрит на Арсения исподтишка, всматривается в выученные наизусть родинки на щеке и думает, как так вообще получилось. На друзей так не смотрят, как Антон смотрит на Арсения. У людей, к которым испытывают родственные чувства, не знают расположение родинок на теле и ритм их сердцебиения, когда они спят. К таким, как Арсений, такие, как Антон, относятся иначе. На них смотрят по-другому, к ним чувствуют что-то более простое и понятное. Антон привык думать, что Арсений стал ему как брат. Но сердце привыкло вторить, что всё не так очевидно. Такие, как Антон, о таких, как Арсений, заботиться должны иначе, позволять — меньше, а думать — реже. А у Антона всё пошло наперекосяк, только когда и в чём — он не понимает. Когда он успел так потонуть в небесных океанах чужих глазах и что ему делать дальше?

Антон заметил за собой, что он тоже человек простой и ответ у него всегда один — плыть по течению. Поэтому, когда кто-то из ребятишек предлагает поиграть в «море волнуется», а Арсений встречается с ним глазами, он не пытается отвести взгляд и сделать вид, что не рассматривал его последнюю минуту. Будь что будет.

«Море волнуется — раз».

Детский голос тонет в шуме моря. Солёная влага, отлетевшая от разбившихся о валуны волн, оседает на щеках вместе с пытливым взглядом голубых глазах.

«Море волнуется — два».

Влажное дыхание отглаживает разгорячённую кожу. По телу разбегаются мурашки, и Антон сжимает в пальцах небольшой гладкий камешек крепче. Он смотрит в упор. Арсений, кажется, воспринимает его радужку за зелёный сигнал.

«Море волнуется — три».

Антон поддаётся навстречу. Арсений сталкивается с его щекой своей, задевая губами уголок чужих губ. Словно невзначай, словно это ветер качнул его тело своим порывом и привёл к случайному стечению обстоятельств. Антон понимает, что Арсений даёт ему шанс отстраниться, как тогда Антон позволил ему отпрянуть от объятий. Даёт им шанс на что-то большее. Антон закрывает глаза.

«Морская фигура на месте замри!»

Губы Арсения сладкие от соли, а горячее дыхание охлаждает разум. Антон целовался за свою буйную молодость не один раз, но сейчас он ощущает себя тем самым двенадцатилетним подростком, который наконец-то дорвался до запретного плода.

Целовать Арсения оказывается на удивление приятно. От его нежных губ и колючей кожи на щеке внутри что-то трепещет и щекочет. Одурманивает и пленяет. Поцелуй выходит медленным и тягучим, как свежесваренная сгущёнка из детства: попробуешь раз и уже не можешь остановиться. Арсений цепляется за плечи Антона, льнёт ближе, но целует по-прежнему томительно и неспешно, словно пробует новый вкус карамели из ларька у пешеходного.

Хочется продлить это мгновение, утопиться в этих чувствах и возродиться вновь, чтобы ещё и ещё. Но воздух в лёгких заканчивается, а дети начинают играть уже по второму кругу. Арсений жмётся к его лбу своим, облизывает покрасневшие губы и зажмуривает глаза. Антон кладёт ладонь на его шею и уже знакомым движением зарывается пальцами в волосы. Дышать получается через раз, рваные выдохи смешиваются и опаляются кожу, но это сейчас неважно.

Только эйфория от приятно растекающегося по венам чувства проходит, и в голову начинают лезть непрошеные мысли. Их настолько много и они кажутся такими неправильными, что Антон произносит на выдохе:

— Я не из этих, — Арсений в ответ фыркает и отстраняется.

— Умеешь же ты испортить момент, — он по-прежнему держится за чужие плечи, улыбается уголками губ, и Антон замирает на них глазами. Руку с арсеньевой шеи он так и не убирает. — Разве тебя должно волновать, из «этих» ты или из «тех», когда в тебе горит пожар? Если ты не можешь дать своим чувствам название сейчас, то это нормально. В этом и нет необходимости, — Арсений обхватывает ладонями лицо Антона с такой нежностью, что тому начинает казаться, что Попов пытается применить к нему гипноз. Только зачем, если он уже приворожён. — Сейчас ты просто мужчина, которому захотелось поцеловать другого мужчину. Завтра ты можешь сказать, что это было помешательство, а через три года — самое светлое чувство, которое ты только испытывал. Но сейчас — это не завтра и не через три года. Сейчас — это сейчас.

Голос Арсения действует на Антона как мантра. Все скверные мысли забиваются в тёмные углы и замолкают, оставляя место для лёгкой необременяющей пустоты.

Арсений прав: сейчас Антону хочется взять от последних мгновений всё. И он готов пожертвовать будущим спокойствием, чтобы насладиться вкусом настоящего.

Утро встречает их хмурым небом и тянущим чувством где-то в груди. Они прощаются на пороге квартиры: Антону нужно на работу, а до поезда Арсения ещё не скоро. Объятия получаются крепкими, с привкусом горечи и тоски. Антон желает удачной дороги и просит хотя бы иногда кидать ему весточку. Арсений говорит, что сделает это в первую очередь, как сойдёт с перрон.

Когда Антон уже было закрывает за собой входную дверь, Арсений его окликает:

— Антон.

— Что?

— До встречи?

Антон надеется, что когда-нибудь их пути снова пересекутся.

Антон думает, что встретиться вновь им будет не суждено.

Антон говорит:

— Конечно.

Когда он возвращается домой после смены, квартира встречает его звенящей тишиной и уже въевшимся в стены запахом перегара и дешёвых антоновых сигарет. Комната Арсения закрыта на ключ, а в его собственной поселяется гулкая пустота вперемешку с вечерней прохладой. Окно привычно открыто, диван убран, пепельница вычищена от окурков, а справочник по анатомии лежит не там, где Антон оставлял его в последний раз. В нём он находит закладку из обрывка тетрадного листа в клетку, а на заложенной странице изображение с внутренним строением сердца. Где-то между левым желудочком и выходящей из него аорты лежит цветок. Антон касается пальцами нежных, ещё свежих лепестков белой фиалки и улыбается.

Солнце катится за границу горизонта. Сегодня у Арсения начинается новый день. Завтра у Антона продолжится старая жизнь.