Глава 15 (2/2)

— Да, это больно. Процесс исцеления всегда болезненный. — кивает Джеймс, тяжело вздыхая.

Потому что Чуе больно, а Осаму не может ему помочь. Никто не может.

•••

Следующий раз, когда Дазай проводит целую ночь в Чуиной палате, происходит в канун Нового года. В это время в больнице Порта людей меньше, чем обычно, и Осаму без труда проходит на её территорию, в том числе благодаря тому, что оставшийся на дежурстве охранник знает Дазая с его малых лет — с того момента, как он начал совершать попытки самоубийства и появлялся в больнице чаще, чем где-либо ещё.

Знакомый коридор непривычно пустой, лишь изредка доносятся разговоры немногочисленного персонала и шум каких-то приборов. В воздухе витает запах антисептика и дезинфицирующих средств. Дазай осторожно открывает дверь в палату и заходит внутрь. Он планирует пробыть тут до самого утра, поэтому делает небольшую перестановку: перетаскивает кресло, стоящее в углу комнаты, ближе к кровати, чтобы уместиться на нем, а напротив ставит стул, чтобы положить ноги. В завершении Осаму устанавливает на прикроватной тумбочке небольшое кадомацу<span class="footnote" id="fn_36900873_0"></span> для поддержания новогодней атмосферы, и располагается в кресле, полубоком развернувшись к Чуе и зарывшись пятерней в отросшие рыжие волосы. Когда на улице взрывается первый салют, он наклоняется ближе и целует макушку:

— С Новым годом, чиби.

В то время как Дазай выходит из больницы, на улице уже начинает светать. Город, утомленный празднествами, ещё спит, и Осаму глубоко вдыхает морозный воздух, наслаждаясь утренней тишиной.

Говорят, наступление Нового года всегда сопровождается надеждой на лучшее. Дазай никогда не загадывал желания, но сейчас, смотря на небо, он впервые в жизни просит об одном. Просит о Чуе.

•••

Эта неделя в агентстве была очень напряженной: сначала их вызвали на другой конец города, где было обнаружено несколько трупов, затем они расследовали серию убийств, а потом ловили преступника. Дазай (не по своей воле, конечно) активно участвовал в этом деле и в итоге по окончании чувствовал себя как выжатый лимон. Домой он попал только под вечер воскресенья и, приняв душ, переоделся в пижаму, абсолютно без сил завалившись на кровать.

Несмотря на усталость, он долго не мог заснуть: как тяжелым свинцом, грудь сдавливало каким-то мрачным предчувствием. В голове крутились тысячи мыслей, из-за которых в висках неприятно пульсировало, усиливая скопившееся напряжение.

Осаму встал с кровати и поплелся на кухню. Все пачки снотворного оказались пустыми, и Дазай, который раз ругая собственную непредусмотрительность, сгреб их в кучу, отправив в мусорное ведро. Оперевшись поясницей о столешницу, Осаму устало откинул голову, понимая, что поспать сегодня опять не получится. От скопившегося напряжения тело ощущалось как что-то чужеродное, а бесконечный поток мыслей порождал гнетущее чувство того, что он медленно сходит с ума.

Впервые за долгое время Дазай ощутил острую потребность хотя бы ненадолго забыться, и в этот момент его взгляд зацепился за бутылку виски, подаренную Акутагавой. С трудом приподнявшись, он тяжело протянул к ней руку. Пальцы окутали стекло, что приятной прохладой легло в ладонь. Отыскав штопор, он открыл пробку, позволяя древесному аромату раствориться в воздухе. В полутемной комнате напиток переливался коричнево-бордовыми оттенками. Не тратя время на поиски бокала, Осаму прильнул к горлышку, сделав большой глоток. Терпкий вкус алкоголя растекается по горлу, а беспокойство продолжает шуметь в голове, не желая утихать.

Потершись лбом об основание ладони, Осаму сделал последнюю затяжку и потушил сигарету, так и не докурив ее даже до половины. В блюдце с окурками было уже больше половины пачки, и от такого количества никотина в сочетании с почти выпитой бутылкой крепкого алкоголя ужасно тошнило. Пальцы неконтролируемо тряслись, мысли путались, вокруг все плыло. Дазай потянулся к бутылке, гипнотизируя оставшуюся на дне жидкость, как вдруг перед глазами появился образ Чуи. Он улыбался и куда-то звал его, тянул свои руки. Осаму залюбовался им: его счастливыми голубыми глазами, огненными волосами, его самой красивой улыбкой… и он потянулся навстречу, почти дотронулся, как вдруг мир резко перевернулся.

К реальности вернула режущая боль.

Проморгавшись, Осаму обнаружил себя сидящим на полу. Рядом лежало горлышко от разбитой бутылки, а ладонь, которая прежде её держала, была залита кровью от впившегося в нее стекла. Он тупо огляделся, пытаясь понять, что произошло. Вокруг была только кровь и осколки, а Чуи… Чуи не было.

И Дазай вдруг сжался на полу, ощущая, что глаза будто кислотой разъедает, а в сердце словно проворачивается многогранный нож, разрывая мясо все сильнее и сильнее. Затрясшись, он закрыл рот руками и крепко зажмурился, покачиваясь.

Ему критически стало не хватать воздуха.

Сдавленность в груди усиливала разрывающую боль. Он схватился за горло, царапая его ногтями. Испуганный взгляд судорожно метался из стороны в сторону, не до конца понимая, что происходит. Эмоции, над которыми он потерял всякое подобие контроля, прорвались, вырвавшись наружу безостановочными слезами, беззвучными, потому что горло будто удавкой перехватило. Он давился собственной слюной, не в силах издать хоть какой-то звук, даже носом не шмыгал, в то время как израненная рука искала хоть что-то, что поможет остановить это. От нехватки воздуха и давящей боли сознание начало мутнеть, и, схватившись за что-то холодное, он без раздумий полоснул себя по предплечью, уже не пытаясь сдержать льющиеся слезы.

Боль отрезвляла, приводила в чувства. С каждым новым порезом, с каждой каплей крови удушье отступало, уступая новым ощущениям, и Дазай не останавливался до тех пор, пока обе руки не онемели, и он, наконец, не смог сделать полноценный вдох. По спине пробежалась дрожь, и впервые за долгое время он почувствовал, что хочет спать.

Стоило Дазаю попытаться открыть глаза, как он сразу поморщился: из окна прямо ему в лицо светили лучи заходящего солнца. Горло настолько пересохло, что сглотнуть накопившуюся слюну получилось не сразу. Конечности затекли, и, пошевелившись, все тело сотрясла крупная дрожь. Помимо пульсирующей боли в предплечье, пылала израненная осколками ладонь, а голова ощущалась так, словно в нее вонзили сотни иголок. Сознание возвращалось медленно, неохотно. Дазай посмотрел на бордовый пол и нахмурился. Откуда тут столько крови? Горлышко разбитой бутылки, лежащее рядом, услужливо подкинуло воспоминания минувшего вечера. Дазай перевел взгляд чуть в сторону, на само запястье. То, как оно выглядело, больше напоминало жуткое месиво, чем руку. В комнате стоял запах ржавчины — кровь всегда пахнет ей.

•••

Сколько бы Дазай не просыпался ночью в холодном поту, сколько бы алкоголя он не выпил и сколько бы сигарет не выкурил — болезненная тяжесть в груди никогда не уходила и не отпускала.

Поэтому он медленно привыкает жить с этим чувством.

Каждый вечер, когда Осаму целует Чую в лоб, желая хороших сновидений, он говорит себе, что это последняя ночь, которую он проводит в пустой квартире. Что как только наступит новый день, Чуя проснется.

Затем, на следующий вечер, он делает тоже самое.

И снова..

И снова.…

Пока Дазай ждет, когда Чуя проснется, проходят четыре долгих года молчания.