Эпилог после эпилога. Море сегодня горит. Часть 4 (2/2)

Она сказала это так легко, так просто: любовники. Словно не было ничего более естественного. Хотел бы я тоже так говорить.

Теодор вернулся за полночь вместе с дворецким. Валенсия уже спала, Абигейл засыпала, сидя на диване напротив меня. Он выглядел потрепанным, но новых ранений на нем не появилось, и уже от этого отлегло от сердца. Крайне удивившись моему присутствию в такой поздний час, Теодор предложил остаться на ночь у них — свободных комнат предостаточно.

— Да брось, — отмахнулся я. — Пойду домой.

— Оставайтесь, отец Мартин, — присоединилась полусонная Абигейл. — Вы не один час успокаивали меня, так что с моей стороны было бы неприлично отпустить вас так поздно. Горничная сейчас подготовит комнату. Если, конечно, вы не хотите ночевать с Теодором в одной, — она улыбнулась и отправила дворецкого разбудить одну горничную.

У меня не было сил даже смущаться после такого открытого намека, так что я просто согласился. Не на совместную с Теодором спальню, а просто переночевать у них дома, разумеется.

— Отчего же «разумеется», священник? — усмехнулся бы Рагиро. — Мог бы согласиться. Предложение-то заманчивое!

— Но уснуть я не мог. Ворочался, кутался в одеяло, откидывал его в сторону, вставал, ходил по комнате, открывал окно и сразу же закрывал. Снова ложился в постель и снова ворочался. А потом, не думая, направился к выходу, распахнул дверь и чуть не врезался в Теодора.

Он положил руку мне на плечо и сделал уверенный шаг вперед. Я не сопротивлялся, когда он оказался в моей комнате. Не сопротивлялся, когда он притянул меня за воротник к себе и впился в мои губы. Когда обнимал меня и трогал везде, где мог. Не сопротивлялся, когда он повел меня к кровати и когда повалил на нее. Когда начал меня раздевать и разделся сам.

Я вообще не сопротивлялся. Ни одному его поцелую, ни одному прикосновению. Сжимал его плечи, царапал кожу ногтями, надеясь не оставить на ней следов, и кусал собственные губы, чтобы не застонать. В какой-то из соседних комнат спала Абигейл, а в другой — Валенсия.

Чувствуя его в себе, я утыкался ему в плечо. Дышать становилось тяжелее. Теодор вжимал меня в кровать всем телом и ни на секунду не останавливался. Я влюблялся в него сильнее и сильнее, и больше не вспоминал, что мог его потерять, если он оступится хоть раз.

Когда мы уставшие лежали, обнимая друг друга, я решился с ним заговорить. Мысли потихоньку возвращались вместе со всеми переживаниями и страхами. Он лениво

гладил меня по спине, когда я прошептал:

— Оставь это. Пожалуйста. Ради меня. Ради Абигейл. И ради Валенсии.

Рука его на мгновение замерла, но почти сразу снова задвигалась.

— Ради Абигейл и Валенсии я все это затеял, Мартин. А ради тебя… — он задумался. Я понимал, что Теодор не пошел бы на такие жертвы ради меня, но от его запинки все равно сделалось больно. — Ради тебя… Почему ты не хочешь более свободный мир, где священникам — да и вообще всем — не будет запрещено кого-то любить?

У меня не нашлось ответа. Он был прав: я слишком привык к нашей реальности и ее устоям, чтобы так запросто от них отказаться. И осознание, что я не готов идти на жертвы, тоже отдавалось острой болью в сердце.

— Прости, — шепнул я еще тише.

Он успокаивающе растрепал мне волосы. Я начинал хотеть спать.

— Тебе не за что извиняться, священник. Спокойной ночи.

Утром Теодора рядом со мной не оказалось, я не заметил, как и когда он ушел. Прошедшая ночь приятным воспоминанием растекалась по телу. Об этом никто не должен узнать, — твердо сказал я себе. Никогда. Никто. Кроме Теодора и меня. И, скорее всего, Абигейл.

С той ночи я стал видеться с ним чаще. Теодор больше не задерживался непонятно где до глубокой ночи. Мы часто ужинали все вместе: Абигейл, Валенсия, Теодор и я. Иногда я оставался у них на ночь, но еще до рассвета бежал в церковь, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Кто-то, конечно же, замечал мои частые отсутствия, кто-то странно косился, а кто-то пытался разузнать, в чем дело, но ответов от меня так и не добился.

Бог интересовал меня в последнюю очередь. Происходящее между мной и Теодором уже не казалось таким уж неправильным, потому что я любил его. Мы никогда не говорили друг другу заветных слов, но чувствовали одно и то же. Общались языком прикосновений. Я сходил с ума всякий раз, когда он целовал мне шею, а он — когда я прикусывал ему ухо. Это, пожалуй, было самым сокровенным, самым интимным.

Я был счастлив рядом с ним, был счастлив рядом с Абигейл. Она оказалась намного умнее, чем мне казалось поначалу, часто рассказывала о новых прочитанных книгах и согласилась поучить меня французскому.

Был счастлив рядом с Валенсией. Озорная и веселая, она постоянно придумывала что-то новое, училась стрелять втайне от всех, училась драться втихаря. Как и ее мать, читала много книг и никому не давала себя обидеть.

Семья Рэндаллов стала и моей семьей тоже. Я никогда не знал своих родителей, не знал, что такое иметь семью, но… пусть общение с Рэндаллами нельзя назвать обычным, они подарили мне то, чего не смог подарить больше никто.

Я любил Теодора Рэндалла.

Он, я надеюсь, любил меня.

Иногда мне кажется, что я люблю его до сих пор.