«9»: кино в семь вечера (2/2)

Егор, разумеется, легко узнавал вступительные кадры. Проезд камеры с ног девушки, босиком шедшей по асфальту, пестревшему мелкими лужицами, на безвкусные вывески рынка. Следом кадр – голубые заплаканные глаза, лоб в мокрых волосах. Шум дождя на фоне, звук её босых шагов. Закрытый рынок.

Громкая парочка зашушукалась. В целом и в первых рядах было слышно, как люди шёпотом обсуждают меж собой действие на экране. Егор сидел, ссутулившись, и смотрел внимательно на то, как меняются кадры. Он почувствовал неуверенность в своих знаниях, ведь предстояло ещё отвечать на какие-то вопросы, которые Ратмир пока ещё не задал. Получится ли ответить? Знает ли он хоть что-либо из того, о чём будет говорить? Как быть внимательным, когда рядом…

— Вот этот момент, — вдруг прошептал Ратмир, склонившись к Егору поближе.

У того захватило дыхание, но он не осмелился повернуться и посмотреть в зелёные глаза. Вместо того сосредоточено смотрел за сценой: мокрая девушка стоит перед грязной витриной закрытого магазина и, тяжело дыша, разглядывает своё отражение.

— Сейчас, — неуверенно начал Егор, сглатывая, и, подняв руку, обвёл в воздухе круг: — Камера резко движется вверх, потом… когда происходит удар, словно оператора кто-то пихнул под локоть, витрина вдруг… зеркально меняется на чистую, и по ту сторону совсем другой человек. Если приглядеться, то видно отражение той же надписи «sale», что была раньше, но теперь новенькая. Но в витрину смотрит парень в одежде сотрудника магазина. Мы видим его сбоку. Камера отъезжает к манекенам. Вот, смотри, видишь? Глаза манекена голубые и потом, когда фокус переходит за него, к нам поворачивается парень…

— И у него те же голубые глаза, — закончил Ратмир. — Это переход в будущее или в прошлое?

— Вообще во всём «Зеркале», если обратить внимание, «ударом» по оператору показан переход в будущее, «морганием» переход в настоящее, а переворачиванием – я тебе потом покажу, что имею ввиду – взгляд в прошлое.

— Хм.

— Сложно с первого раза заметить, но я пересмотрел фильм дважды за вечер, чтобы убедиться.

— Уверен, что эти «переходы» – время, а не связь между персонажами?

— Уверен.

Ратмир промолчал. Егор, нервно почесав щёку, продолжил смотреть на экран. Руки подрагивали на нервах, он старался не прокручивать в памяти то, что сказал. Он не понимал. Нет, не фильм – его-то он понимал отлично, по крайней мере, так казалось. Он не понимал Ратмира. Зачем тот позвал его, разве всё, что он говорит, не очевидно? Каждый в зале мог это заметить, сложить два плюс два, сложить и просто…

— Красный цвет, — несмело прохрипел Егор, боясь двинуть головой хоть чуть-чуть, будто стоило ему повернуться к Ратмиру, и тот всё бы враз понял: — Можно легко заметить, что он появляется в сценах не просто так, а только тогда, когда соединяет между собой кадры эмоциональной кульминации персонажей. Например, в случае с витриной – красная надпись «sale», в двух кадрах, а больше ничего настолько выделяющегося, и вот сейчас… вот! Смотри. Красный поводок на псе и следом красный мячик на заднем плане, откатившийся по полу под шкаф…

— Издеваешься? «Легко заметить»? — Ратмир нервно хмыкнул.

Егор, сморгнув, пожал плечами. Шея затекла, но он пока держался. Сердце, гнавшееся непонятно за кем, то стихало, то вновь било в уши, а влажные ладони – спутники всего вечера – он уже даже не замечал.

— Это очевидно, разве нет? — произнёс тихо, на мгновение отвлёкшись от экрана и бросив взгляд в сторону, туда, где перешёптывалась парочка и явно не о фильме, ведь смотрели они друг на дружку, забив большой болт на всё вокруг.

— Нет, — и тут в голосе Ратмира появилась «интонация»! — Вообще нет, с чего ты взял? Я только сейчас заметил.

Егор повернулся к нему:

— Правда?

Ратмир смотрел на экран внимательно и спокойно. Световые блики скользили по его лицу, и если вглядеться – ошибаясь или нет – можно было уловить лёгкий оттенок вдохновения, скользящий в блестящих глазах.

— Правда.

— Оу…

Егор уже и не разбирал, о чём они говорят.

— На твой взгляд, о чём вообще этот фильм? — спросил вдруг Ратмир.

Вглядываясь в образы на экране, сменявшие друг друга, провожая вместе с персонажем уезжавший алый поезд, Егор, дав себе время подумать, честно признался:

— Я не смог понять до конца, — он тут же добавил, спешно, так, будто Ратмир мог выгнать его за эти слова из зала: — В плане, я понимаю общие идеи и то, о чём он мог бы быть, но не могу понять, а что для меня это всё значит...

— Общие идеи?

— Ну, — Егор облизал губы и, невнятно жестикулируя, продолжил: — Через зеркальные поверхности мы путешествуем по разному времени жизни людей, видим их метаморфозы, начиная от «из бедного в богатого» до «из женщины в мужчину» и прочее, но… общая ли идея в том, что человек изменчив или в том, что каким бы ни было время, зеркало оставляет нас в ступоре от того, что мы там видим? Типа… верим ли мы тому, что там видим, в общем… это всё легко читается, но я не могу понять себя.

— Допустим, — менеджер, немного погодя, спросил вдруг: — Если бы ты был героем фильма, какие бы два отрезка времени про тебя показали?

Ратмир впервые за весь сеанс смотрел на него и от этого взгляда не было холодно.

— Эм… это, наверное, — Егор опустил глаза, неловко закончив: — Личное.

— Хорошо.

— Да нет, понимаешь, я бы ответил, просто…

— Я же сказал, — Ратмир не звучал разочарованным, а даже наоборот, его голос едва уловимо смягчился: — Хорошо.

Егор благодарно кивнул.

Какое-то время они молча наблюдали за фильмом, за тем, как изобретательно им рассказывали многогранную, в общем-то, историю. Тем Егор и любил авторское кино, что каждый человек, посмотрев его, мог сделать свой вывод, сложить отличимую от чужого впечатления картинку. Даже самый прямой фильм каждый может воспринять по-своему, авторское же кино будто создано для этого. Для «своего» взгляда.

Интересно, что видел сейчас Ратмир?

Вопреки желанию, Егор задумался об его вопросе. Нехотя вклеил себя в фильм. И вот на него, четырнадцатилетнего, села дурацкая футболка. В дрожащей руке оказался канцелярский нож, на пальцах – кровь, а в зеркальной поверхности белоснежной уборной отразились растрёпанные чёрные косы. Отчётливо стали слышны всхлипы. Тело сковало страхом, будто всё это происходило опять. Он смотрел… стук канцелярского ножа о раковину заставил вздрогнуть.

Егор моргнул. Его окатило неприятным холодом. Он поморщился, будто от песка, попавшего на зуб.

Взгляд сам скользнул по волосам Ратмира, и эти на контрасте аккуратные локоны как на зло полоснули по воспалившейся памяти.

— Что? — спросил тот.

— Н-ничего…

— Но ты хочешь что-то спросить. Спрашивай, — с железной настойчивостью надавил менеджер.

Егор продолжил шкрябать ногтем многострадальную ранку на ладони.

— Тебя… ну, — он вздохнул. — Тебя в школе травил кто-нибудь?

— Да.

Как ножом.

— Ясно.

— К чему это было?

— Да так, вспомнил, — Егор криво улыбнулся. — Не важно.

И снова период молчания. Снова кадры, бегущие один за другим, но Егор больше не мог отмахнуться от образов и воспоминаний. Он продолжал раскручивать мысль, продолжал отвечать на Ратмиров вопрос, пусть и про себя.

Понял вдруг, что хотел услышать его голос, а потому спросил робко:

— А для тебя… о чём это всё?

— Ты про фильм?

— Да.

Ратмир некоторое время молчал. После, поменяв ноги местами – затекли, может быть – вздохнул и явно нехотя ответил:

— Про смирение.

— Ого, — Егор забыл про фильм и повернулся к нему, заглядывая в бледное лицо с искренним изумлением: — Почему?

— Сядь нормально, со стула упадёшь, — бросил Ратмир ворчливо, но это ворчание было лишено той «презрительности», что звучала в нём обычно, и Егор вопреки воле улыбнулся, повинуясь.

— Так почему?

— Лично я увидел, — Ратмир фыркнул, подняв глаза к потолку ненадолго: — Сейчас правда из-за тебя заметил и переходы, и красное, и не знаю, о чём думать, всё неправильно... Но хорошо. Я увидел, что из всех этих персонажей счастлив был только тот дед, который потерял всё и живёт очень бедную старость. Счастлив был почему? Потому что смирился. Все остальные же продолжают смотреть в прошлое… ну, как оказалось, ещё и в будущее, и в настоящее, и желают что-то вернуть, приобрести, без гармонии с самими собой.

Егор слушал, и всё вокруг для него переставало иметь значение, он только и мог разве что смотреть на Ратмира, думая о том, что это самое длинное, что он от него слышал. Начавшаяся сосаться громкая парочка вообще ничего не значила, как и прошедший по залу громкий вздох – на экране происходила самая жестокая сцена в фильме, которую Егор благополучно пропустил теперь, потому что это было не важно. Не важно, потому что Ратмир говорил с ним, и смотрел на него, и внимательно смотрел, и не запинался, и звучал так, будто они с Егором знали друг друга куда дольше, чем на самом деле.

— И как, выходит, — Егор сглотнул, опустив взгляд на Ратмирову шею, спрятанную высоким воротником свитера. — Ты из тех, кто… или ты… или ты как дед?

Ратмир какое-то время смотрел на него, а затем вдруг его губы медленно расплылись в улыбке, не снисходительной, не презрительной, не грубой, а такой, которой ни названия, ни смысла Егор придать не мог, и всё, что оставалось принимать, так это то, что улыбка эта была ярче и красивее всех, что он видел.

Да, Ратмир улыбнулся и сказал, как-то, по-доброму даже:

— «Или» не «или», — подождав немного, пожал плечами и добавил: — Наверное, как дед.

— Завидую, — сорвалось с языка, но Егор устал себя стыдиться, а потому продолжил, глядя то на Ратмира, то на стену за ним: — Вообще… я тут просто думал о том, что ты меня спросил, и… кажется, плюс-минус определил, что для меня в свою очередь этот фильм значит.

— Ну?

— Я не вижу тему «смирения», в плане, логически вижу, но… короче… для меня он про моменты, когда человек может увидеть себя настоящего. И моменты эти через фильм показаны сквозь время, для сравнения. Отражение человека там во всём, потому и «Зеркало». Это фильм про взгляд на себя «со стороны», взгляд себя на себя. Настоящий взгляд.

— Вот как, — Ратмир вернул своё внимание экрану, и Егор последовал его примеру, размяв рукой затекавшую шею.

Правда, как ни пытался он видеть дождь, видеть поезда, видеть красное – всё, что он видел, так это Ратмира, улыбнувшегося ему; всё, что он слышал – «или не или».

О смыслах, об образах, о жизни и понимании – всё это ускользнуло вновь. И если сердце раньше металось, как сумасшедшее, теперь оно замерло, не веря. Егор хотел наблюдать, хотел переживать и не думать, находясь в моменте, когда запах Ратмира и его голос, когда его, незнакомая до того, улыбка предназначались Егору, когда позволялось видеть его и чувствовать. Быть рядом, пусть и не понимая, для каких в самом деле причин.

До самого конца картины они молчали. Егор, приложив переплетённые пальцы к губам, в какой-то момент сжал зубами левый указательный. Кино снова смогло очаровать его и спрятать от Ратмира, но Ратмир, этот дьявол, это проклятье, всё ещё был в нём.

И вот так от высоких чувств Егор постыдно упал до едва не вставшего от подобных ассоциаций члена. Магия момента жестоко разбилась, а жар, обдавший тело, издевательски коснулся щёк и кончиков ушей, демонстрируя Ратмиру всю гадость Егоровых мыслей.

Пиздец.

Как на зло в этот момент пошли титры. Включили свет. Зашуршали одежды, заскрипели ножки стульев. Егор, прижав ладони к ушам, смотрел перед собой, боясь шелохнуться. Ту карусель эмоций, что он испытал за секунду – от мистического восторга до отвращения к самому себе – переварить и отбросить не представлялось возможным.

— Друзья, через пять минут мы закрываемся! — громким басом возвестил один из тех парней, у которых Ратмир спрашивал, походу, по поводу двух мест в самом углу зала для них с Егором. — Прошу не задерживаться и обсудить все свои впечатления за нашими дверьми, спасибо большое!

Егор подорвался с места, но вдруг почувствовал железную хватку холодной – внезапно – ладони на своём запястье.

Медленно повернулся к Ратмиру.

— Это не нам, — бросил тот равнодушно. — Сядь.

Это было первое прикосновение Ратмира к нему.

Егор не знал, как выдержать…