Глава 10. Перо феникса в сердце волшебной палочки (2/2)

Он оттаивал день за днём, изредка вылавливая в коридорах и на уроках добрый, игривый и задорный взгляд — от него становилось тепло, — направленный куда угодно, но не на Саске — а от этого уже скверно.

Потому что Наруто явно ничего не замечал и вряд ли испытывал к Саске схожие чувства: он был занят своей жизнью. Яркой, насыщенной квиддичем, друзьями и сыплющимся на его голову нескончаемым потоком неприятностей — будь то выговоры профессоров, отсидки после уроков, импровизированные дуэли в коридорах замка или заклятья, срабатывающие не так, как задумано. Светящийся весельем, неунывающий гриффиндорец, окружённый многочисленными друзьями, которых он привязывал к себе так крепко, что сопротивляться было бесполезно, — даже на Саске действовал на расстоянии. И, казалось, сам того не ведая, стал той неизменной константой, бесповоротно определившей его дальнейшую судьбу.

Саске понял это, правда, многим позже, курсе на четвёртом. К Наруто тянуло. Причём неожиданно сильно — словно кто-то расположил в нём Патентованный концентрат с Манящими чарами, настроенный аккурат под струны его души. И как бы он ни сопротивлялся, всё вырисовывалось как по законам трансфигурационного уравнения: как ни пытайся ты превратить мышь в игольницу, шкатулку или домашние тапочки, как ни пытайся врать самому себе — мышь остаётся мышью.

Однако в уравнение закралось одно «но». В самый первый день по прибытию в Хогвартс Распределяющая шляпа отправила Саске в Слизерин, а стоило ей коснуться волос на голове Наруто — сразу провозгласила: «Гриффиндор». И эта разница провела между ними разделительную линию, равную тысячелетней вражде двух факультетов — соперничество, несильно заметное поначалу, всё же пустило свои корни благодаря квиддичу.

И если на третьем курсе Саске проиграл Наруто совершенно случайно — стушевался, когда тот подлетел слишком близко, и не успел вовремя среагировать на мелькнувшую золотом вспышку снитча, то на четвёртом едва ли не сознательно уступил.

Потому что, опять же, понял — и сам себе не поверил.

…Дуэльные клубы в Хогвартсе можно было посещать со второго курса, но Саске попал туда только на четвёртом. Слизеринская команда не преминула упустить возможность легально позадирать гриффиндорцев, шмальнув проклятьем-другим, тогда как Саске до сих пор участия в этом не принимал. Его уговорил Суйгецу — Саске уже и сам забыл, каким образом, но каково же было его удивление, когда его поставили в пару с Наруто.

К тому времени Саске кое-что о себе понял. Раньше, думая о Наруто, предполагал, что восхищается им, завидует лёгкости, с которой тому удаётся находить друзей, — так же, как когда-то завидовал старшему брату. Позже осознал свою тягу, как интерес к кому-то с похожей судьбой, но… Саске, может, и рад был общаться непринуждённо, как Киба — без задней мысли подходить к любому студенту, начинать разговор или хлопать по плечу, как тот часто проделывал это с Наруто, — но Саске не был Кибой.

Он не мог быть как Конохамару — раскрепощённым, свободным и уверенным в себе, не мог без малейшей неловкости вещать в рупор на школьный стадион во время квиддичных матчей, не мог развязно расхаживать по школе, в которой родной дядюшка — преподаватель, а портреты деда, бывшего министра, можно найти в учебнике по истории магии.

Не мог быть как Сакура, которая легко и свободно могла и повиснуть у Наруто на локте, и потом наподдать ему дружеских подзатыльников.

Не мог быть как Сай, который беспардонно вмешивался в любой разговор и плевать хотел на неловкость, возникающую всякий раз, когда он что-то невпопад говорил.

Не мог быть как Шикамару, Неджи и все, с кем общался Наруто — популярный игрок в квиддич с толпой крутых друзей, с кем он вечно болтался на улицах Хогсмида, засиживался в «Трёх мётлах» и — Мерлин его знает, чем ещё он там с ними занимался.

Саске же был как Саске — немногословный, сдержанный и, как он сам мог судить, куда более успешный в учёбе, чем друзья Наруто вместе взятые. С тёмными глазами и чёрной длинной чёлкой, оттеняющей бледную кожу лица — ненавидимую за то, как просто она выдавала все перемены его сердца, стоило только подумать о Наруто.

Как-то так вышло — Наруто оказался не случайным встречным, не эпизодом, не печальным совпадением на линии жизни. Распахнутый безоблачный взгляд, однажды забравшийся под кожу, в самое нутро, в сердцевину, которую Саске смог прочувствовать, отыскать в себе только тогда, когда Наруто отыскал её, — убаюкал боль и поселился навсегда внутри, прочно и неистребимо.

Стоило Наруто случайно остановиться на нём взглядом, иногда — с тенью отзвучавшего смеха, который секундой ранее предназначался Кибе, Сакуре или Конохамару, — на уроке ли или в Большом зале — Саске казалось, его пробирало насквозь. Каждый раз в призрачном свете соскользнувшей с его губ улыбки — становилось теплее, уютнее и будто бы спокойнее. Саске отворачивался, не в силах выдержать её магию, пока однажды не признался себе — Наруто ему нравится.

Не было в этом, правда, ничего схожего с содержанием шепотков, исходивших от парочек старшекурсников, что по ночам в гостиной Слизерина слипались друг с другом, как рыбы-прицеплялы<span class="footnote" id="fn_34945946_2"></span> с огромными присосками — ими они, судя по звуку, безуспешно пытались то соединиться, то разъединиться: в отличие от них Саске ни молния не поразила, ни аппетит не пропал, как и земное притяжение не исчезло и не отправило в полёт без метлы, словно он проглотил бочку летучих шипучек.

Просто когда они столкнулись в дуэльном клубе — а это был первый их бой на волшебных палочках, — Наруто, развернувшись вполоборота, перед тем как вскочить на помост, весело позвал его из толпы галдящих студентов:

— Саске!..

Сердце ёкнуло от нежно растянутой гласной. Звук его голоса на краткий миг обернул целиком в мягкое одеяло. До сих пор они называли друг друга разве что по фамилии, а тут вдруг — и имя. Саске невольно растерялся, как ласково оно прозвучало, мелодично и невинно, будто Наруто когда-то называл его так — просто на долгое время забыл об этом, а теперь снова пытался распробовать его имя на вкус с виноватым, полузабытым теплом. Своё, родное, так часто слышимое имя, впервые слетевшее с губ Наруто, зазвучало иначе: понятнее и ближе, чем всё, что он слышал до этого.

Заинтересованность — долгая, муторная, выматывающая, достигла апогея в финальной точке: Саске неожиданно захотелось, чтобы Наруто позвал его ещё раз. Или, по меньшей мере, ещё миллион раз.

Наруто сказал что-то ещё, а Саске понял одно — драться, даже понарошку, он с ним точно не хочет. А потому запаниковал, испугался и, возможно, перестарался с заклятьями, торопясь поскорее закончить дуэль. Только осознал слишком поздно — лицо напротив изменилось, из лукаво-весёлого став сосредоточенным, непроницаемо-жёстким, с твёрдой уверенностью в сведённых скулах. И с тех самых пор при взгляде на Саске практически не меняло выражения.

Может, именно тогда всё рухнуло, не начавшись? Надломилось, как шоколадная плитка из «Сладкого королевства»? Может, именно тогда он стал для Наруто не просто молчаливым одноклассником и соперником в квиддич, а жестоким слизеринцем, таким же, какими успели прослыть на весь Хогвартс студенты с его факультета?

А может — ничего не изменилось, Саске всё это просто показалось, и Наруто на самом деле всегда был таким… Просто нащупав в себе новое, ту смесь восторга, страха и щемящего предвкушения, стал чувствительнее к переменам, раньше незаметным или неважным, в то время как мир вокруг — давно перевернулся с ног на голову, будто ждал момента, чтобы смешать палитру привычного и окрасить его в новые цвета.

Может, именно поэтому остаток четвёртого и весь пятый курс превратился для Саске в сущий ад, словно его кто-то проклял.

Он не понимал самого себя — его голову будто с бладжером перепутали и хорошенько по ней шарахнули, отчего все мысли повисли над ним вопросом — едва ли не риторическим, — как и почему ему, ему, Мерлин и его обвислые причиндалы! — парню, мог понравиться именно он, он, Наруто Узумаки — тоже, к слову, парень, когда вокруг столько девушек, заметно похорошевших и даже симпатичных. Все они расхаживали вокруг Саске одна красивее другой: томно порхали подкрученные волшебными палочками ресницы, кудри, уложенные зельем «Простоблеск» нежно спадали на плечи, а он… с упоением ловил случайные взгляды равнодушного к его чувствам гриффиндорца, и сердце бросалось вскачь, как обезумевшее, стоило им столкнуться в коридорах замка.

Не то чтобы Саске не знал, что такое случается, — знал. Чего только не увидишь на вечеринках старшекурсников Слизерина по случаю победы в матче или в канун Рождества… Пара бокалов эльфийского вина, веселящая вода прямиком из Соединённых Штатов или старый-добрый Огден и — кого потом только не встретишь в глубоких подземельях, стоит допоздна задержаться в общей гостиной или выйти проверить, чей боггарт превратился в банши и стенает на весь замок. Порой из темноты углов, скрытых от любопытных глаз и едва освещённых глубоким изумрудным светом факелов, доносились престранные звуки — будто любопытный нюхлер всасывал рыльцем пыль в поисках золота и драгоценностей, а иногда — будто из ванной выдёргивали затычку. Всё это сопровождалось бормотанием и шёпотом, среди которого — Саске на сто процентов был в этом уверен — иногда не было девчачьего.

Не нужно разгадывать загадку сфинкса, чтобы понять — эти завывания и стоны издавали не привидения. И если на первом курсе кто-то ещё верил в байки, будто бывший староста Слизерина Сасори и его друг, охотник квиддичной сборной Дейдара, до того, как выпуститься из Хогвартса, вместе патрулировали коридоры по ночам в поисках сбежавших мандрагор — именно этим они объясняли мятые, словно их пожевали фестралы, мантии, — то на втором, узнав, что мандрагоры вообще-то не бегают, а растут в горшках (и к тому же истошно орут), смутно начали о чём-то догадываться.

Только вот шансы, что интимный полумрак подземелий однажды скроет самого Саске в компании Наруто, уменьшались с каждым днём соразмерно змею-оккамию, угодившему в напёрсток.

Наруто так явно не любил слизеринцев… Здесь Саске признавал: было за что. Вражда двух факультетов порой достигала циклопических масштабов. Гриффиндорцы думали — всему виной их квиддичные победы и Кубок школы, который порой падал им в руки. Саске знал — причина в том, что многие из гриффиндорцев — маглорождённые. А это в глазах слизеринцев превращало их не только в недостойных побед, но и вовсе в недостойных учиться в Хогвартсе и носить волшебную палочку.

К тому же Наруто всегда окружён друзьями — как к нему подойдёшь, как начнёшь разговор?.. Саске иногда ловил его напряжённый, тяжёлый взгляд — повзрослевший и совсем иной — не такой, каким запомнил впервые, но всё ещё мягкий, безоблачный. Разглядывал, как лежат на висках светлые прядки — в ясную погоду, когда Наруто сидел у окна, они золотились в тон льву на гриффиндорском знамени. Или в тон пыльцы фей-светляков. Или снитча, до которого хотелось дотянуться. Или мерцающей дымки над Амортенцией…

Додумать Саске не успевал. Наруто, как вредноскоп, настроенный на любое движение, мгновенно замечал, что за ним наблюдают. Саске натыкался на недоумённый взгляд и выражение лица, на котором читалось явное «чего тебе?», и вынужденно отводил глаза. Это и был весь интерес Наруто — и ни фунтом больше.

Впору бы взвыть от безысходности, но кое-что Саске признавал: в половине своего неуспеха виноват он сам. Стоило оказаться в непосредственной от Наруто близости — начинал вести себя не лучше, чем в Дуэльном клубе во время их первого сражения на волшебных палочках. Грубил, дерзил, делал вид, что насмехается, словно рядом с Наруто ему угрожала настоящая опасность, и ничего поделать с собой не мог.

Дошло до того, что Наруто однажды надоело, и он поймал его после уроков.

…Саске целую вечность корил себя за тот ответ. Что ему стоило сбавить градус их беседы и на вопрос «почему ты на меня пялишься?» просто… Пресвятой Мерлин! Пусть он не отшутился бы, как это мог сделать на его месте Суйгецу, и не умел флиртовать, с чем отлично справилась бы Карин, но помолчать-то он мог? Или — ладно, нагородил бреда, но отталкивать-то зачем?..

Добился он, впрочем, результата вполне закономерного: Наруто решил, что Саске его терпеть не может, и ответил взаимностью.

Всё пошло кувырком, как после фейерверка из рога взрывопотама. Саске едва не замкнулся в себе, когда вырванный на пятом курсе снитч из-под носа когтевранского ловца Сая, а потом у похожего на лягушку пуффендуйца, вновь обернулся провалом в матче с Гриффиндором — аккурат после того, как Наруто в погоне за золотым мячиком то приближал метлу, отчего они касались друг друга коленями — потом это, кажется, стало фирменным приёмом Узумаки, — то в итоге вовсе вцепился в его запястье. Сделал он это, чтобы не дать Слизерину выиграть, а Саске… а Саске в мгновение ока забыл, что находится на квиддичном поле.

Такая влюблённость — выматывала. Прикосновение — как остановленное счастьем мгновение, раз за разом всплывающее в памяти, из случайного превращалось в намеренное: как тайное послание, намёк, который молили разгадать. Но на деле…

На деле Саске знал — он себе лжёт. Как бы не хотелось обманываться, в упоении дышать этими моментами, представлять их в другом свете и в других обстоятельствах — может, у Чёрного озера, излюбленном месте всех парочек Хогвартса, или на крыше Астрономической башни, где кроме ветра и звёзд не было ни души, или — чёрт с ним, он пошёл бы с Наруто даже в кафе мадам Паддифут — в душный кошмар из золотых херувимчиков и конфетно-розового безумия, если бы он позвал.

Но Наруто оставался недосягаемой величиной, мучил, не вовремя всплывая в памяти к ночи, за густо-малахитовым пологом кровати — приходил в полусне, подобно поселившемуся в доме привидению. Представлялось и тепло его кожи, и губы напротив, с которых шёпотом, вкрадчивым, бархатным, с лёгкой хрипотцой, полного мягких рокочущих нот, слетали слова, от откровенности которых внизу живота тяжелело, и всё кипело, как зелье на огне.

Саске не находил себе места и засыпал под утро, измученный воображаемой лаской человека, с кем мог быть только в мечтах. А в жизни только и оставалось что смотреть ему в спину на завтраке в Большом зале и молиться Мерлину, чтобы предательская краска не залила лицо.

Впрочем, если скрыть что-то от Наруто труда не составляло, то приятели слизеринцы оказались куда внимательнее. Правда, растолковали по-своему. Суйгецу, с которым Саске однажды поставили в пару на зельеварении, то и дело пытался проследить за его взглядом — особенно, когда он чуть не влил в общий котёл жидкую пыльцу из шерсти камуфлори вместо сока морского лука. Суйгецу не выдержал, нагнулся к Саске, дыхнул в ухо мятной жвачкой «Друбблс» и низко прошептал:

— Нравятся пустоголовые блондинки?

Саске оторвал взгляд от закипающего варева. Наруто за соседней партой как раз в этот момент насыпал за шиворот Кибе толчёных скарабеев.

— Д… Что? — пространно ответил Саске. — Отвали.

Суйгецу плотоядно улыбнулся.

Именно благодаря ему — придурку, который так не вовремя спросил про Ино, в тот злополучный день сидевшую чуть правее Наруто, — середина февраля на пятом курсе выдалась для Саске совершенно невыносимой. Пару месяцев назад он уже пережил несколько неловких эпизодов — выяснилось, что под рождественскими гроздьями омелы краснеющие до оттенка смоковницы одноклассницы, и порой даже девушки постарше, дожидались именно его. А теперь, в преддверии Валентинова дня…

Ино, конечно, обо всём донесли. И Саске, который успел смириться, что нравится ему не девушка, и даже с тем, что сблизиться с Наруто — что ж, поймать дракона голыми руками и то легче, — решил: почему бы нет?..

Выяснил, впрочем, быстро — нет. Некоторые вещи и вправду становятся очевиднее, когда смотришь на них другими глазами. Так Ино, краткая встреча с которой закончилась стремительнее исчезновения снитча на квиддичном поле, так и Гаара, однажды недвусмысленно высказавшийся в общей гостиной, что гриффиндорский ловец — будь он тысячу раз предателем крови или маглорождённым — разрази Мерлин половину Слизерина за эти разговоры о чистоте крови — всё равно останется «самым симпатичным парнем с факультета», заставили Саске впервые ощутить горючий прилив унизительной ревности, а также с кристальной ясностью понять: переключить внимание на девчонку, как по щелчку пальцев, или — ладно, просто кого-нибудь другого — просто не выйдет.

Внутри горячим воском таяло откровение — доверять, открыто проявлять симпатию равно вывернуться наизнанку; подставить под удар самую уязвимую свою часть. Когда некогда любимый брат, тот, от кого не ожидал зла, причиняет самую страшную на свете боль, любая близость превращается в капкан, голодно распахнутый у самого сердца и грозящий схлопнуться в любой момент.

И в последний день лета перед шестым курсом, когда в стекло его комнаты жалила игольчатая морось, а сырой лондонский туман гулял по улицам серым тряпьём, Саске, собираясь на платформу девять и три четверти, твёрдо решил с Наруто — точнее, со своей привязанностью, едва ли утихшей за два месяца вне школы — что-то делать.

Под «что-то делать» подразумевалось всё: или покончить, или дать карт-бланш.

Лондон провожал его липким дождём, вокзал Кингс-Кросс встречал несмелым, робким и чахлым солнцем, проклюнувшимся из-за рваных туч. Аода — его сова — всю дорогу прятала голову под серым крылом, а теперь недовольно щурилась, будто кого-то выглядывала в молочных клубах пара Хогвартс-экспресса.

Саске выглядывать никого не хотел — высокий, одновременно знакомый и незнакомый, плечистый парнишка со смешной, мягкой причёской, в которой путался сентябрьский ветер, казалось, нашёл его сам. Выступил на миг из жемчужной дымки, вздымающейся из-под оборчатой юбки поезда, неожиданно повзрослевший, но сохранивший мальчишескую дерзость — прядь светлых волос упала ему на глаза, и он раздражённо её сдул, — и Саске неожиданно ощутил: взгляд Наруто изменился.

То, как он на него смотрел, как разглядывал — изменилось. Будто что-то тайное, тщательно скрываемое, вырвалось наружу и оставило на Саске явный след его заворожённого, внимательного интереса. Безоблачный и ясный, точно небо, взгляд, теперь всецело был обращён к Саске. Ни к Кибе, ни к Сакуре, ни к Конохамару, ни на Нимбус или снитч, ни даже вглубь Косого переулка, который, Саске был уверен, Наруто увидел тогда, в одиннадцать лет, впервые.

Теперь он смотрел только на него — и тень той детской симпатии, обращённой к Наруто, что родилась задолго до этого дня, жила в ожидании и предчувствии чего-то желанного, но ещё неизвестного и непонятного уму подростка, наконец вырвалась наружу, будто мечта из зеркала Еиналеж, нашла отклик — тот самый, нужный, как воздух и солнце, отклик особенного внимания, который ни с чем не спутаешь.

Саске знал о чём говорил — дюжина девушек, что обступили его секундой позже стаей назойливых влюблённых гарпий, вызвав у Наруто недовольное фырканье, как нельзя кстати это подтвердила.

Поэтому — да, если бы Саске спросили, он бы ответил: июль, двадцать пятое число, спустя два дня после одиннадцатилетия… Впрочем, разве это было так важно, когда именно он понял, что тот мальчик — этот Узумаки Наруто, станет для него кем-то особенным?

Но никто его ни о чём не спрашивал — Салазар всеблагой Слизерин, лишь бы Наруто не узнал подробностей той истории с Оборотным зельем, — а потому сидящий под дубом в Запретном лесу, смущённый, растерянный и опешивший от услышанного среди снега и полночи Наруто не догадывался, что реальность казалась Саске даже лучше, чем мечты. Просто он очень боялся её спугнуть.

А ещё боялся — что день, когда Какаши назначил им совместное наказание, стал тяжелейшим испытанием для его выдержки; что порой выглядел Наруто так, словно прознал про тот случай с зельем — что именно ему сболтнули дружки-гриффиндорцы? — и теперь издевался, — а как иначе объяснить те его слова на лестнице? — многого, в общем, боялся — может, я растерял остатки мозгов, когда позволил ему врезаться в себя во время квиддичного матча, лишь бы эта бестолочь не сломала шею? — но с трудом признавался в этих тайнах даже себе.

Впрочем, если бы у Наруто сию секунду нашлась Сыворотка правды, Саске удалось бы разговорить, только… всё, что занимало его в эту секунду: это мокрый от подтаявшего снега зад, холод, забравшийся под мантию, и тёмные глаза напротив, на дне которых затаилась чёрная, как густая кровь, тайна.