"Не будь ко мне жестоко" (1/2)

Антона тошнит. Ему кажется, что в далёком детстве родители посадили его на пластикового коня, сказали контролёру пустить в движение карусель и ушли за сахарной ватой, потерявшись в безликой и взбудораженной толпе. Из года в год он безостановочно крутится вокруг одной оси: лето сменяется зимой, детские лица — взрослыми, надрывный плач — беззаботный смех; даже сам Антон, длинные конечности которого уже не помещаются на потрёпанном пони, меняется. А карусель всё крутится и крутится, с каждым годом ускоряя свой темп.

Его жизнь давно превратилась в заскорузлую рутину, из которой выбираться совершенно не хочется. Антон неоднократно со скорбью поправляет себя: ему просто не хочется бултыхаться в топком болоте, медленно погружаясь в липкую и холодную трясину, ставшую родным домом для его угасающей души. Почти каждый день он вынужден просыпаться засветло, идти через пробирающий прохладой утренний бриз в онкологический диспансер и бороться там за тлеющие жизни людей. Старушка Смерть, в чьих костлявых пальцах добивают последний ритм ослабленные болезнью сердца, тихо посмеивается над ним каждый раз, когда он проигрывает неравную борьбу, и этот смех сливается с отголосками детского хохота из далёкого прошлого, создавая унылую похоронную песнь в его голове. В такие моменты Антон смотрит в покрытое разводами зеркало ординаторской просто чтобы убедиться: он всё ещё жив и эта песня предназначена не ему.

Во время учёбы в медицинском ему неоднократно говорили: у каждого врача будет своё кладбище. Антон понимает, что ему жаловаться грех: многие отговаривали его идти в онкологию, предупреждали, что работать со смертельно больными будет сложно, но Антон предпочёл закрыть уши руками и спеть нелепую песню, чтобы не слышать настойчивые голоса преподавателей и однокрусников. Он свято верил, что чужая смерть его не пугает, и прислушиваться к себе он всегда умел.

Антон готов встречать смерть каждого из своих пациентов. Он ежедневно слышит звенящий крик и тихие молитвы, видит мокрые наволочки и безжизненные взгляды, работает в нескончаемой суете и витающем в воздухе смиренном спокойствии. Порой Антону даже жаль, что ничего из этого не откликается в нём так, как задевает милосердных медсестёр и чуткого Павла Алексеевича, главного врача онкологического диспансера, душа которого болит за каждого страдающего мученика.

Антону тяжело от того, что в его груди звенит пустота, что в зеркале в ответ на него смотрят такие же пустые глаза, а в голове гудит постоянная усталость вперемешку с обречённостью. Даже размеренный шелест моря, на побережье которого расположено учреждение, не успокаивает. Работа врачом забирает крошечные остатки сил, а плата за такой титанический труд остаётся мизерной. Антон продолжает изо дня в день крутиться на своём добром коне, покрытом слоем облупленной краски, улыбаться каждому новому пациенту, вписывать в истории болезней новую «-ому»<span class="footnote" id="fn_35229309_0"></span> и говорить утешающую ложь, увеличивая дозу лекарств. Антон старается соответствовать статусу хорошего врача-онколога, и добродушные старушки говорят, что у него это получается. Он никогда никому не расскажет, что все могилы за его плечами безымянные.

Очередной день сурка начинается со слепящего утреннего солнца, пробивающегося через неплотно закрытые шторы, и сотрясающего комнату грохота. На полу в прихожей Антон находит кряхтящего в тщетных попытках подняться ненаглядного соседа, который способен удивить сожителей по коммунальной квартире равзе что трезвым взглядом и отсутствием резких запахов от одежды. Но сегодня не праздник, а Савелий Анатольевич делать сюрпризы не охотник, поэтому в очередной раз собирает сонно хлопающих глазами соседей на свой концерт одного пьяного актёра в коридоре. Антон с трудом душит позыв попричитать о том, что Анатольичу впору спускаться на горьковское дно, как сбоку жалобно скрипит дверь, являя миру растрёпанную чёрную макушку и помятое юношеское лицо. Антон приветствует его утрированно усталым взглядом.

— С добрым утром, — голос сквозит ничем не прикрытой иронией. Антон замечает, как едва разлепляющий глаза подросток облизывает губы и вот-вот хочет что-то сказать, но в ответ на своё приветствие Шастун слышит только пьяное бульканье где-то под ногами и вклинившееся в утреннюю тишину размеренное гудение холодильника с кухни. Антон на мгновение возносит глаза к потолку, но ожидаемо встречает не светлый лик спасителя, а лишь посеревший от времени потрескавшийся меловой потолок. Тяжёлый вздох сквозит обречённостью и отдаёт горечью на корне языка — в этом богом забытом месте им уже никто не поможет. Не дав своему молодому соседу опомниться, он кивает головой в сторону распластавшейся по линолеуму туши. — Поможешь?

Впервые Антон попал в стены этой коммунальной квартиры два года назад, и с тех пор уклад её жизни нисколько не поменялся. Заходя в дом со свежего, пропитанного солью, уличного воздуха, первое, что его встречает, — бьющий в нос резких запах перегара вперемешку со сладостным сердцу ароматом домашней еды. И хотя мама Антона находится в сотнях километрах, его соседка, Елена Александровна, в своё время радушно приняла его в свою семью как второго сына.

Когда Антон возвращается утром с ночных смен с единственным желанием уснуть как можно скорее, Елена Александровна, знающая, что за всю ночь он и крошки в рот не взял, заставляет его сначала позавтракать, приговаривая с теплым смехом: «Чтобы щёки после сна были розовыми, они должны прежде всего быть». Антон некогда даже пытался сунуть в карман её домашнего халата купюру как плату за продукты, но только получил недовольный упрёк и красное пятно от деревянной ложки на лбу. Своё добродушие она объясняет тем, что негоже врачу, спасающему жизни, садить собственное здоровье. Антон тактично умалчивает, что хронический гастрит он заработал ещё в студенческие годы, когда из еды в общежитии были только лук и картошка. Ему остаётся только с благодарностью принимать её доброту и есть как можно быстрее, пока на ароматный запах не пришёл её растрёпанный ото сна сын.

Несмотря на то, что из всех квартирантов Антон по возрасту ближе к Арсению, найти с ним общий язык у него так и не получилось, хотя он даже не пытался. Арсений сформировал вокруг себя ареол идеального мальчика по соседству, который успевает и хорошо учиться, и держать себя в форме, и поддерживать хорошие отношения со всеми, и даже переводить по десятку бабушек через дорогу ежедневно и при этом никуда не опаздывать.

Антон ещё со школьной скамьи относился к таким личностям с настороженностью и некоторым презрением. Но сейчас он повзрослел, прошёл тяжёлую школу жизни и медицинскую академию и научился обращаться со всякими людьми терпимо и уважительно, даже если очень хочется заехать им по лицу. Арсению дать по лицу не хочется — больно уж жалко портить выточенные, словно из мрамора, черты лица, — но и сближаться с соседом желания не появилось. Они обмениваются дежурными приветствиями и улыбками, иногда обсуждают прошедший день скорее из правил приличия, чем из искреннего интереса, а ещё переносят бессознательное тучное тело их общего соседа из различных углов дома в его комнату, как сейчас.

Взваливая слабо сопротивляющегося мужчину на захламлённую кровать, Антон ставит в голове пометку «без динамики»<span class="footnote" id="fn_35229309_1"></span>. Этот день станет очередным томительным оборотом карусели вокруг оси жизни.

***

В онкологический диспансер люди приезжают умирать. Принося направление на госпитализацию в приёмное отделение, они словно отдают билеты в один конец. Антон ощущает себя проводником между двумя мирами каждый раз, когда вглядывается в потухшие глаза незнакомцев, забирая из холодных пальцев очередную медицинскую карту. С одной стороны, он, как человек, некогда давший клятву врача, обязан бороться за жизнь человека любой ценой. С другой стороны, очень сложно помогать больному двигаться вперёд, когда он сам уже водрузил на спину крест, готовый лечь в могилу там же, где ему выдали надорванный с одного конца билет.

В обязанности их диспансера входит наблюдение за состоянием больных и оказание необходимого лечения и паллиативной помощи, но люди всё чаще отказываются от терапии и всё реже говорят о завтрашнем дне. Антону кажется, что он заперт в душном маленьком помещении, в котором глаза слезятся не от сострадания и печали, а от запаха смрада и людской безнадёги, от которых под конец дня начинает гудеть в висках и саднить где-то в области носоглотки. Но винить простых людей у него не получается. Они не виноваты в том, что они оказались поцелованы не богом, что жизнь сыграла с ними злую шутку, врачи долгое время скрывали факт наличия рака, а сами они боятся вслух произнести это слово, потому что оно солью оседает на языке и гулом отдаётся в ушах. Каждый день Антон вынужден выслушивать наивные вопросы: «А «это» можно вылечить? Как быстро люди умирают от «этого»? Сколько мне осталось, пока «это» не убило меня?» Ему остаётся только сплёвывать солоноватый привкус на языке в раковину и прочищать уши от утреннего колокольного звона местной церквушки, повторяя вызубренные ответы из раза в раз.

По законам постсоветской медицины Антон обязан говорить только самые лучшие прогнозы и выдумывать истории о том, как на днях некий Иван Иванович добился ремиссии<span class="footnote" id="fn_35229309_2"></span> и смог выйти из стен больницы в светлое будущее. На деле из их диспансера выписываются только в трёх случаях: с заключением о смерти на руках у родственников, с желанием провести последние дни в родном доме или со стабилизированной ремиссией. Антону тяжело рассказывать людям о сказочных выздоровлениях, когда сам он чаще прощается с безнадёжными пациентами, чем с теми, кому пророчена долгая и счастливая жизнь. Врать Антон не любит, почему зачастую без страха и сомнений рассказывает больным об их диагнозе, даже если в современных реалиях это неприемлемо.

У Антона другой взгляд на право пациентов знать о своём состоянии. Заставлять людей жить в слепых надеждах и смотреть на своё здоровье через призму розовых линз кажется ему более жестоким, нежели дать человеку знать, что с ним происходит сейчас и чего ему ждать в ближайшем будущем. Павел Алексеевич называет его взгляды революционными. Антон предпочитает думать, что это навеяно простым чувством справедливости.

Несмотря на скверное утро, день проходит гораздо лучше, чем Антон предполагал изначально. Выходя из душной какофонии больничных ароматов на вечерний июньский воздух, он позволяет себе выдохнуть с облегчением: за рабочий день ни один из его пациентов не прокатился на скрипучем лифте в холодный подвал морга, а некоторые из тех, кто лежит в особо тяжёлом состоянии, даже начали чувствовать себя лучше. Антон малодушно понимает, что не может порадоваться за них искренне: он настолько заработался, что единственная состояние, сопровождающее его до самого подъезда, — усталость. Даже голод оказывается не столь сильным, сколько соблазнительная аура, исходящая от продрогшего за ночь дивана. Антон оказывается не в силах бороться с его пленяющими чарами и проваливаясь в сон сразу же, как только голова касается подушки.

Просыпается он, когда в незашторенное окно светит уличный фонарь, а стрелки настенных часов давно перевалили за полночь. Голова по-прежнему болит так, словно её использовали вместо гонга, а в животе, судя по звукам, допевает предсмертные песни кит. Антон ещё с минуту лежит неподвижно. Под руками теплятся сырые от пота и повышенной влажности простыни; потолок, залитый золотом тусклого уличного освещения, кажется таким близким, что его можно коснуться, даже не вставая с дивана; ветер из приоткрытой форточки липнет к оголённой коже и кусает до дрожи во всём теле. Антон прислушивается. Даже тишина в этом месте гулкая и раздирающая. Или это фантомные рыдания пациентов, въевшиеся на подкорку сознания? Антон пытается вычленить средь неприятного писка в ушах едва различимый шелест страниц за стеной. Не получается.

Антон ощущает себя шкодливым маленьким ребёнком, когда ему приходится преодолевать длинный коридор осторожной поступью, морщась каждый раз, когда под ногами одна за одной скрипят половицы. Чёртово пианино. Кажется, что вот-вот из комнаты выйдет его мама и пресечёт попытку сына своровать несколько ложек открытой накануне банки сгущёнки. Но в холодильнике вместо вознесённого на пьедестал лакомства стоят только бутылки дешёвого пива из ларька напротив и кастрюля с борщом. Антон знает, что Елена Александровна не будет против, если он поужинает её фирменным блюдом, но совесть вгрызается в глотку злющей собакой и заставляет стиснуть зубы. Приходится отступить.

Когда Антон закрывает холодильник, комната снова погружается во мрак, а мимолётное воспоминание из детства улетучивается вместе с сигаретным дымом, который он выпускает в приоткрытую форточку. Свежий воздух отрезвляет, сигаретный дым затуманивает разум и позволяет забыть о навязчивых мыслях о чём-то высоком и давно упущенном. В его реальности дни проходят быстрее, лето — бесцветнее, а сигареты горчат до выступающей на глазах соли. Антону порой кажется, что он сам — брусок спрессованной каменной соли, который обязательно сделает еду вкуснее, если получится соскоблить с него хотя бы щепотку. Из его реальности хочется сбежать, чтобы не задохнуться в горьком дыме из тоски ежедневной рутины.

В такие ночи, когда вся Вселенная, кажется, останавливает свой ход, даже сам Антон думает, что был бы не против что-то изменить в своём существовании. Потому что одиночество разъедает внутренности, потому что неизменность бытия сводит с ума, потому что у всех вокруг жизнь окрашена хоть какими-то эмоциями. Его однокурсники, с которыми он давно потерял связь, ещё в институтские годы обзавелись семьями. И Антон был вынужден наблюдать за их счастьем и улыбаться почти искренне, потому что в его мире нет места третьим лицам, как нет его и для вторых. Какое там счастье и родственность душ, если Антон в своей не может найти пристанище? Его пациенты, хоть и смотрят безжизненными глазами, испытывают тоску и боль утраты, и Антон завидует даже им. Потому что они чувствуют.

А у Антона внутри ничего. Глухая пустота, с которой он настолько породнился, что даже не тешит себя надеждами на то, что её можно хоть чем-то заполнить. Она резонирует с тишиной снаружи, и Антон намеренно кашляет в кулак, чтобы изменить частоту окружающего маленького мира, иначе мозг очень скоро лопнет и рассыпется стеклянной крошкой у самых ног. Антон трясёт головой, разгоняя вокруг себя дым, выпущенный из носа. Наутро ему всё это будет ненужно, как ненужно сейчас, но пока тёмный сгусток в груди, окутанный сигаретным дымом, болезненно пульсирует, Антон завидует и своим бывшим друзьям, и своим пациентам, и даже своему соседу.

Антон в обычное время не вспоминает об Арсении, будто того и вовсе не существует в его реальности, но сейчас, видя его на улице в свете ночного фонаря в классических брюках и белой рубашке, фокусируется на нем как на единственно отблеске маяка в штормящем море. Где-то на подкорке сознания Антон находит воспоминание об утреннем разговоре Арсения со своей мамой о школьном выпускном. Теперь и ему предстоит вступить во взрослую самостоятельную жизнь. Антон затягивается сильнее обычного. Ему завидно, что самые светлые моменты юности у Арсения ещё впереди, что он по-прежнему может улыбаться ярко и искренне, не стесняясь, что кто-то его за это осудит. Арсений тоже может чувствовать, и он берёт от этой возможности всё, предаваясь искренним и чистым эмоциям.

Антон подпирает кулаком щёку. Он невольно вспоминает, как два года назад при въезде в комнату в трёхкомнатной коммуналке Арсений поведал ему: «До тебя здесь жил брюзгливый дед». Антон тогда окинул нерадивого школьника тяжёлым взглядом и подумал, что этот мальчишка ещё потреплет ему нервы, но сейчас, когда он прослеживает за скрывшейся в подъезде чёрной макушкой, до него, кажется, доходит. Антону следовало сразу же проветрить помещение, протереть старый слой пыли со шкафов, а в лучшем случае и вовсе поменять мебель на новую. И хотя Антон не верит в потусторонние силы и особую энергетику помещений, сейчас он готов поверить в пророчество подростка о том, что жить в этой комнате опасно. Теперь Антон ощущает себя тем самым ворчливым дедом, который недоволен жизнью в любых её проявлениях. Только вот если тому старику невозможно было угодить, то Антон по-прежнему чувствует ровным счётом ничего. Что-то здесь не сходится. Он тушит сигарету о мятую банку из-под дешёвого кофе.

Щелчок входной двери и удивлённый взгляд Арсения отвлекают Антона от тяжёлых мыслей: видимо, сосед не ожидал увидеть кого-то бодрствующего в столь поздний час. Антон сам давится желанием сбежать в пропахшую сыростью и дымом комнату и ради приличия спрашивает про прошедший выпускной. По горящему взгляду и блаженной улыбке на чужих губах Антон понимает: день останется в сердце Арсения надолго. От того, с каким запалом и восторгом мальчишка отзывается о прошедшем событии, Антон и сам невольно улыбается. Арсений умеет заряжать своим настроением любого, и сейчас опьянённая ночным воздухом душа Антона готова поддаться зову юношеского шёпота и собственным ностальгическим воспоминаниям. Ведь когда-то Антон сам пытался распробовать вкус школьной юности точно так же, как сейчас её смакует сосед.

Арсений ставит на плиту чайник. Антон провожает плавные движения взглядом и давится желанием напомнить парнишке, что он рискует разбудить весь дом и получить за это как минимум две оплеухи: сейчас его это несильно заботит. Арсений подходит к окну и упирается локтями в свежевыбеленный подоконник. Антон повторяет за ним и смотрит в окно. Небо за крышами многоэтажек начинает светлеть.

— Твоё счастье где-то там, — зачем-то говорит Антон, всматриваясь в рыжеющую кромку на горизонте.

— Не за горами? — хмыкает под боком Арсений. Его локоть холодом опаляет предплечье Антона, но тот даже не думает отодвигаться. Просто некуда.

— Ага, — согласно мычит и через секунду добавляет, — За крышами хрущёвок.

Арсений сотрясается в беззвучном смехе, и Антон чувствует это всем телом. Они молчат с минуту, пока что Арсений не разрывает сгущающуюся тишину вновь.

— Мы хотели всем классом встретить рассвет, — он понижает голос до едва осязаемого шёпота, потому что Антон уже рядом и разговоры вполголоса теперь кажутся неуместными. У самого Антона бегут по коже мурашки не то от него, не то от холодного воздуха, окутавшего всё помещение. — Но я не пошёл. Маме нездоровится, и я хотел завтра сопроводить её в поликлинику на обследование. А для этого надо встать пораньше.

— Сегодня.

— Чего? — Антон встречается с Арсением взглядами.

— Твоё «завтра» — наше «сегодня».

Арсений непонятливо хлопает не по-мужски длинными ресницами, а потом тихо смеётся, снова смотря в окно. Дошло.

Антон давно заметил, что Елена Александровна хиреет: кожа побледнела, лицо осунулось, а лёгкие морщинки стали глубже. Он всё списывал на плохое освещение, предпочитая не лезть в чужое здоровье до тех пор, пока его об этом не попросят — это не его поле боя. Вне стен больницы заниматься врачеванием нет никакого желания. Антону хочется хоть иногда снять с себя маску молодого врача и снова стать обычным человеком. И хотя с первым справляться получается, прийти ко второму у него никак не получается. Он застревает в этой промежуточной неопределённости и никак не может найти из неё выход, петляя в темноте вплоть до начала нового рабочего дня, который начнётся уже через пару часов. Тишина, скрашиваемая тихим шипением газа, затянулась, и Антон уже было хочет окончательно разорвать её и уйти досыпать законно отведённое под это время, но Арсений решает дать их диалогу второй шанс.

— Вы знаете, почему придумали рассветы? — мечтательный вкрадчивый шёпот вводит Антона в лёгкий ступор. Сейчас он совершенно точно не хочет уходить в дебри философии, но Арсений смотрит на него в упор, так, что при всяком желании сбежать не получится. А ещё эта его чёртова привычка обращаться на «вы» к любому, кто старше него даже на год. Антон переводит взгляд на розовеющее небо и ведёт плечом.

— Почему?

— Чтобы люди могли посмотреть на них и понять, что они ещё что-то чувствуют.

Антон всегда знал, что в Арсении есть что-то чудное. Обычно таких людей называют романтиками, но Антон предпочитает думать, что они философы, пытающиеся понять, что же они на самом деле такое. Антон не любит поддаваться таким мыслям, как не любил философию в студенческие годы, но сейчас вкрадчивый шёпот заставляет его раствориться в самом себе.

Он всматривается в перьевые облака, напоминающие рыжий лисий хвост, в проступающую синеву утреннего неба и думает, что в эти минуты, когда новый день только-только зарождается, в груди должно расползаться тепло. Антону становится только тоскливо. Он начинает думать о предстоящем дне, об очередных беседах с теми, у кого жизнь уже находится на закате, и о том, что и эти сутки обязательно подойдут к своему завершению, как и следующие, как и вся предстоящая неделя, а за ней — целая жизнь. У Антона от созерцания рассвета щемит в груди и вяжет язык. Снова хочется курить, чтобы вытравить гнусные мысли из головы, чтобы не ощущать разъедающую душу тоску о том, что начало неизбежно ведёт к концу.

Антон смотрит на Арсения. Тот не сводит с него взгляда, одаривает мягкой улыбкой и, кажется, знает об Антоне что-то, до чего он сам добраться никак не может. Антона осеняет не сразу. Сейчас, когда лёгкий ветер путается в его колючих волосах, когда в носу оседает запах ночной росы, почему-то напоминающий аромат домашних пирожков, когда вкрадчивый голос соседа пытается донести до него что-то тайное и сокровенное, он в самом деле что-то чувствует. Чувствует далеко не то, что предполагал Арсений, но точно ощущает внутри себя вихрь давно позабытых эмоций. Губы трогает улыбка.

Арсений успевает снять чайник до того, как тот засвистит.

***

В суматохе нового дня Антон напрочь забывает и про тоску по иной жизни, и про ночное рандеву, разве что на душе становится необъяснимо легче, словно он смог раскрыть никому не подвластную тайну в одиночку. Улыбаться пациентам становиться проще, говорить о хороших прогнозах радостнее, но и от горькой правды, слетевшей с уст, тяжелее на душе не становится. Жизнь продолжает течь своим чередом, и Антон понимает, что эйфория от ночного снисхождения пройдёт быстро, а оттого воспринимать своё хорошее расположение духа становится труднее. Сколько бы Антону не твердили, что жить надо настоящим, он постоянно думает о будущем, теряясь в прогнозах и догадках о предстоящих событиях. Но не всё в этой жизни можно предугадать.

Когда в кабинете во время утреннего приёма Антон видит свою добродушную соседку, он сразу вспоминает и полуночная печаль, и разговор с Арсением по душам. Он наверняка сейчас сидит и ждёт в коридоре. Обычно задорная Елена Александровна держит в судорожно подрагивающих руках пузатую книжку, одетую в пёструю картонную обложку, сделанную из коробки недорогих конфет, и смотрит на Антона тем самым испуганным взглядом, в котором проблёскиваются затухающие огоньки надежды. Антон ненавидит этот взгляд. Рушить чужие надежды неприятно, а если они принадлежат породнившемуся человеку — и вовсе тошно. Когда Антон читает анализы, по давно заученному плану опрашивает симптоматику, синтезируя в голове облик знакомой картины заболевания, ему впервые хочется соврать. Наплести какую-нибудь чушь о том, что ничего страшного нет, что она будет жить ещё вдвое больше и её жизни ничего не угрожает. Но у Антона в горле встаёт вязкий ком, а в глазах чуткой Елены Александровны застывают слёзы.

— Всё плохо, Антон Андреевич?

А у Антона даже язык не поворачивается сказать, что да, плохо, что надо срочно ложиться в стационар на лечение и что это самое лечение навряд ли поможет. Он с трудом берёт себя в руки и говорит всё, как есть, разве что про эффективность терапии тактично умалчивает: он не настолько преисполнился в своих убеждениях, чтобы окончательно обнадёживать людей. Но Елене Александровне хватает и этого, чтобы дать волю эмоциям. Сквозь всхлипы и ткань носового платка она говорит, что госпитализироваться не будет и что её сын не должен ничего узнать, потому что он откажется от своей мечты ради умирающей старухи. Антон пытается найтись с утешениями, пытается уговорить её на лечение, но та остаётся непреклонной. А сам Антон не имеет права разглашать диагноз пациента без его согласия. Врачебная тайна, чёрт её дери. Поэтому он вписывает диагноз «центральный рак правого лёгкого второй степени» в медицинскую карту, выписывает рецепт на обезболивающие и лекарства, способные воздействовать на опухоль, и с тяжёлым сердцем отправляет женщину домой. Остаток дня проходит в прострации.

Когда Антон по окончании смены возвращается в стены квартиры, он нарочито старается не выходит из своей комнаты лишний раз. Почему-то встречаться с Еленой Александровной страшно, а с Арсением ещё и стыдно. Ещё ночью он говорил что-то про счастливое будущее, а к этому времени он уже вписал своей рукой диагноз, подписав смертный приговор сразу двум людям, никак перед ним не провинившимся. Эти мысли не отпускают Антона весь оставшийся вечер, и когда в голове становится от них гулко, а на сердце — скверно, часы пробивают полночь, и квартира снова погружается в сон.

В желании вытравить всю мерзкую живность, устраивающую переполох в черепной коробке, Антон прокрадывается на излюбленную кухню. Сигаретный дым немного успокаивает нервы, ледяной пол, обжигающий холодом босые ступни, отрезвляет, но нисколько не спасает от нагнетающих мыслей. Антон настолько погружается в них, что вздрагивает всем телом, когда за спиной скрипит половица. Ля минор, не иначе. Арсений со свойственной ему вежливостью извиняется за беспокойство и, в очередной раз ставя на плиту чайник, интересуется, как прошёл день. Антон отвечает уклончиво, старается не упоминать визит его матери и в целом обходясь стандартным: «Ничего необычного». Но Арсений почему-то смотрит пристальнее обычного, словно хочет прожечь насквозь и в образовавшейся дыре найти именно то, что он так хотел выведать тем будничным вопросом. Но когда желаемое оказывается вне зоны досягаемости, приходится идти ва-банк.

— Скажите, с мамой действительно всё будет хорошо?

Не рассказала. А Антону гнусно даже смотреть в глаза этому мальчишке, который старается улыбаться ему вежливо, пока сам Антон вот-вот готов плюнуть ему в душу. Он смотрит на танцующее от лёгких порывов ветра голубое газовое пламя, словно приворожённый, лишь бы не встречаться с ледяными глазами напротив. Его разрывает на части: с одной стороны, врать Арсению не хочется, но с другой — он по-прежнему повязан врачебной тайной. Но сейчас он не на службе, на нём нет белого халата, зато есть два года жизни под одной крышей и томящееся в воздухе ожидание правды. И Антон смотрит в глаза Арсению сквозь пелену темноты и говорит, как есть. Он наблюдает, как с каждым колким словом губы Арсения поджимаются, как на дне зрачков зарождается страх и как ломается ещё одна маленькая жизнь. Антону тяжко и одновременно легко без увесистого груза на плечах, Арсению больно и благодарно, потому что ему наконец-то сказали правду.

— Я понимаю, как тяжело слышать об «этом», когда оно касается близкого человека, — Антон машинально переходит на давно вызубренные слова в попытках усмирить бушующий ураган, — Но я бы хотел, чтобы ты попытался поговорить со своей мамой.

Арсений смотрит на Антона загнанным зайцем и безвольно кивает, отчего у Антона складывается впечатление, что Арсений не услышал ни единого его слова, прозвучавшего после оглашения диагноза. Но на следующий день Антон ловит их в коридоре стационара. Он здоровается с Арсением кивком, по обычаю интересуется самочувствием Елены Александровны и пытается попросить у неё взглядом прощения: он не смог выполнить её просьбу. Женщина в ответ смотрит на него с той же благодарностью, с какой смотрел Арсений накануне. Может, он сделал не такой уж и неправильный выбор.

Оформлением пациентов в стационар занимаются медсёстры, поэтому Антон, получив на руки медицинские карты новоприбывших, уходит заниматься бумажной волокитой и другими пациентами. Пробегая между палатами, он невольно цепляется взглядом за своих соседей. Антон отмечает, как осунулось за одну ночь лицо Арсения, впавшие глаза и синие круги вокруг них. Елена Александровна выглядит не лучше, разве что с завидной частотой кашляет в платок, делая свой вклад в общую симфонию отделения торакальной онкологии<span class="footnote" id="fn_35229309_3"></span>. Антон становится случайным свидетелем их нежной родственной связи. Пока всем обитателям отделения нет до них дела, Антон в мертвенно-спокойной суматохе замечает, как Арсений крепко сжимает руку матери и, наклонившись близко-близко, говорит ей что-то в самое ухо. Антон всегда знал, что семейные отношения между ними, пожалуй, самые трепетные и бескорыстные из всех тех, что ему когда-либо довелось увидеть.

Здесь, в онкологическом диспансере, больные остаются умирать в одиночестве. Многие люди привозят сюда своих родственников со всех уголков региона и оставляют на верную гибель, так никогда и не навещая их. Антон никогда не винил и их. Ему в принципе ни до кого нет дела. В поступающих людях он видит только диагноз, в общении с ними применяет полученные на парах по медицинской этике знания и свою детскую беспечность, с которой он прожил весь юношеский период. Когда тебе нужно внести свою долю в оплату коммунальных услуг, оставить деньги на питание и непредвиденные расходы, а ещё успевать копить на собственное отдельное жильё, думать о ком-то ещё не остаётся ни времени, ни сил. Пока девочки-практикантки пытаются подбить к нему клинья, он думает, стоит ли увеличивать дозу лекарства пациентке из шестой палаты и когда он успел потратить пятьсот рублей, оставленные на чёрный день. Пока все в его окружении уже обзавелись полноценными семьями, Антон на вопросы мама в момент очередного еженедельного созвона морщит нос и говорит, что ему не до этого. И не лукавит, ведь ему в самом деле до любви — целая пропасть, строить мост через которую нет ни сил, ни желания. Прежде чем к чему-то стремиться, необходимо понять, зачем это нужно. А Антону пока что и так неплохо живётся.

Когда Антон возвращается с приёма больных в отделение, всех поступивших уже распределили по палатам, а это значит, что грядёт очередной обход. Арсения с мамой он находит в седьмой палате. Всё то время, что Антон общается с другими пятью пациентками, он чувствует спиной прожигающий льдом взгляд. Тот самый, который он скорее ощущал в темноте ночной кухни, нежели видел воочию. Когда все назначения скорректированы, а самочувствие пациентов проанализировано, Антон вместе с медсестрой и своим коллегой по отделению собирается покидать палату. Останавливает его цепкая хватка таких же холодных, как и цвет глаз, пальцев.

— Можно Вас на минуту?

В коридоре Арсений выглядит непривычно нерешительным и рассеянным: поджимает губы, смотрит вроде бы в глаза, а на деле куда-то сквозь, лениво растирает ладонью плечо. Антону даже становится жаль его. За два года жизни в одной квартире Арсений, несмотря на редкие пересечения и взаимодействия, стал ему почти как родственник — очень далёкий, откуда-нибудь из-за бугра, но всё же родственник. Антону хочется его подбодрить и успокоить, чтобы тот, наконец, начал говорить и перестал тянуть кота за хвост. Всё же у Антона за суточную смену ещё есть, чем заняться.

— Антон Андреевич, — голос, сиплый и низкий, бьёт по ушам, и прежде чем продолжить, Арсению приходится прочистить горло, — У меня к Вам немного нетривиальная просьба. Я понимаю, что это противоречит уставу вашего учреждения, но я бы хотел остаться с мамой на эту ночь. В больнице.

Теперь Антон понимает, почему Арсений так долго не мог собраться с мыслями: всегда правильным мальчикам тяжело преступать закон. Но Арсений оказался из тех, кому благополучие как собственное, так и своих близких, превыше всяких правил. Антон хочет было поломать комедию и сыграть непреклонного врача, как это делает перед пациентами обычно, чтобы они не начали чувствовать вседозволенность. Но перед ним по-прежнему стоит породнившийся Арсений, а за дверью всё так же тихо кашляет его мама. Благо сегодня его ночная смена, и поэтому он сможет помочь своему соседу с его маленькой просьбой.

Антон дарит Арсению дежурную улыбку.

— Я посмотрю, что можно придумать, — Антон наблюдает, как потускневшие глаза Арсения загораются радостным облегчением, — Но есть одно условие.

Оставшийся день проходит в привычном ритме. После семи вечера, когда часы посещения больных заканчиваются, Антон сам приносит в палату Елены Александровны дополнительную порцию ужина из буфета их отделения. Арсений, явно не ожидавший такого внимания, одаривает врача яркой улыбкой и словами благодарности, пока Антон думает, что ещё одного человека в полуобморочном состоянии ему на своей смене не хватало.

Сразу после вечернего обхода, когда во всём отделении объявляют отбой, Антон уводит Арсения из палаты в ординаторскую, являющуюся его личным кабинетом на ближайшую ночь. Если бы Антон оставил Арсения в палате, тому бы пришлось спать сидя, а то и вовсе не смыкать глаз всю ночь, потому что из шести имеющихся коек заняты все, и уложить там внепланового гостя не предоставляется возможным. В ординаторской же помимо письменного стола и шкафа, забитого никому не нужной макулатурой, стоит одноместная кровать для ночных дежурантов. Антон не привык спать на смене — в онкологическом диспансере всегда надо быть начеку, — а вот таким гостям, как Арсений, она будет как раз к слову.

— Вы знали, что раньше здесь был пионерский лагерь? — когда Арсений начинает чувствовать себя в незнакомой обстановке раскрепощённее, а бумажной волокиты, которую надо оформить, в руках Антона порядком меньше, Арсений решает, что ночные откровения должны войти у них в традиционный обиход. Антон отвлекается от бумажек и поднимает взгляд на лежащего на кровати Арсения. Тот, подложив руки под голову, то ли мечтательно, то ли сонно глядит в потолок и мягко улыбается, точно витая в своих ностальгических воспоминаниях. Ставя очередную подпись, Антон отрицательно мычит.

— Неплохое место для лагеря: на окраине города, рядом море, свежий воздух, — лениво проговаривает он в попытках поддержать разговор.

— Ага. Здесь всё моё детство прошло, — Арсений поворачивается на бок так, чтобы иметь возможность наблюдать за движением каждого мускула на лице собеседника, — Я ещё помню, как лет пять назад меня должны были посвятить из октябрят в пионеры, и я должен был приехать сюда с новым званием и красивым красным галстуком. Но именно в этот год пионерское движение распустили, а лагерь закрыли. Тогда я думал, что моё детство навсегда разрушено, — он усмехается так, словно рассказывает шутку и сейчас будет её смешная кульминация. А у Антона в это время в груди неприятно ёкает, словно это в нём только что сломали маленького ребёнка, — А, оказывается, моё детство заканчивается сейчас.

На губах Арсения застывает горькая улыбка, и у Антона руки чешутся стереть её с бледного юношеского лица. Люди, теряющие самое ценное, что у них может быть, не должны так улыбаться. Не в эту минуту, когда жизнь раскалывается на «до» и «после», не в этом месте, где уже во второй раз приходится выслушивать злую шутку судьбы. Никак не Арсению, потому что у самого Антона сердце щемит от этой сказки на ночь, пока Арсений смотрит на него невинно и улыбается печально.

В который раз Антон убеждается: Арсений сильный. Он сможет проломить своим духом даже Великую Китайскую стену, если того пожелает. Он — не Антон, и от этого внутри Шастуна расцветает восторг. Он никогда не скажет об этом вслух, но он готов восхищаться выдержкой этого юного восемнадцатилетнего мальчишки так, как восхищался в студенческие годы Павловым или Сеченовым. Антон в целом не находится с тем, что ответить на чужие откровение, и кто знает, что бы его уставший за день мозг смог придумать, если бы в ординаторскую не вбежала медсестра с просьбой срочно помочь одной из пациенток.

Когда Антон возвращается, надобность придумывать ответ отпадает — Арсений уснул, свернувшись посреди кровати клубочком.

***

Дни сменяют недели, недели превращаются в месяцы, и душное и влажное лето уже поёт первыми нотками осени. Антон начинает видеться с Арсением чаще: на кухне за завтраком по утрам и в ванной за чисткой зубов перед сном, в больнице днём и перед дверьми подъезда на рассвете. Разговоры становятся дольше, а оттого ценнее для них обоих: Арсению необходимо скрашивать непредвиденное одиночество, а Антону важно, чтобы ещё один сосед не пристрастился к губительным веществам. Да и видеть эмоционально изъясняющегося Арсения гораздо приятнее, чем безжизненные серые лица в обрамлении белых стен и лекарственных ароматов.

Антон не сразу понимает, как чья-то тяжкая беда сплотила их обоих. Тот день, когда Елену Александровну положили в стационар, надломил лёд между ними, изменил прямой ход рельсов, по которым двигались их жизни. Параллельные линии пересеклись, два поезда столкнулись и поехали дальше единым составом. Если раньше Антону было проще жить в своей угрюмой комнатушке как отшельник и стараться лишний раз не нарываться на беседы по душам, то сейчас он охотно идёт на кухню, где с чашкой крепкого чая и новой историей ждёт его человек из соседней комнаты.

Арсений оказывается интересным компаньоном. Гораздо интереснее медицинских справочников и мордобоев Савелия Анатольевича со своим собутыльником в клумбе под окном. Его начитанность, умение почти в каждой ситуации процитировать классика, особенно нравятся Антону. Он уверен, что в комнате Поповых настолько всё изобилует книгами, что те используют их вместе мебели. Арсений на его предположение сначала смеётся, а потом одаривает загадочным взглядом. Антон расценивает это как согласие с его доводами.

Арсений рассказывает ему о своей подработке в круглосуточном магазине около дома, куда Антон частенько забегает за продуктами или пачкой сигарет, если те так некстати заканчиваются. Пару раз Антон даже заставал Арсения за прилавком глубокой ночью. Арсений до сих пор смеётся с лица Антона, когда Попов отказался продавать ему сигареты, потому что у последнего с собой не было паспорта. А ещё Антон понимает, насколько же Арсений начитанный. Он умудряется почти к каждой ситуации процитировать классика, всегда уверенный в правильности воспроизводимых им строк. Антона этот навык приятно удивляет. Он уверен, что в комнате Поповых настолько всё изобилует книгами, что те используют их вместо столов. Арсений на его заявление сначала смеётся, а потом одаривает загадочным взглядом. Антон расценивает его как согласие с его доводами. Изредка рассказы Арсения Антон разбавляет своими. Он вещает об интересных случаях из тех, что способен понять не углублённый в медицину мозг собеседника, упоминает о чудачествах персонала и об их страшных и не очень ошибках. О маме Арсения они говорят только в стенах больницы, стараясь абстрагироваться от болезненной реальности хотя бы на маленькой кухоньке.

Когда начинается сезон дождей, все жители побережья прощаются с жаркими летними днями до следующего года. Антон замечает, как стремительно падает общий настрой в их отделении: без солнечного света лица больных кажутся бесцветными, а под искусственным светом жужжащих люминесцентных ламп — белыми и лишёнными жизни. Мир превращается в чёрно-белое немое кино, в котором Антону досталась роль нелепого мима, пытающегося справиться с невидимыми стенами.

Он не может отделаться от мысли, что пропахшие лекарствами и солёной печалью помещения стали кладбищем для живых тел и мёртвых душ. Сам Антон никогда не был метеозависимым, но даже он ощущает тяжесть пропитанных влагой металлических туч. Низвергаясь дождевыми каплями, они давят на плечи, приковывая к холодной земле. И хотя через водяной лабиринт идётся труднее, воздух становится свежее, дышать — легче, и Антону кажется, что эти дождливые дни предвещают то ли конец, то ли начало: в любом случае дышится свободнее, потому что всё, что было, уже не имеет значения, а всё, что может случиться, ещё не так важно, а двигаться вперёд, в неизвестность, всегда оказывается труднее. Антон не хочет думать об этом. Он привык не доверять знакам судьбы.

Лениво накрапывающий дождь под конец дня превращается в непроглядную ливневую стену. Антон мысленно матерится и чертыхается от несправедливости, но всё равно пытается защититься зонтом от ветра, мокрого плаща, простуды или, ещё чего хуже, пневмонии. Подъезд встречает его привычной спирающей дыхание духотой, алкогольными испарениями и кошачьими испражнениями. Антон радуется даже этому, потому что этот шлейф, уже впитавшийся в изрисованные шаловливыми подростковыми руками, знаменует окончание дня и завершение трассы с препятствиями, которую пришлось ему пройти, чтобы, наконец, отдохнуть от изнуряющей будничности провинциального врача. Антон забирает из почтового ящика счета за коммунальные услуги, читает новую, чернеющую на зелёных стенах надпись с обзывательствами, адресованными некой Катьке, и вслушивается в эхо собственных шагов, отражающихся от бетонных ступенек. Когда до третьего этажа остаётся один пролёт и неоткрытая квитанция за свет, взгляд Антона цепляется за чёрный силуэт. В сгорбленной фигуре, облепленной мокрой тканью старенькой олимпийки, и в голубых глазах, выглядывающих из-за спавшей на лицо влажной чёлки, Антон признаёт Арсения.

— Ты чего тут? — пропечатанные на серой бумаге цифры отходят на второй план, когда похожий на выброшенного на улицу щенка сосед начинает улыбаться счастливо и смотрит с облегчением, соскребая себя с холодного бетона. Не хватает разве что виляющего хвоста.

— Наконец-то Вы пришли, — Арсений стоит на две ступеньки выше Антона, из-за чего имеет удовольствие смотреть ему в глаза немного свысока, — Дело в том, что я где-то посеял ключи от квартиры. Я пытался их найти, но начался ливень, и вот, — он показательно отжимает край кофты, с которой стекает тонкой струйкой вода. Даже в этом движении Антон замечает, как у Арсения трясутся руки.

— А Анатольич? — Антон думает, сколько же Арсений просидел здесь, весь мокрый, продрогший, в окружении дурманящего смрада и отражающегося от стен шума собственного дыхания. Сердце болезненно сжимается.

— Я пытался достучаться, но его или нет дома, или он как обычно, — Арсений щёлкает средним пальцем под углом челюсти.

Квартира встречает их теплом, тишиной и одиночеством. Антон первым делом идёт на кухню и ставит на плиту чайник, пока Арсений пытается снять с себя мокрую кофту и не затопить соседей снизу. Когда спичка в пальцах Антона гаснет, а Арсений появляется в дверном проёме, шестерёнки в голове Антона генерируют главный вопрос предстоящего вечера.

— А где ты будешь спать? — Арсений смотрит в ответ так, словно сам не задумывался об этом, и неопределённо ведёт плечом. Для жителей коммунальной квартиры свойственно иметь два комплекта ключей: первый от входной двери, а второй — от собственной комнаты. И хотя доверие между всеми сожителями их обители присутствует, оставлять свои скромные пожитки в открытом доступе по-прежнему боязно: всё же время сейчас непростое, а люди зачастую оказываются не теми, за кого себя выдают. Но в комнате Антона нет ничего, что можно было бы украсть, а с Арсения по-прежнему стекают труды матушки Непогоды, поэтому решение проблемы приходит моментально. — Пошли.

В холостяцкой комнате Антона незаправленный диван и окна без штор, письменный стол с медицинскими справочниками и раскиданная по полу грязная одежда. Открытая форточка впускает в помещение прохладный, свежий от дождя воздух, и даже сам Антон ёжится от холода, когда подходит к окну, чтобы его закрыть. Ему становится почти стыдно, когда Арсений, севший по его приглашению на самый край дивана, начинает отнекиваться и говорить, что он не хочет мешать своим присутствием.

— А где ты хочешь ночевать? — говорит Антон, поднимая очередной носок с пола, — На кухне или в подъезде? — Арсений сразу тушуется и с минуту ничего не говорит.

— Завтра я схожу в больницу и заберу дубликаты ключей у мамы, так что я Вас недолго побеспокою, — Антон поднимает на Арсения взгляд и вспоминает, что сейчас самое главное не выставить свою коморку в презентабельном виде, а не дать сидящему на его диване мальчику окончательно окоченеть. Пока Антон ищет в своём шкафу чистую и желательно тёплую одежду, за спиной Арсений бурчит едва слышимое:

— Спасибо.

Антон прячет снисходительную улыбку в груде одежды.

Когда комнату, погружённую в пасмурный мрак, озаряет яркая вспышка, Антон вынужденно отвлекается от поисков. Небо за окном почернело, а размеренный стук капель по стеклу заглушается сотрясающим раскатом грома. Где-то на задворках памяти Антон находит воспоминания о том, как утром по радио передавали затяжную грозу. Выуживая из захламлённых полок нечто напоминающее чистую сухую домашнюю одежду, Антон поворачивается к своему новому компаньону на ночь с желанием сказать что-то про размер обновки, но так и застывает с приоткрытым ртом. Арсений, сидящий с неестественно выпрямленной спиной, напоминает струну гитары соседа Антона по общежитию, который всегда натягивал их слишком сильно, а потом ругался, когда они отлетали ему прямо в лицо. Ноздри Арсения раздуваются часто и судорожно, будто ему не хватает воздуха, а пальцы на коленях сжаты так сильно, что кожа на них побелела от напряжения. Антону не хочется, чтобы его сосед порвался, как струны на старой гитаре.

— Всё нормально? — спрашивает он с опаской, делая неуверенный шаг навстречу. Антон получает ответ без слов. Когда молния за окном в очередной раз проходится по верхам небосвода, Арсений жмурится, вскидывает руки к ушам, так и не касаясь мочек ладонями, и содрогается всем телом в такт громовой симфонии.

Когда Арсений исподлобья смотрит на него загнанным зайцем, неуверенно опуская вскинутые в рефлексе руки, Антон понимает две вещи: Арсений боится грозы и того, что его за это осудят.

Антону осуждать Арсения не за что. Он мог бы осудить безалаберных родственников пациентов, их самих, всю систему здравоохранения, но ему точно не за что осуждать человека, столкнувшегося со своим страхом лицом к лицу. Антон оставляет вещи на стуле и садится перед удивлённо уставившимся на него Арсением на колени. Он хочет спросить, может ли он помочь Арсению и прикоснуться к нему, но когда очередной раскат застаёт их врасплох, думать о правилах приличия становится некогда. Со всей присущей ему аккуратностью Антон накрывает уши Арсения своими ладонями, чувствуя, как на его запястья ложатся крепкой хваткой ледяные одеревеневшие пальцы.

— Закрой глаза, — Антон видит, как мальчишка мешкается, как он хочет возразить и отпрянуть от собственной слабости, но под напористым взглядом тушуется и всё же закрывает веки.

Когда комната озаряется в очередной раз, Антон тянет напряжённого Арсения на себя, прижимая его лоб к своей груди так, чтобы любые перепады яркости остались для него незамеченными. Обычно, когда человека надо отвлечь от чего-то травмирующего или болезненно, никогда не знаешь, что нужно сказать. Антон путается кончиками пальцев во влажных кудрях, пытается сосредоточиться на собственных мыслях и весь подбирается, когда выработанные за недолгие годы работы врачом смекалка и реакция помогают ему найтись со словами.

Антон рассказывает Арсению о том, что знает одновременно лучше и хуже всего: он говорит о своей жизни. Уверенный, что под пеленой стресса Арсений не запомнит ни грамма из рассказанной Антоном откровенности, Шастун начинает вспоминать, как родился и прожил все свои детство и юность в свободном и любимом душой Воронеже, как всю молодость родители говорили ему идти учиться на врача и как он, не знающий, кем хочет быть и куда проложить свой дальнейший путь, всё же поступил в медицинский институт. Он с усмешкой говорит о том, как на бесконечные: «Ты будешь лечить нас», — твердил, что пойдёт в патологоанатомы, как тактично игнорировал утренние лекции и сдавал экзамены с помощью божьей и своего друга Димки, который перед этими самыми экзаменами умудрялся натаскивать его даже на уверенные четвёрки.

Когда молнии начинают сверкать чаще, а чайник вторить грозовой симфонии свистом, Антон думает только о том, что посторонний шум — неплохое подспорье в достижении его цели. Арсений же на шум чайника никак не реагирует: его хватка всё такая же крепкая, тело по-прежнему окаменелое, а дыхание тяжёлое и частое, словно за его спиной не страх перед природной стихией, а стокиломеровый марафон. Антон рассказывает, как пошёл в интернатуру по онкологии в противовес всем предостережениям, насколько сложна эта специальность. О том, что он не болеет эмпатией к чужому горю, Антон предпочитает умолчать. Говорит об объявлении о срочном наборе кадров в онкологический диспансер на берегу Белого моря в посёлке городского типа «Радное», что недалеко от Архангельска, о телефонном звонке и томительных часах в поезде.

Когда речь заходит о заселении в коммунальную квартиру, гроза сбавляет свои обороты, а дождь перестаёт отбивать мелодию по запачканному вековой пылью стеклу. У Арсения остаются красное пятно на лбу в том месте, где он прижимался к Антоновой груди, потеплевшие пальцы и усталый взгляд.

— Интересная у Вас жизнь, — хрипит он от долгого молчания. Антону только сейчас становится неловко.

Всё это время он не думал, как странно они выглядели со стороны и что бы сказал Савелий Анатольевич, зайди он в эту минуту в комнату. Все мысли Антона крутились только вокруг Арсения и того, как бы спрятать его от грозы и дать понять, что в его страхе нет ничего постыдного. Антон не знает, получилось ли у него это, но когда они после вечернего чаепития ложатся на предварительно разобранный диван, Арсений говорит:

— Извините за это, — он неопределённо обводит рукой комнату, стараясь держаться ближе диванной спинки и как можно дальше от Антона.

— Ничего, — Шастун поворачивает голову и смотрит на точёный юношеский профиль. — Даже сильные люди имеют право на слабости.

Арсений ничего не отвечает, только смотрит в ответ пристально, словно пытается разгадать: шутит Антон над ним или говорит искренне. Антон расценивает этот взгляд за благодарность.

Когда комната погружается в ночную тишину, а сон не приходит ни к одному из них, Арсений снова подаёт голос:

— Хотите, я спою колыбельную? — на непонимающий взгляд Антона он отвечает невинным: — Не переживайте, я пел в школьном хоре.

Прошедший вечер клокочущей болью отдаёт в виски и тугой усталостью сдавливает глаза. Антон думает, что в любом случае не сможет уснуть сейчас, поэтому соглашается на предложенный сольный концерт, и Арсений на знакомый лад начинает запевать:

«Слышу голос из прекрасного далёка…»

У Антона внутри всё замирает. Он не хочет надумывать лишнего, не позволяет опрометчивым мыслям заполнять болезненный мозг, но не может им противиться. То ли он стал слишком чувствителен к любым знакам о тяжёлой судьбе, то ли самого Арсения терзают муки от жизненной несправедливости. В голове невольно всплывают воспоминания об их разговоре в ординаторской, о заботливой поддержке, которую дарил Арсений своей маме, и даже о нарядном выпускном костюме Попова, который стал символом окончания детства. В голосе Арсения чувствуется горечь, из льющихся обволакивающих сознание слов сквозит печалью и отчаянием. Он словно вторит самой судьбе: «Не будь ко мне жестоко». Или Антону это только кажется? Потому что Арсений, как в ту больничную ночь, смотрит в потолок и улыбается снисходительно, словно всё идёт по плану, словно там, за пределами покрова ночи и порога в чужую комнату, его ждёт светлое и прекрасное завтра. Антон надеется, что так оно и есть, потому что у него у самого сердце пропускает удар, замирая где-то в горле и не давая спокойно вдохнуть.

— Почему эта песня? — голос получается тихим и сиплым. Арсений переводит взгляд на Антона и улыбается шире.

— С детства люблю её.

Наутро Антон просыпается от жара, нехватки воздуха и тяжести во всём теле. Он пытается сделать вдох, но тщетно: грудная клетка как будто зажата в тески. Он пытается приподняться, но левая рука пульсирует и болит, а сверху на него словно водрузили грузный камень. Антона начинает охватывать паника и страх за свою тщетную жизнь до тех пор, пока ему не удаётся разлепить тяжёлые после сна веки. Сбоку, всего в паре миллиметрах от его лица, лежит Арсений. Его ресницы мелко подрагивают, на сухих губах образовались трещины и корочки, а выражение лица кажется таким умиротворённым и спокойным, что Антон не сразу понимает, что тот делает в его комнате.

Его сонный мозг, скрепя поржавевшими шестерёнками, подкидывает воспоминания прошлого вечера: мокрый сосед на лестничной клетке, потерянные ключи, разгневанная погода. Детали паззла медленно складываются в единую картину, и теперь Антона беспокоит только то, почему этот самый Арсений, полночи пытающийся выдержать дозволительную дистанцию между двумя взрослыми парнями, сейчас водрузил все свои конечности на Антона и спит так сладко и беззаботно, словно это было частью его хитрого плана. Антон не удерживается от снисходительного смешка. Он пытается снять с себя чужие руки, аккуратно высвобождается из-под придавливающей к дивану ноги, вслушиваясь в сладкое причмокивание губами, и перед тем, как покинуть комнату, выключает будильник: до пробуждения ещё полчаса, а вымотанному за вечер Арсению не помешает выспаться.

Обычно Антон по утрам обходится кружкой растворимого кофе и утренней сигаретой на завтрак, но в последние дни весь его уклад жизни трещит по швам. Пока он по старой памяти пытается приготовить что-то, напоминающее омлет, в голове кружится ворох незваных мыслей. Почему Антон вообще так заботится об этом парнишке? За одни сутки тот создал ему немало проблем: ворвался в его личную комнату, заставил успокаивать подступающую панику, нарушил его личные границы во время сна, а теперь ещё и заперся в его черепной коробке, отказываясь покидать голову. Ведь ещё пару лет назад, когда Антон жил в общежитии при академии, его сожители создавали ему и не такие проблемы. За годы совместной жизни они все сдружились так крепко, что стали друг другу почти братьями. Но даже о них Антон не так заботился, как сейчас беспокоится об Арсении. Ведь Антону этот омлет не сдался совершенно, а будильник разбудил бы незваного гостя, чтобы тот не занимал комнату и как можно скорее отправился забираться дубликат ключей от своей комнаты. Но Антону почему-то не жалко поделить с ним пространство своей комнаты, не трудно потратить время на приготовление завтрака или на помощь в борьбе с личными страхами.

Между ними восемь лет разницы, отличающиеся интересы и противоположные судьбы. Между ними два года сожительства, долгие вечерние разговоры в свете синего газового пламени и один человек, боль которого стала для них точкой невозврата. Арсений Антону породнился, стал кем-то большим, чем просто сын соседки по коммунальной квартире или родственник пациентки. Кем Арсений стал для Антона, тому понять сложно. Да и копаться в этом нет никакого желания.

Арсений вваливается на кухню в тот момент, когда на дне кружки остаётся нерастворимый осадок, утренняя сигарета дотлевает в пепельнице, а омлет начинает подгорать, как и терпение Антона. Попов выглядит помятым и растрёпанным, а в ответ на пожелание доброго утра говорит, что после грозы его так размаривает ещё с самого детства: если раньше он засыпал с первым небесным грохотом, то сейчас просто дольше спит по ночам. Тарелку с дымящимся омлетом он встречает удивлённым взглядом и неуверенной благодарностью. Антон нервно прикусывает костяшку указательного пальца и пристально наблюдает за тем, как Арсений отправляет в рот вилку с кусочком кулинарного творения. Когда Арсений говорит, что получилось очень даже недурно, Антон прячет в кулаке рвущуюся наружу улыбку.

— Почему люди не могут жить в мире и спокойствии?

Антон поворачивает голову к окну. Он понимает, что не готов сейчас философствовать на высокие темы. Шелестящие желтеющей листвой деревья словно приносят ему необходимые слова.

— Как думаешь, почему растения не заполонили каждый свободный миллиметр земли? Ты же видел одуванчики. Их зонтики повсюду, но одуванчики не растут везде, где могли бы. Все дело в конкуренции. Одни растения соревнуются с другими за право жить под солнцем, другие приспосабливаются источать годы в тени, укрытые более сильными и могучими деревьями. И нельзя забывать, что даже внутри вида ведется борьба. Именно поэтому мы не видим полей, где встречались были бы представлены одни и те же цветы на каждом шагу. Мы долго можем мечтать об утопии, думать, что мы давно стали выше на ступень эволюции, но мы по-прежнему живем по законам природы: тот, кто может бороться, будет бороться, и высший разум тут может сыграть плохую роль в этой борьбе. Осознание ценности каждой человеческой жизни — идеал, которого мы никогда навряд ли достигнем. Не в наш век. Это — следующая ступень эволюции.

— Откуда ты знаешь столько про растения? Ты же врач.

— Довелось долгое время сосуществовать с овощами. Опыт.

Арсений забавно булькает в чашку, пытаясь скрыть в ней смешок.

Из форточки дует свежий воздух, утреннее солнце подсвечивает парящие над столом пылинки и заставляет Арсения недовольно жмуриться. Антон чувствует, как внутри расползается тепло. Такого уюта он не чувствовал со времён школьных будней, когда мама заботливо будила его весенним утром и под собственное тихое пение готовила что-нибудь вкусное на завтрак. Антон только сейчас понимает, что кухня погрузилась в размеренную и неторопливую тишину. В ней спокойно и умиротворённо, в ней хочется раствориться и остаться подольше. Чтобы скрасить её, Антон включает радио. Из динамиков начинает литься томительная и до боли знакомая мелодия. Антон не верит в судьбу, но сейчас, когда Арсений с улыбкой довольного кота начинает подпевать «прекрасному далёку», ему кажется, что в его жизни всё происходит точно не просто так.

***

Осень оказывается холодной и промозглой. Антон с первых дней сентября кутается в старенькое пальто, доставшееся ему по наследству от отца, и покупает на местном рынке новый шарф, потому что в прошлом году Савелий Анатольевич спьяну повязал его себе на шею, грозясь повесится, если никто не даст ему в долг, да так и потерял где-то в глубоких сугробах. И хотя море неуютно штормит каждый день, принося с собой колючий ветер и разъедающую губы соль, Антон всё равно любит осень. Ему нравится дождь, отбивающий по оконному стеклу ритм песен с радио, ему нравится пасмурное небо, задающее настроение чёрно-белых советских фильмов. Не нравятся только пробирающий до костей холод и витающий в воздухе запах смерти.

Вместе с опавшими листьями и завядшими в клумбах цветами медленно уходят пациенты Антона. Освободившиеся койки сразу занимают новые лица с такими же обнадёживающими диагнозами. Этот диспансер — их последняя инстанция. Антон наблюдает за круговоротом смерти в природе и давит в себе неприятно скребущее чувство где-то за грудиной.

Осеннее проклятье не проходит стороной и Елену Александровну. С каждой неделей кашель становится надрывнее, общее самочувствие хуже, а жизнь в глазах тусклее. Антон, скрепя сердце, переводит её с лечебной терапии на поддерживающую, потому что раковая опухоль прогрессирует, а химиотерапия не приносит желаемых результатов; потому что метастазы уже обнаруживаются в лимфатических узлах и печени, а провести операцию по удалению основной опухоли не предоставляется возможным из-за хронической болезни сердца. В её случае остаётся только ждать: это понимает и сам Антон, и Елена Александровна.

Во время вечернего обхода она останавливает Антона и просит его уделить ей несколько минут. Антон не может отказать, даже если у него впереди ещё десять таких же пациентов и куча бумажной работы, с которой не справишься даже к утру. Елена Александровна начинает издалека, говорит, что рада, что именно Антон стал её лечащим врачом и что он помогает ей на протяжении всего лечения не только как врач, но и как давний друг. Антону не нравится, что её интонация сквозит духом предсмертной записки, но тактично не перебивает: ему кажется, что за этой мишурой скрывается что-то более ценное, как подарок под слоем подарочной бумажной крошки. Когда Елена Александровна берёт его за руку и шёпотом, чтобы никто из присутствующих в палате не стал случайным свидетелем их таинства, просит его присмотреть за Арсением, Антон чувствует себя тем самым ребёнком, которому подарили книгу вместо долгожданной машинки. При этом книгу эту он же зачитал до дыр, пока никто не видит. Антон хочет рассмеяться: не то от нервов, не то от своих нелепых аналогий. Вместо этого он сдержанно улыбается и кивает в знак согласия, сжимая её руку крепче. Не скажешь же дорогой соседке, что Антон уже погряз в заботе о её сыне по горло, что его гложет это никем не навязанное чувство ответственности за абсолютно чужого человека, который за пару месяцев стал ближе, чем некогда самые лучшие друзья и соратники.

Вечером следующего дня, когда Арсений жарит картошку с луком, Антон думает, что о таком человеке не жалко позаботиться. Арсений в самом деле славный парень, в этом с Еленой Александровной не поспоришь. Теперь он не кажется Антону напыщенным и самодовольным идеальным мальчиком. Чем больше они разговаривают, тем сильнее Антон убеждается в том, что Арсений далёк от своего образа, хотя это не мешает ему оставаться в его глазах человеком достойным и возвышенным. Арсений в самом деле умён, он умеет апеллировать знаниями и фактами не хуже профессионального жонглёра, который искусно управляется с разноцветными шариками. В нём присутствует доля скромности и сдержанности, но в той мере, чтобы не надоедать людям своим присутствием. А ещё Антона восхищает его умение улыбаться любым трудностям. Что бы ни произошло, будь то потеря ключей или смертельная болезнь близкого человека, Арсений держится особняком. Но и в таких идеальных, с первого взгляда, людях, есть свои изъяны. И Арсений их стыдиться, пытается скрыть за маской стойкого оловянного солдатика, даже если он уже наполовину расплавился в огне.

Сейчас, всматриваясь в ловкие движения рук Арсения, Антон понимает: о таком человеке заботиться хочется.

— У меня есть предложение, от которого Вы не сможете отказаться, — Арсений смотрит на Антона через плечо и улыбается загадочно. Антона же беспокоит совсем другая тайна человечества.

— Почему ты обращаешься ко мне так формально?

— Потому что Вы старше и по возрасту, и по статусу, — Арсений говорит так, словно объясняет ребёнку само разумеющееся явление.

— Да какое там, — хмыкает он себе под нос, и на вопросительное мычание Арсения говорит чуть громче: — В таком случае, у меня тоже есть предложение, от которого я, как человек статусный, запрещаю отказываться, — Антон, сидящий всё это время перед разделочной доской и двумя целыми луковицами, наконец берёт в руки нож.

Арсений на его заявление усмехается.

— Вы уходите от разговора, — и когда Антон позволяет ему продолжить, Арсений говорит: — Завтра я хочу прогуляться по пляжу, и я предлагаю Вам составить мне компанию.

— У меня нет права отказаться, да? — когда Арсений, пряча хитрую улыбку, соглашается, Антон усмехается. — Но с одним условием. Мы переходим на «ты», — вежливое обращение к себе он может послушать и в стенах больницы, а с Арсением они уже давно перешагнули черту, за пределами которой люди расценивают друг друга как проходящие мимо их жизни лица. Да и Антон не ощущает себя настолько старым по сравнению с восемнадцатилетним парнем. Арсений соглашается быстро, словно только этого предложение и ждал всю жизнь.