Глава вторая. Чертовски дерьмовый день (2/2)

— Жестоко. — Зик криво усмехнулся, проходя вместе с Самиром к очередной закрытой двери. — Никакой заблаговременной адаптации.

— В этой жизни нужно уметь вертеться самому, — тот белозубо улыбнулся, а потом потянул ручку на себя. — Пойдём. Я познакомлю тебя с хозяином этого дома, господином Саль-Амиром, моим отцом.

Зик ожидал чего угодно, но не того, что, плутая по бесконечным коридорам чужого жилища, выйдет прямиком на улицу. Лёгкие наполнил свежий воздух, глаза — свет дня. За узкой дверью оказался двор, на крыльце которого в кресле-качалке сидел мужчина, похожий на старика. Рядом стоял небольшой столик и кофейник без ручки, после — бережно возделанная земля и крохотный садик с забором…

Казалось, хозяин дома даже не услышал их, хотя дверь хлопнула довольно громко.

— Мой господин. — Самир подошёл к нему, склонился и почтительно поцеловал его в щеку. И пока что-то объяснял ему на своём языке, Зик остался стоять на пороге.

Уже привыкший беседовать с разными людьми за год работы, он вдруг осознал, что никогда не разговаривал с представителями восточной общины, не считая Самира. Те редко были героями городских статей, если дело не касалось расового угнетения или криминала. Жили они обособленно и тесно, совсем не жаловали чужаков. Его вполне могли прогнать отсюда прямо сейчас, но…

— Кофе? — окликнули его. Зик вскинул голову, и по ясности во взгляде Самира понял, что всё в порядке. — Отец хочет ещё, ты будешь?

— Нет, спасибо. — Дверь хлопнула, когда Самир ушёл, оставив их вдвоём. Зик подошёл к хозяину дома и поклонился. — Добрый день, меня зовут Георг Руффель. Я…

— Я знаю, — хрипло, с сильным акцентом сказал мужчина. На его глазах блеснуло бледно-голубое бельмо, и тут стало ясно, что этот человек абсолютно слеп. — Сын уже сказал, кто вы. Вы — репортер из «Времени». Того места, где он служит.

— Да. — Зик улыбнулся, стараясь отвлечься от образа этих незрячих молочных зрачков, которые будто облепили его лицо. — Я собираю информацию для статьи и хотел узнать о том случае, который произошёл с вами около десяти лет назад. Самир сказал, что вы тогда работали на стройках и даже были знакомы с одним из эли…

— Эли. — Саль-Амир говорил размеренно и ясно, выделяя гласные. — На моём языке это означает борьбу, мятеж, господин журналист, — помолчав, он нахмурился. — Я не могу помочь вам. Вы желаете узнать о них, но я не знаю, кто был в их числе. Их было много. Я видел лишь одного.

— Мне нужно как раз это, — терпеливо отозвался Зик, присаживаясь на стоящий рядом низенький табурет, — я не полицейский, да и теперь их имена не имеют значения. Я хотел узнать немного о том человеке, с которым вы работали. Один из элиминаторов. Он ведь был с вами в общей бригаде, верно? Он говорил что-то о своём веровании? Как-то демонстрировал свои взгляды до того, как совершил преступление?

— Конечно. Он молился. — Саль-Амир презрительно искривил губы. — Его вера была… иной. Я никогда не слыхал о ней. Он ненавидел тех, кто строил небеса, постоянно говорил о трёх птицах, что разорили Бога, что растащили его на части, убоявшись его силы, и создали из его плоти мир... А спустя годы Бог устал от того, что люди, попиравшие его ногами, не боялись его и не покорялись ему, что стремились в небеса. Как и птицы, что погубили его. И потому стал зол. И возродился из тела мира — обратно в мир. «Мясом — сушу, кровью — воду, кости — горами, зубьями — скалы, череп — небесный свод», — процитировал он, говоря так медленно и спокойно, словно все чувства, которые могли бы обуять его прежде, унёс ветер вместе с песком. — Да, это было так.

— У вас хорошая память, — удивлённо сказал Зик, доставая из кармана карандаш и блокнот. — Вы тесно общались с ним?

— Нет. Просто я был наивен, чувствовал вонь дурного умысла, исходящую от него, пытался образумить. И потому слушал его. А этот ишак почему-то решил, что сможет обратить меня в свою веру. — Саль-Амир тихонько, холодно посмеялся. — Глупец.

Зик кивал, непрерывно записывая. Он знал, что в худшие времена человечество действительно было склонно к религиозному фанатизму, но в те далёкие года никто не пытался разобраться в веровании элиминаторов. Забот было так много, что их, кучку неудачливых террористов, просто повязали и упекли за решётку. Мало кто глядел на этих людей иначе, чем на паразитов, облепивших только-только возводившийся город. И точно так же относились к их вере, не задумываясь, откуда та вообще пришла.

— Как вы считаете, у них был предводитель? — почёсывая карандашом бороду, спросил Зик. Скрипнула задняя дверь, но он даже не обернулся — настолько его увлёк разговор. — Или главарь? В чём ещё заключалось их верование?

— Я не знаю. — Саль-Амир обернулся, сказав кому-то что-то на своём языке, и Зик осознал, что на крыльце стоит девочка с большим расписным подносом, на котором были две чашки с кофе и тарелка со сладостями. Их, судя по всему, ей повелел отнести на крыльцо Самир. Она подошла к ним, шелестя длинной юбкой, и поставила ношу на столик. — Но у него была книга, господин журналист. Он дал мне её перед тем, как уйти. Может, она вам поможет.

— Книга? — Зик тут же поднял голову. — Вы имеете в виду… книга его верования? Она существовала?

— Да. — Саль-Амир кивнул. — Тот человек сказал мне, что если я желаю жить, то мне стоит помолиться ей на следующий день. В те самые часы, когда должен был идти на стройку. Я не послушал его, конечно же, — добавил он таким тоном, словно его возмущала одна только возможность прогула работы, — и вернулся туда утром, как было положено, не взяв из этой книги ни строчки. А потом — бах. Солнце ослепило меня, небо рухнуло, когда потолок, под которым мы стояли, придавил нас собой. Врачи ещё долго вытаскивали щебень и бетонные крошки из моих белков... А вот безумец умер — навеки остался погребённым под осколками. Не создав ничего. Забрав с собой слишком многое.

Пока девочка наполняла чашки, от которых веяло кофейным теплом, Зик задумчиво смотрел на Саль-Амира. Он понимал, что этому мужчине — ещё по меркам своего народа молодому — наверняка было сложно переживать своё увечье. Трагедия оставила его привязанным к дому, к этой трости и этому креслу, сделав стариком раньше времени. Саль-Амир переносил это стойко; видимо, их религия учила его смирению. И всё же… всё же…

— Я понял вас, — ответил Зик, почесав за ухом. — Судя по всему, элиминаторы решили, что после катастрофы лучше учиться на старых ошибках. И потому разрушали высотки, так как те были слишком высоки... Я правильно понял?

— Да. — Саль-Амир возвёл белёсые глаза к небесам. — Они считали, что мы решили вновь горделиво возвыситься над телом Бога, по которому ступали, не почитая его и не боясь. И хотя три птицы в который раз растащили тело Бога, а мир опять стал его кровью, плотью и костьми… всё же настанет день, когда он решит отомстить.

— Три птицы… — Зик улыбнулся, записывая это. Ему казалось даже логичным, что ступавшие по землям титаны виделись элиминаторам карой Божьей. Гиганты, которых создал Эрен, и правда были похожи на едва сотворенных из мышц и крови людей. — Интересно. Я думал, это изначальная легенда. И что же за птицы были на этот раз?

— Ангелы острова Парадиз, лишившие Бога головы.

Зик замер, карандаш застыл на строчке. Кровь зашумела в ушах. А следом, как в калейдоскопе, перед ним пронеслась история кончины богини Имир, когда та ещё была человеком. Три птицы… Три дочери? А ведь Сина, Мария и Роза действительно растащили тело матери, когда пожирали его, в каком-то смысле сотворив новый мир — мир титанов, новую расу, изменившую историю планеты. А теперь… вдруг этими метафорическими птицами стали те, кто подвёл последнюю черту под жизнью Эрена Йегера?

Армин Арлерт, Микаса Аккерман… и он сам?

Даже осознать услышанное казалось безумным, но ему пришлось. А слова Карин Дюпье о том, что некие силы в своё время спонсировали элиминаторов, теперь не казались бредом. Звучало складно — только заложи эту идею стайке религиозных балбесов, и они поверят всему, особенно когда в работу вступают банкноты. Неужели Элдия таким образом пыталась внести разруху в новый строящийся мир? Прощупывала обстановку? Или, как и сейчас, пыталась перевести вектор внимания, свалив всё на других?

— У элиминаторов не было никакого… символа? — мрачно спросил Зик. — Может, у того парня виднелась татуировка или рисунок?..

— Вам лучше заняться этим самостоятельно, господин журналист. — Саль-Амир дал девочке знак ладонью, и та выпрямилась, почтительно склонив голову. — Марика отдаст вам кое-что, что мне уже не нужно. Я оставил это у себя лишь потому, что уважаю дары ушедших. Даже если те оставили за собой… лишь темноту дня.

Зик медлил, но когда девочка, словно следуя какому-то неозвученному приказу, развернулась и пошла в сторону дома, тут же поспешил за ней. Позади них на веранде так и остался сидеть мужчина, похожий на старика, с выцветшими белесыми глазами, что смотрели лишь в пустоту… но и его образ исчез, когда захлопнулась дверь.

Марика с любопытством уставилась на Зика. Она была ниже его на две с половиной головы.

— Вы с работы Самира, да? — спросила Марика. — Самир говорил, что у него там появился друг. Сказал, очень серьёзный. И всегда мало говорит. Это вы?

— Не могу сказать, что это так, — неловко усмехнулся Зик, пока она вела его вдоль нескончаемых коридоров дома, которые уходили куда-то вглубь. — Мы, скорее… коллеги. Не друзья.

— Странно, — Марика покосилась на него, словно ответ ей не понравится. — Вы выглядите серьёзным. И молчаливым. Вам не нужен друг? Или у вас уже есть другие друзья?

Зик растерянно улыбался, не зная, что ответить, но избавился от этой потребности, когда Марика открыла дверь в небольшую душную комнатку. С узкой придавленной кроватью, стоящей в углу, с плетёным ковриком и горящим торшером. А вокруг были книги — огромное множество, стоящие на полках и тумбах, на полу и даже под постелью. И тем более это стало странным, когда она пояснила:

— Это комната дедушки. — Марика встала посреди спальни. — Он любит, когда я ему читаю. А вы читаете?

Зик просто хотел забрать то, что Саль-Амир обещал отдать ему, и благополучно уйти, но эта девчонка оказалась слишком любопытной и бойкой для девицы, воспитанной в столь консервативных нравах. Он молча зашёл в комнату, прокручивая в ладонях шляпу и оглядываясь, а Марика, словно забыв, о чём спрашивала, принялась ловко копаться на полках небрежно сваленных томов. Пересчитывая, проводя смуглыми пальцами по корешкам. Издав звук довольства, повернулась и протянула ему книгу. Зик задержал дыхание.

На бордовой обложке, выбитый поверх кожи, виднелся круг. И заключающийся внутри человек.

— Это… да, то, что мне нужно, — сглотнув сухость в горле, сказал он, забрав книгу. — Ты удивительно быстро её нашла в этом беспорядке. Спасибо, Марика.

— Потому что уже её читала, — хвастливо ответила та. — Правда, в ней написана бессмыслица… Вот, смотрите, — Марика подошла к нему, открывая обложку, и выразительно прочитала эпиграф: — «И родится тело его из кровавой плоти земли, и станет оно небосводом, и разверзнется оно, и убоятся жалкие, топтавшие ногами его и не молящиеся ему»…

— Не стоит. — Зик натянуто улыбнулся, забрал книгу и захлопнул её. — Твоему дедушке вообще не нужно было позволять тебе такое читать. Ещё рановато.

— А он и не разрешает. — Марика пожала плечами. — Я иногда сама копаюсь в его столе, там много интересных книг, которые ему уже не нужны. Так почему бы их не прочесть? Я люблю читать.

Зик невольно усмехнулся, сдаваясь под напором её непринуждённого очарования. Марике на вид было около тринадцати. Кофейного цвета платье и по-восточному изогнутый нос, цветастый платок, обёрнутый вокруг головы, из-под которого выглядывал единственный курчавый локон чёрного цвета. Она очень напоминала ему кого-то, только он не мог понять, кого…

И тут дрожь пронзила его, вцепившись ледяной хваткой в корни волос.

Ей ведь тогда тоже было тринадцать.

— А зачем вам эта книга? — Марика с интересом разглядывала обложу. — Дедушка сказал, что она проклята. Зачем вам проклятое? Вы будете вызывать демонов?

— Не совсем… — едва шевеля губами, сказал Зик. А в голове шептало: «Она слишком похожа на неё, ты заметил это?» — Я надеюсь… что смогу узнать там что-то важное.

— Я тоже хочу узнать важное, — Марика задорно прищурилась. — И узнаю. Дедушка сказал, что я много узнаю, когда пойду в большую школу!

— Большую школу?..

— Марика говорит про университет, — вдруг послышалось позади, и они одновременно обернулись, увидев, что в комнату, дрожа ладонями поверх трости, заходит Саль-Амир. Марика весело подскочила к нему, и он со скупой лаской похлопал её по спине. А в голове всё ещё звучало: «У неё тоже могло быть будущее, помнишь?». — Моим детям самим придётся узнать обо всём, когда они ступят в мир. Даже если то, что они познают, неприятно и недоступно мне.

— Дедушка сам научил меня языку. Что не сделаешь для любимой внучки, верно? — хвастливо сказала та, обняв Саль-Амира так, что её словам не нужно было доказательств. А в голове вновь откликнулись: «У неё тоже была семья».

Семья.

Зик опустил голову, чувствуя, как лоб покрылся испариной. Он уже не хотел гадать, совпадение это или очередные проделки судьбы, но теперь всё в этом месте отторгало его: и эта девочка, которая была так похожа на призрака его прошлого, и её счастливая семья, и эта комната, и их заботливо созданный сад, стоящий на пепелище миров. Почему тот вообще стоял? Кто имел столько сил, чтобы создать его, этот крохотный уголок жизни?..

Зик поблагодарил их и ушёл. Ступая по бесконечно узким коридорам этого дома, плутая меж шершавых стен, сбивая пороги и двери, натыкаясь на людей, которым, казалось, не было конца. Не было! И каждый провожал его взглядом — полным простого, беззлобного удивления. Словно вопрошая: почему он бежит? Что в этом неспешном мире, полном надежд и стремлений, чаяний и благодати, могло его так быстро гнать от себя?..

Зик и сам не знал, что. Он понимал только одно: ему нужно бежать. Бежать, бежать, бежать…

***

— Я не знаю, хочу ли этого, — она лежала на железной койке в одной только простой ночнушке, которую можно считать больничной. На губах — нервная улыбка, хотя её обладательница, как обычно, шутила. А ещё держала его за руку. Всегда держала. — Может, злой доктор оставит это на потом? Сегодня я не в настроении для пыток.

Зик не любил, когда его касались, но она делала это слишком часто. Потому что хотела ощущать тепло, близость чужого тела. И он потакал ей в этом... единственное, что по-настоящему мог позволить.

— Не волнуйся. Штеффер сказал, что на неделе это последнее. — Зик отвернулся, поправил очки на пока ещё юном лице и прищурился в зеленоватый монитор. Пробормотал, слушая его тихий механический писк: — Так, сейчас твой пульс…

Он часто помогал учёным с экспериментами, а ещё участвовал в них сам. Преданный ребёнок, чудесное дитя Марли, которое, казалось, было рождено с блеском патриотизма в глазах. Зик был безупречен — и никому не давал усомниться в этом. С ним советовались, ему доверяли, а он передавал их секреты другим — тем, чьё доверие было ему более выгодно. И всегда умудрялся обставлять дело так, что никто ничего не замечал. Собственная репутация была ему важнее сторонней.

— Думаешь? — она поёрзала, поправляя обхватывающий шею и грудь ремень. За последние несколько месяцев Герольд Штеффер, особой важности учёный, который приехал в их центр исследования из соседней страны, не раз вызывал её к себе. То ли ему нравилось работать с юными девушками, то ли его радовали её реакции… сказать было сложно. — А мне кажется, он просто садист.

Она рассмеялась, сказав это, и Зик увидел, что над её верхней губой блестит испарина. Боится. Ей было всего тринадцать, ему — шестнадцать. Они ещё были детьми, хоть и познавшими бремя своего долга, но несмотря на испытания, притягивающие их друг к другу, Зик понятия не имел, почему она всегда настолько близко. Как реагировать? Что делать? Только ответно держать её за руку. Делая вид, что он ей не чужак.

Хотя, в самом деле, всему в этом мире был чужой.

— В любом случае, это одно из последних. — Зик вновь повернулся к монитору, и её узкая ладошка, влажная от страха, дрогнула в его пальцах. — Штеффер уедет через две недели. И ты будешь свободна.

— А если он захочет забрать меня?

Он заметил, что её сердце — длинная дорожка кардиограммы — забилось чаще.

— Как ты думаешь, если исследования ему понравятся… он сможет уговорить их взять меня с собой? На время? Потом вернёт, истерзанную, полуживую… Он ведь бьёт меня током, держит в ледяной воде, отрезает от меня по кусочку — и так раз за разом. Понимаешь, Зик?

Зик безотрывно смотрел в монитор, пока стёкла его очков равнодушно отражали колыхания её тела.

— Тебе придётся, — сказал он. — Это то, что мы должны терпеть.

— Но я не хочу.

— Не время для шуток.

— Но я не хочу, Зик.

Он медленно повернулся, услышав её дрожащий голос. Она плотно сжимала губы, а один локон, выбившись из-под повязки, чернильной волной спадал на её лоб. Атласная кожа с пугливым румянцем, тёмные глаза и тихий звук живого тела, непрерывно доносящийся через прибор…

Она вся была — жизнь.

И всё же к смерти он был куда ближе, чем к ней.

— Ты уже забыла, кто мы? — Зик наклонился, и его лицо стало таким страшным, каким бывало тогда, когда он хотел быть жесток. — Проклятые элдийцы, которым суждено страдать ради Марли. Существовать ради Марли. Умереть ради Марли. Мы не люди, мы — животные, которые стоят на конвейере скотобойни. И нам предстоит отдать им всё: свою шкуру, свои мясо и кости, а разница только в том, что отберут у нас всё это задолго до того, как мы умрём. К нам нет жалости. Нет сострадания. И нам придётся смириться с этим. Понимаешь?

Она молчала, заледенев от страха. А он понимал, что говорил слова, которые невозможно забыть. Знал, что делал нечто ужасное — обрекал жизнь на очередную смерть.

И всё же она улыбнулась… пусть её губы и были бледны.

Медленно вытащила пальцы — по-мертвенному ледяные — из его крепко сжатой ладони. И, словно в похоронном жесте, положила себе на живот.

— Ты прав, Зик. Посмотрим, что он сделает со мной на этот раз.

***

Зик резко выпрямился, осознав, что уснул прямо за столом. Он допоздна читал книгу элиминаторов, которую отдал ему накануне Саль-Амир, но, видимо, не выдержал тяжести этого бесконечного дня и отключился прямо так. На серо-голубом потолке плясали тени, на часах — три ночи. Потухшая, как и всегда, сигарета чернела в его пальцах, даже не коснувшись кожи… Проклятие его существования.

Зик утопил её в пепельнице, разминая шею, с неприязнью глядя на развёрнутый перед ним том элиминаторов. Он остался разочарован: всё, что там было написано, оказалось лишь большой кучей графомании, насыщенной отсылками и метафорами, которые автор, судя по всему, с удовольствием вводил в текст. Было видно, с каким чувством гениальности её писали, с каким рвением… и тем более скучным чтивом эта книга оказалась в итоге. Настолько, что Зик даже не заметил, как уснул.

Он потёр ладонью лоб, вспоминая свой сон. Видимо, они опять вернулись. Кошмары, что мучили его ещё до Гула, хотя со временем, казалось, начали исчезать. Его память, словно огромная скала, обтачивалась о неумолимый ход времени, год за годом сглаживала углы. Детали, бившие насмерть прежде, забывались. Слова, врезавшиеся ножом под кожу, заживали с течением лет. Всё, казалось ему, в этом мире степенно и временно. И ненависть, и бессилие, и любовь...

Всё — лишь ушедший во времени вой.

Подойдя к небольшой узкой кухоньке, в углу которой стоял холодильник, Зик достал из него бутылку пива и прислонился к столешнице. Хлопок крышки, глоток. Прохлада опалила горло, скользнула в желудок, но в голове всё ещё было горячо. Он понимал, почему эти кошмары вернулись. Память, как разбережённый улей, дала свой ответ, едва Карин Дюпье стоило появиться в дверях его квартиры и напомнить о прошлом. Да, та жизнь… далёкая, уже незнакомая ему, в которой Зик был совсем другим человеком. Но воспоминания о годах, когда ему приходилось быть частью жестоких экспериментов и исследований, не так-то просто было стереть. Они стали частью его тела, эти незаживающие гнойники. С одним только отличием — он уже привык к боли, посчитав её частью своего бытия. Частью того, что ему приходилось терпеть.

Как и когда-то ей.

Зик вздохнул, но, не донеся бутылку до рта, замер, когда за дверью его квартиры послышался скрип. Он насторожился, привычкой солдата ощутив сразу всё в комнате: и тикающую стрелку часов, и шелестящие от сквозняка жалюзи, и тихий гул холодильника. Зик опустил бутылку, беззвучно положив её на стол. И тут же убедился окончательно: там, в щели между тусклым светом коридора и его темной комнатой, виднелась тень. Кто-то стоял за его дверью, словно гость, который не решался постучать, но почему-то и не собирался уходить.

Пьяный сосед, перепутавший квартиры? Карин Дюпье пришла закончить то, о чём не договорила прежде? Поздновато для визитов — особенно в четвёртом часу ночи. Или там кто-то ещё, кого вообще не собирались ждать?..

Шорох, ещё один скрип. Едва заметное шевеление, но Зик уже подошёл к столу, на котором лежал револьвер, и взвёл курок. Губы крепко сжаты, глаза остры. Он тихо двинулся вперёд и прижался к косяку двери, как и в прошлый раз, но уже был готов к сюрпризам. Зик не собирался подавать голоса. Если тот, кто стоит по ту сторону, не заявляет о своём присутствии, то нет нужны спрашивать его, зачем он пришёл.

В таких случаях вопросов не задают.

Зик протянул пальцы к ручке, но ощутил, как гулко колотится сердце. Нужен один рывок — и один выстрел, всё очень просто, предельно ясно. Тогда откуда волнение? Сколько ему пришлось перебить таких гостей в своём прошлом? Огромное множество, и никогда Зик не винил себя за это. Так почему же сейчас медлит, почему так дрожит ладонь?..

Он сцепил зубы и резко распахнул дверь. Выставил перед собой оружие — но, задержав дыхание, тут же убрал его вниз. Зик огляделся. В коридоре было пусто, и только лёгкий табачный дым, который не напоминал ничего, что он курил прежде, дымкой витал в воздухе. А небольшой листик, лежащий на пороге, подпрыгнул от порыва ветра и вновь опустился на пол.

Зик мрачно осмотрелся, поднял послание. Там было написано:

«Вы же сделаете правильный выбор?»

А с другой стороны — рисунок алого человека, заключённого в круг.

***

Отель «Гериада», на скромный взгляд Зика, было не тем местом, в котором стоило селить тайных правительственных агентов — настолько помпезным оно являлось. Чудом избежавшее поступи титанов, ставшее едва ли не городским раритетом, оно возвышалось над улицами города, словно храм из слоновой кости, покрытый золотом. Мраморные ступени, побелённые колонны, почти не тронутый временем фасад — «Гериада» была символом прежней роскоши Марли, от которой теперь старались отказываться. Излишество считалось дурным тоном после войны — и всё же находились те, кому в худшие из дней человеческих удавалось приятно жить. Впрочем, кто не хотел бы оказаться на их месте?

В вестибюле Зика встретили радушно, хоть и не без сомнения в глазах, но вот визитка, которую дала ему Карин, пришлась как никогда кстати. Метрдотель быстро нашёл в списке гостей некую Ронду Штейн, отлучился, сказав, что позвонит ей, а после вернулся, отвесив кивок и проведя Зика к лифту — ступать по натёртому воском полу. Он подумал, что ему, в своём темно-сером пальто и шляпе, не пристало быть здесь, как не пристало моли сидеть на муслиновом покрывале. И всё же жизнь неустанно подкидывает ему сюрпризы.

На втором этаже «Гериады» было тихо. Под ногами простиралась дорожка роскошного, но старенького ковра, где-то вдали играла музыка... Зику вскоре стало ясно, что мелодия исходила из того самого номера, в который ему предстояло войти. Он остановился, но дверь оказалась открыта, поддавшись лёгкому толчку пальцев. В лицо пахнуло духами, пионами и сладкой пудрой для лица…

Как Зик и думал, Карин Дюпье только и делала, что ждала его все эти дни.

Её номер был явно одним из лучших: комната класса люкс, уставленная бледно-розовыми бутонами, жемчужными столиками, газом занавесок и атласом простыней. Изысканная мебель и стоящий на подоконнике граммофон — играло что-то из оперы или балета. Зик не умел разбираться в искусстве. А вот сама Карин спокойно красилась, глядя в зеркало туалетного столика; небрежно-собранная, словно только что встав с постели. Чёрный шёлковый пеньюар с перьями на рукавах, подобранная шпильками причёска. Никаких туфель — босые ступни. И почти законченный макияж.

— Господин Руффель, — она даже не оглянулась, когда Зик ступил на порог, всё такой же серый и неуместный на фоне сахарных стен. — Рада вас видеть.

— Не знаю даже, дальновидно или нет агенту марлийской разведки жить на столь широкую ногу… — с насмешкой начал он, закрывая за собой дверь, — но вы меня почти впечатлили, госпожа Дюпье. Если это было вашей целью, конечно же.

— Не понимаю, о чём вы. — Карин защёлкнула колпачок и причмокнула губами. — Я просто привыкла жить хорошо. И бюро даёт мне на это право — я всё-таки выполняю задание высокой важности.

— Мило. — Зик улыбнулся, не поверив ни единому её слову.

— Разве наша прошлая встреча не убедила вас в моей искренности? — удивлённо спросила она, поправляя волосы — волнистые чёрные локоны, кольцами собранные на затылке.

— То, что вы служите в марлийской разведке, не делает из вас моего союзника, — ответил он, не спеша проходя вглубь её спальни. — А если думаете, что во мне остались хоть крохи патриотизма, то не ошибайтесь. Вы мне враг не меньший, чем оборванец, наставивший на меня пистолет в переулке.

— Я хотела бы найти с вами общий язык, господин Йегер.

— Учитывая, как помпезно вы меня встретили, в этом нет сомнений. — Зик устало рухнул на край нежно-кремовой софы, что стояла неподалёку, и огляделся. — Эта шикарная комната… словно свадебные апартаменты. И вы на её фоне — самолюбивая птица, расправившая чёрные крылья. Играете на контрастах?

— Вы очень умны, господин Йегер, хоть и излишне подозрительны, — улыбнулась она, глядя на него через отражение зеркала. — Не удивительно, что вас называли лучшим воином Марли. Полагаю, скепсис — часть вашей работы.

— Это часть моей натуры.

— Вы пришли обмениваться колкостями, господин Йегер, или хотите обратится по делу?

— Да. — Его взгляд стал серьезным. — Мне прошла весть от элиминаторов. Ненавязчивое напоминание о том, что я должен сделать правильный выбор… и явно не в вашу сторону.

Карин резко повернулась к нему, в её глазах блеснуло что-то странное.

— Неужели?.. — она спешно оглядела его. — Вы в порядке? Они не навредили вам?

— Это не важно. — Зик подался вперёд, упираясь локтями в колени. — Перейдём к делу. Я попытался собрать информацию за последние годы, но это не удалось мне по очевидным причинам: прошло слишком много лет с последнего нападения элиминаторов, а я сам старался не интересоваться политикой, особенно в том, что касалось событий на Парадизе. Но раз ситуация изменилась, хочу получить её в полном объеме. Вы говорили, что ваши агенты находятся там под прикрытием, верно?

— Верно. — В глазах Карин ещё мелькал оттенок страха, но тут же исчез за равнодушием. — Что вы хотите узнать?

— Всё, что известно бюро, — мрачно сказал он. — Кто причастен к тому, что там происходит, кто является главами этого культа, насколько широко он распространен. Давно ли возник. И какова вероятность, что те, кто туда уехал пять лет назад, имеют полное о нём представление?

Карин долго и неуверенно смотрела на него — словно раздумывая, стоит ли говорить. Потом встала, подошла к своей сумочке, что лежала на столике у зеркала, и достала из тайного кармашка какой-то пухлый конверт.

— Посмотрите. И поймёте все сами.

Думая, что в последнее время конверты доставляли ему слишком много проблем, Зик взял его и обнаружил внутри довольно толстую стопку чёрно-белых фотографий. На них были запечатлены люди. Много, много людей.

— Это нынешние главы правительства Парадиза, — аккуратно сказала она, присев рядом с ним на софу. От неё тут же повеяло духами и свежестью — несмотря на то, что Зик любил, когда женщины хорошо пахнут, сейчас, в особой близости с ней, он ощущал лишь несвойственное себе напряжение. — А это человек, которого мы считаем неофициальным лидером культа. Конечно, судить сложно, ведь наша разведка не имеет полного доступа к тайным данным. Но мы долго следили за ними и…

— В этом участвует Армин Арлерт и остальные «ангелы»? — прерывая её, спросил Зик. — Меня в первую очередь интересует именно это.

— Тогда смотрите дальше. — Карин сама вытащила следующую карточку. — Это почти все члены, которых мы смогли определить. Многие из них — бывшие солдаты-йегеристы, одни из первых, что…

Она говорила долго. Показывала ему картинки, перелистывая их одну за другой, постукивала по фото аккуратно накрашенным ноготком, и с каждым разом, казалось, садилась всё ближе. Словно, увлёкшись рассказом, совсем не понимала, что делает; словно в этой спальне больше не было ни дюйма свободного места. Зик молчал, слушая её вполуха, ведь ему было не важно, кто из фанатиков Парадиза главнее предыдущего — с этим, на его взгляд, стоило разбираться им. А вот запах её надушенных волос и тонкий аромат от запястья, проникающий в ноздри, босые ступни и лодыжки, освобождённые из чёрного шёлка пеньюара, — всё это… раздражало его.

Потому что он был мужчиной. И знал, как реагирует на женщин.

— А вот это… — Карин перевернула следующую фотокарточку, — то, что вас так интересует, господин Йегер.

Зик тут же замер, забыв, о чем размышлял, и нутро его налилось тяжестью.

— Армин Арлерт, — пояснила она. — Вместе со своей невестой Энни Леонхарт он ступает в то место, где обычно собираются главы культа. Они бывали там не один раз, господин Йегер. Мы постоянно следили за этим местом, проверяли, кто посещает его и по каким дням, поэтому ошибки быть не может. Судя по всему, они или в курсе происходящего, или принимают в этом участие. А вот добровольное или нет — совсем другой вопрос.

Зик не мог поверить. Просто не хотел. Это действительно был тот самый мальчик с голубыми глазами, который рыдал, умоляя Леви Аккермана не убивать своего давнего заклятого врага. Мальчик, который дал этому врагу, желавшему покончить с собой, второй шанс на существование. Подарил путёвку в жизнь, не объяснив, как ей пользоваться… а потом уехал, оставив этот мир барахтаться в своих жалких останках. Наивно решив, что люди смогут поступать правильно и без него. Но разве мог этот мальчик отвергнуть собственную идеологию? Предать то, о чём толковал народам так много лет? Нет, Зик не верил этому.

— Кто… ещё? — сдержанно спросил он. — Кто ещё мог участвовать в подобном?

— Остальные или придерживаются нейтралитета, или почти не появляются на публике, — ответила Карин, небрежно откидываясь на спинку софы. Вырез её пеньюара разошёлся всего на несколько дюймов, и хотя этого было мало… этого оказалось достаточно. — Микаса Аккерман долго занималась тренировкой молодых солдат в корпусах, но в последнее время отошла от дел. Её периодически навещают соратники или йегеристы, но на глаза она не показывается. Жан Кирштайн, насколько докладывает наш осведомитель, отделился от группы. Часто напивается в барах, его видели с разными женщинами. Скажем так, ведёт деструктивный образ жизни. Райнер Браун какое-то время снимал с ним квартиру, но сейчас съехал и начал работать в порту. Конни Спринер вернулся в родную деревню, от него нет вестей, а Пик Фингер просто живёт одна, подрабатывая в швейной лавке. «Ангелы» практически не общаются. В коллективе произошёл разлад.

— Одни стали культистами, второй — пьяницей, третья — отшельницей, а остальные разбрелись по углам? — Зик невесело усмехнулся, перелистывая очередную фотокарточку. — Просто потрясающе...

И замолчал, когда с изображения на него взглянуло лицо. С атласной кожей, чёрными волнистыми волосами, по-восточному изогнутым носом. Прикрывшись капюшоном, Пик Фингер ступала куда-то — он не мог знать, куда именно, ведь этот миг застыл, исчезнув в потоке времени. И всё же она была здесь… Всё ещё живая и дышащая. Даже после того, что с ней произошло.

После того, что Зик сделал с ней.

— Если они найдут способ изучить силу титанов, кто первым попадёт под удар? — тихо спросил он. Глаза смотрели безотрывно — вспоминали её нервные улыбки и крепко стиснутые пальцы поверх его руки. — Кто станет жертвами их экспериментов? Я ведь был там, знаю, как всё может быть. Если эти люди найдут записи старых исследований, которые велись в Марли, то…

— Поэтому мы и хотим остановить их, — сказала Карин, вдруг подаваясь к нему, и её ладонь мягко легла на его рукав. Зик захотел стряхнуть с себя это касание, как заразу. — Армин Арлерт и остальные элдийцы, рождённые на острове, нужны им. Их никто не тронет, вы же знаете это. А вот воины Марли…

— Пытаешься вызвать мое сострадание, агент? — Зик усмехнулся и поднялся с софы, отталкивая её. — Зря. Они сами знали, на что шли, когда возвращались туда, в логово скорпионов и змей. Забыли, что предатели родины, изменники собственной стране. Неужели они не понимали? Не представляли, что их ждёт?! — Он бросил стопку фотографий на край туалетного столика, и те рассыпались там, будто колода карт. Рядом с помадой, расчёской и маленькой дамской сумочкой. Зик мотнул головой, возвращая себе спокойствие. — Впрочем... неважно. Теперь это меня не волнует.

— Разве? — спросила Карин, аккуратно поднявшись с места, и перья пеньюара колыхнулись у её ног. — Я так не думаю, господин Йегер. Вы ведь были близки с этими людьми, вы вместе спасали мир. Как вам может быть всё равно?

— Ты правда думаешь, что нечто подобное могло сблизить нас? — иронично спросил он, глядя ей прямо в глаза. Красно-карие — цвета запёкшейся крови. — Я никогда не был героем. Гул произошел по моей вине, и то, что я поспособствовал победе над ним — случайность, но не искупление. Я злодей для наивных, мечтательных идеалистов, таких, как Армин Арлерт. Для таких, как ты. И раз вы сами так печетесь о них, то почему не пытались вывезти их? Помочь сбежать с острова? Обезопасить от контроля элдийского режима?

— Это… невозможно, — тут же стушевалась Карин. — Между нами и Парадизом соглашение. Мы не имеем права вторгаться в их мир, не нарушая общих договоренностей.

— Да неужели? — Зик глумливо вздёрнул бровь. — Вы уже их нарушаете, госпожа Дюпье. А ещё дёшево играете, давя на жалость, желая, чтобы я просто так преподнёс вам всю грязь марийского режима. Как свинью на золотом блюде с яблоком во рту.

— Если вам нужно что-то взамен, бюро всегда готово к переговорам, — торопливо сказала она. — Чего вы хотите? Денег? Переезда в другую страну? Новой жизни?..

Зик вдруг расхохотался, откинув голову, и смех этот был жестоким.

— Жизни?.. — выдохнул он. — Да, знаете, госпожа Дюпье, именно этого я и хочу. Только вы вряд ли сможете мне её достать.

И вдруг — стук.

Они одновременно повернули головы, когда что-то ударилось о пол комнаты, легко влетев в приоткрытое окно. Царапнуло паркет, покрутившись на месте, покатилось дальше, — под зеркальный столик, на котором лежала алая помада и косметичка, стопка фотографий с Парадиза и маленькая дамская сумка, в которой всегда был тайник, — а потом остановилось прямо под нежно-бежевой софой и замерло.

А спустя ещё мгновение комнату разорвал взрыв.