Глава 9. "Язык цветов" (1/2)
Его помощь капитану Эйлерту Лиру перерастала все мыслимые и немыслимые границы. Рагиро знал это, однако не прекращал попыток сделать жизнь потерянного и найденного друга проще. Он старался быть осторожнее, хотя прекрасно понимал, что Морской Дьявол обязательно обо всем узнает. Не приближаться чересчур близко было не трудно — один корабль без парусов вдалеке, окружённый сизым туманом, вселял страх в возможных врагов «Пандоры», заставляя терять голову и попадаться в совершенно простые тактические ловушки, будь то умелые руки бомбардира или коварные подводные рифы.
Пиратский фрегат вызывал у Рагиро щемящее чувство тоски — точная копия того самого корабля, увиденного им, человеком, в последний раз. Теперь разваленный, раскуроченный, как гниющая воспалённая рана, он еле преследовал призрачную цель, и Рагиро не мог не помочь, приближаясь к запретной черте ближе и ближе. Эйлерт переставал его бояться, даже экипаж свыкся с мыслью о своём хоть и пугающем, но постоянном и в некоторой степени верном спутнике.
Туман не был подвластен Рагиро. Чёрный смог растворялся перед живым существом, превращая остальное пространство в сплошное тёмное марево. Корабль шёл сквозь дым от пожара, только вода отливала ртутным свинцом и не горела. Рагиро не смотрел по сторонам, уже привыкший к мрачному юмору дьявольских мест: будешь слишком долго всматриваться в туман и увидишь тех, кто тебе дорог — кричащих от ужаса, извивающихся от невыносимой боли.
Вместо этого он невозмутимо рассматривал связанных людей, которых удерживали на коленях члены его команды. Лица искажались ужасом, рты были заткнуты — тысячи и тысячи раз слышал Рагиро разный бред: «я дам тебе всё, что пожелаешь». Ему это до смерти надоело.
Тем более, что отныне никто не сможет дать желанное. Никто не в силах, разве что Бермуда. Но разве стал бы Морской Дьявол идти на поводу у того, кто сам когда-то отдал душу во власть тумана? Рагиро отогнал непрошенные мысли.
Он поочерёдно посмотрел на каждого из немногочисленной команды: странные, взбалмошные, каждый со своими причудами, они были до одури верные, но знали, что могли дорого заплатить за эту верность, и поэтому никогда никому не давали ни малейшего повода подумать о том, что готовы последовать за своим капитаном куда угодно. Каждый из них был по-своему прекрасен и по-своему страшен. Конечно, не настолько страшен, как Бермуда.
Взаимопонимание между экипажем и капитаном было на высшем уровне. Они читали мысли друг друга, наверное, по этой причине никогда не разговаривали о происходящем — не для лишних ушей были беседы о восставшем прошлом. Рагиро, в отличие от бездушных Маледиктов, чувствовал по взглядам, по мимике преданных соратников, насколько им не нравилась вся затея с капитаном Лиром.
Никто не хотел делать что-то во вред собственному капитану.
Рагиро оберегал «Пандору», и под этим покровительством она кое-как добралась до очередного архипелага. В этот же вечер на мачту «Гекаты», корабля Рагиро, сел чёрный как смоль, огромный буревесиник. Буревестники — умные птицы, умеющие говорить. И голоса их удивительно похожи на человеческие.
— Острова ждут тебя, — донёсся птичий баритон сверху; последнее слово умерло в хлопанье крыльев.
Рагиро поймал проницательный взгляд Летиции, которая, если бы имела право на такие открытые жесты, точно сказала бы холодным, уверенным голосом «Будьте осторожны, капитан». Но всё, что она сделала, — это коротко поджала губы, покачала головой и отвернулась.
На горизонте за доли секунды обрисовался устремившийся копьями в небо тёмный камень гор, сверкая в лучах затуманенного солнца голыми крутыми склонами. Корабль, словно послушный зверь, с мягким толчком сам устремился в сторону бухты. Рулевой меланхолично рассматривал тени кружащих над ними чаек и изредка поглядывал на тонкие длинные ноги одной из девушек в его команде, так и не притронувшись к штурвалу. Девушка с тёмно-рыжими волосами носила короткое оборванное платье и не пыталась прикрыть оголённые части тела привычным черным плащом, совершенно этого не стесняясь.
Рагиро не любил Проклятые острова. Иронично, что люди называли их именно так. Буревестники вечно галдели на разные голоса и следили за каждым шагом рабов своих желаний горящими красными глазами. Песок был похож на пепел, хотя ни один горный пик не являлся вулканом. Помосты блестели от воды и должны были прогнить сотни лет назад, но вместо этого гнили не они, а каждый, кто хоть раз ступил на чёртову землю.
Этот пейзаж мог поменяться по щелчку пальцев. Окутывающий тяжёлый дым мог рассеяться и остаться в виде чёрной росы на внезапно выросшей траве, скрыться в зелёных кронах деревьев, устремиться ввысь, в сиренево-голубое, пустое и мёртвое небо. Даже волны океана могли исчезнуть, даже земля под ногами, даже сам пират — и не заметить, как это произошло.
Весь этот мир существовал только благодаря своему демиургу. Бермуда заменял здесь и Бога, и Дьявола. Его влияние простиралось слишком глубоко для обычного смертного. Он был самим сердцем этих островов. Люди не знали об этом, как не знали о том, что когда-то он тоже был человеком, а сейчас превратился в живую легенду, очернённую естеством Морского Дьявола. Он стал самой сутью проклятых островов. Самим проклятием, от которого нельзя было скрыться. Ведь можно сбежать от жизни, но не от смерти, следующей по пятам.
Его имя вселяло намного больше ужаса, чем имя Призрака, потому что даже Призрак должен был преклонить колени перед Дьяволом.
Безмолвные тени Маледиктов делали своё дело, подвязывая швартовы к кнехтам и спуская трапп. Пленных выводили тоже Маледикты, чем вызывали у несчастных ещё больший ужас, нежели команда самого Рагиро, которая недолюбливала острова не меньше. Никто не спешил прерывать молчание — это место располагало к разговорам так же, как кладбище.
Рагиро собирался справиться со всеми формальностями как можно быстрее, вырваться из когтистых лап островов и поскорее скрыться в спасительных водах. Однако его планам не суждено было сбыться. Последняя пойманная душа, ещё находясь в границах тела, скрылась в недрах скал, когда один из Маледиктов прикоснулся к его предплечью и кивком головы указал в направлении подземелий — места, особенно вызывающие дрожь из-за детских воспоминаний.
— Господин Бермуда? — одними губами спросил Рагиро, уже привыкший общаться с теми, чьи остекленевшие глаза на обезображенных лицах ничего не должны видеть. Маледикт кивнул.
— Палачи скоро вернутся? — задал второй вопрос Рагиро. Маледикт помотал головой.
Единственное, что сегодня обрадовало Рагиро. Он усмехнулся и, закутавшись в плащ, побрёл по тёмному помосту, извилистой лестницей ведущему через скалы в основные владения Бермуды.
Рагиро слышал, что главная обитель для всех людей разная. Для кого-то это халупа из плохо сложенных червивых досок, для других — роскошный замок в лучших традициях готики Франции, для третьих это и вовсе склеп на дне темнеющего озера. Порождение ли это самых худших кошмаров или потаённых желаний, Рагиро не знал. Его местом всегда были и есть тёмные длинные подземные коридоры, не освещаемые даже факелами.
Однако в этот раз кое-что всё же изменилось. Рагиро не покидало ощущение, что кто-то упорно вскрывал его голову, считывая каждую проскользнувшую мысль, и все скрытые надежды, мечты, недосказанные слова — всё это стало тем, что он видел сейчас перед собой. Неуютные тёмные стены покрывал цветистый ковёр из свисающих гроздьев амаранта, тут же примыкающих к низкорослым кустам белых шипастых роз. Чувствовался нежный запах лаванды, но самих цветов видно не было.
Рагиро нервно огляделся: раньше здесь не росли цветы, потому что Бермуда не переносил любые проявления излишней красоты, и тем не менее запах лаванды непривычно витал в воздухе, а амаранты, так поистине прекрасно сочетающиеся с белыми розами, предвещали беду.
— Ты знаешь, что означают на языке цветов амаранты? — раздался холодный, непреклонный голос хозяина островов.
Рагиро не двигался, но и он, и Бермуда прекрасно знали, что Рагиро насторожено ждал полного появления. Ждал, когда тот скажет истинную причину, по которой вызвал его сюда. Он не ответил: неотрывно смотрел на свисающие лиловые цветы, на периферии сознания слыша приглушенный смех Бермуды.
— Они означают, — тем временем продолжал Бермуда, довольный тем, что вновь заставил сердце Рагиро бешено биться, а его самого ломаться в беспомощных попытках привыкнуть к смертоносному холоду подземелий. — Неумирающую любовь и безнадёжность. Понимаешь, на что я намекаю?
Рагиро понимал. Слишком хорошо понимал, чтобы по-прежнему держаться напускного спокойствия,но показывать собственные эмоции при Бермуде означало похоронить себя заживо. Он не мог этого допустить, не мог дальше продолжать доставлять Бермуде радость.
— Нет, — жёстко отрезал Рагиро, желая как можно скорее закончить разговор. — Не понимаю.
Он давно привык играть в кошки-мышки. Разница была лишь в том, что на суше — будь то в Сент-Люси или здесь, на островах Маледиктус — он был мышью, беспомощной, беззащитной, загнанной в угол. А в море он был котом, грациозным, сильным, свободным. В море ему не было равных. Кроме Бермуды.
— Не понимаешь? — Бермуда усмехнулся. Рагиро услышал это, но по-прежнему не видел его, только чувствуя, как невидимые руки с силой сжали ему горло. — Если ты и впрямь не понимаешь меня, то я пожалею, что тогда забрал тебя, и отдам на растерзание Палачам. Если же лишь делаешь вид, то ты безнадёжный дурак, Рагиро, и мне искренне тебя жаль.
— Не лучше и мнить себя всезнающим, — процедил Рагиро как можно тише, не в силах сдержать отчаянный бунт. Уже намного громче, когда невидимые руки отпустили, он добавил: — Я действительно не имею ни малейшего понятия. Я никого не люблю. А положение моё безнадёжно последние тринадцать лет и останется таким ещё ближайшие семь.